Last days

I may not be alone, oh I I may have found my home I may have lost my way But what I forgot to say - If you didn`t know Is never let me go.. (U2 - Never let me go) [Ранним утром 4 апреля Кортни заявляет в полицейское управление Сиэтла о пропаже Курта, представившись по телефону его матерью Венди о`Коннор.] - Зачем ты за мной пошла, глупая, кто тебя просил? Я прочитываю этот вопрос в сокрушенном взгляде напротив. Кажется, что я стою вплотную к живой незаконченной картине. Художник бросил работу, прорисовав на белом светящемся листе лишь пронзающие холодом и укором голубые глаза, оставив овал лица, губы и волосы едва намеченными. Он ждет ответа, чуть склонив голову набок. Я с большим трудом отрываю взгляд от его глаз и отвожу немного в сторону. Лицо обрамлено кровавого цвета волосами. - Кроме тебя, у меня никого нет. И я правда хотела помочь. - Глупая.. Я обнимаю его и запускаю пальцы в почти неосязаемые волосы. Меня обдает прохладой, но, не успев поежиться, ощущаю еще больший холод, теперь уже локальный - он касается губами моего виска. Меня резко обдает мурашками и начинает трясти, будто бы я прыгнула в ноябрьский пруд. Я перестаю чувствовать ноги (или землю под ними?), глаза щиплет от подступающей влаги. Живот сводит от страха. Сделав неуверенный шаг назад, я замечаю, как на моих ладонях растекаются бордовые следы. Будто бы он не смыл краску с волос, и она испачкала мои пальцы. Будто бы после того, как художник слишком лихо нанес вокруг лица красные, вишневые и розовые мазки акварели, она стала растекаться, нарушая задуманный контур. Будто бы это кровь... Меня парализует ужас. Его кровь на моих руках? Что? - Это ты виновата. В эту же секунду он растворяется в заполняющем всё свете. С оглушительным звоном земля уходит из-под нетвердых ног, я падаю в неизвестность и.. С хрипом вдыхая через рот, я содрогаюсь всем телом и резко приподнимаюсь на локтях. Глаза на мои попытки разлепить их отвечают болезненной резью, и я смыкаю их обратно. С плеча от моего брыкания с недовольным стоном соскальзывает что-то увесистое. Чудесно: я живу с Кобейном, ночую с Кобейном, вижу Кобейна во сне. Просто чокнуться. Тем не менее, четкое осознание того, что это был всего лишь сон, успокаивает. Мое шумное дыхание постепенно утихает. - Фак.. фак, - облегченно выдыхая, я запрокидываю голову на подушку. Интересно, мне теперь каждое утро будет сниться непонятная чернуха, обрывающимися чертовыми звонками? Гребаный день сурка. Внезапно тишину нарушает зазвонивший телефон, и я вздрагиваю, под щелканье в одеревенелой шее резко поднимая голову. Вытягивая руку к прикроватной тумбочке и щуря глаза, с чертыханиями пытаюсь нащупать разрывающуюся трубку, попутно задевая и, судя по глухим звукам, роняя на пол мелкие предметы. Наконец нащупав искомое, дергаю трубку на себя. - Тридцать девятая авеню, 17-26? - Да? - чеканящий мужской бас, твердо назвавший мой адрес, резко сбрасывает с меня остатки сна. Какого черта от меня нужно? - Здравствуйте, вас беспокоит диспетчер розыскного отдела полиции Сиэтла. Дело в том, что, кхм.. Этот звонок явно не по мою душу, но тем хуже. Распахивая глаза, я резко сажусь и ошарашенно обегаю взглядом комнату. Затекшая шея, в ответ на мой динамичный кульбит, дает о себе знать тупой, но сильной болью, вызванной тем, что заснула я в не самом удобном положении, вдобавок частично примятая Куртом. - ..Мы осуществляем поиски пропавших жителей города, опрашивая и собирая информацию с граждан, живущих с ними в одном районе. Рано утром в наш отдел поступило заявление о пропаже мистера Кобейна, - на пресловутой фамилии и нелепом обращении меня невольно передергивает, - знаменитого музыканта. Ответьте, известно ли вам что-либо о его местонахождении? Возможно, вы видели его где-то в окрестности? Лихорадочно соображая, какой дать ответ, я с замиранием сердца оборачиваюсь на просыпающегося Курта. Поймав мой взгляд и, видимо, прочитав в них испуг, он резко меняется в лице. Та сонная беззаботность, что воцарялась во время дремы, вмиг уступает место встревоженности. - Алло? Мисс Уэйд? - звучание моей фамилии* мигом возвращает к диалогу. Черт, такая оплошность в виде молчания была слишком рискованной. - Так что, вы не видели мистера Курта Кобейна в последние двое суток? - Эм. Нет, не видела, - я вкладываю все силы в то, чтобы эти простые слова звучали как можно убедительнее и тверже, хоть и голос едва не дает предательскую слабину. Да уж, в окрестности не видела, зато вижу сейчас в своей кровати. Чудесно, я говорю полную ложь структурам. - Ладно. Если вы заметите его в каком-либо месте, сообщите нам. Прошу вас, это серьезно. Сейчас продиктую номер для связи, - на фоне безэмоционального баса слышится шорох офисных бумаг. Отодвинув к шее нижний конец трубки, глубоко и неровно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Ясное дело, что Курта я уже не сдам. - Вы записываете? - интонация превращает вопрос в не терпящее возражений требование, и машинально меня подчиняет. - Да, сейчас. Я поднимаю с пола бесполезный ежедневник и ручку и кладу его раскрытым на дрожащие колени. Стараясь игнорировать неровное дыхание и резь в одеревенелых шейных мышцах, коряво записываю диктуемые цифры. Зачем я это делаю, если уже решилась ни при каких обстоятельствах не выдавать Кобейна? Не знаю. Диспетчер напоследок произносит что-то дежурное в духе "Прошу прощения за беспокойство в такой час", но его слова почти проходят мимо моих ушей. Я кладу трубку. В комнате воцаряется гнетущая тишина. - Твою. Мать... Отбросив ежедневник, подтягиваю к груди колени и обнимаю их ослабевшими от тревоги руками. Мой потерянный взгляд застревает на телефоне. Вот он, наш проводник. Он свел меня с Куртом - он же, судя по всему, и разведет. Наш проводник из запертой комнаты в неотвратимую реальность. Реальность, в которой многочисленные конторы созваниваются друг с другом, наводят справки. Копы, розыскные частники, детективы, родственники. Ведется охота на одного-единственного человека. Сколько еще он сможет играть в невидимку, вовлекая в заговор своего моноспектакля? При том, что у всех этих структур я практически на ладони. Они знают мое имя, фамилию, номер телефона. Они знают, где я живу. Они могут приехать сюда хоть сейчас, если мой ответ показался им неубедительным. Только теперь становится понятно, что значит этот розыск, и какими проблемами может обернуться для меня. Опасения насчет того, что утреннее пробуждение города разрушит наш с Куртом обороняющийся мирок, постепенно оправдываются. Вероятно, все это рухнет. Если не через час, то через день. Факт, что Курт не может здесь долго оставаться, остается фактом. Куда ему деваться? В конце концов, если через пару недель поиска его сочли бы мертвым, ему пришлось бы всю оставшуюся жизнь вообще не высовываться на улицу, иначе появление стало бы сенсацией и разошлось по всем желтым заголовкам. А это он ненавидит, как я поняла, до трясучки. Да и о чем я, какая пара недель? Столько нам и не вынести. Я обреченно утыкаюсь лбом в коленки. В шее тут же появляется резь, заставляющая поморщиться, но быстро утихает. Долго ли я смогу покрывать Курта и выдерживать нервотрепку с розыском и его наркотическими приходами, что для меня совершенно дико? Какими последствиями для меня обернется такого рода пособничество? Выдержит ли все это и так расшатанная годами - и последними сутками - психика? Не знаю. Еще сон этот дурной.. к чему это? А может, мне вообще все снится? Бесконечно долгий сумасшедший сон. Круг разомкнется, когда я случайно стукнусь обо что-нибудь, и все вернется на свои места. Проснусь около двенадцати, как обычно, поставлю чайник. Накину потрепанный кардиган, выпью кофе и приготовлю скудный обед. После него - на улицу. Бороздить лесной массив под музыку в плеере или шататься по оживленным авеню с торговыми центрами и летними верандами кафе, где посреди толпы еще сильнее ощущается одиночество. Вернувшись, буду лежать с книгой. К ночи, возможно, пойду в бар на подмогу к Эл. Все будет так, как и было изо дня в день. В конце концов, раньше я так и жила. А сон этот буду вспоминать: отчасти как кошмар, отчасти.. с печалью. Потому что хотя бы в нем встретила такого человека. Жаль только, что сон этот может испариться из памяти, как и десятки предыдущих. Когда я читала о подобных переворотах в книгах, то и подумать не могла, что такое случится и со мной. Прошли всего сутки, а моя привычная жизнь уже кажется чужой и далекой. Будто я сама себе только что в мыслях рассказала историю человека, которого больше нет. Господи. Оглянувшись через плечо, кошусь на сгорбившегося Кобейна. Он сидит по-турецки, подпирая поникшую голову уставленными в колени руками. Прядь светлых волос упала на его мертвецки бледное лицо, но он, игнорируя ее, невидящим взглядом буравит покрывало. Ему не нужно пересказывать разговор - думаю, он все понял сам. Видно, что мыслями он теперь очень далеко отсюда. Вынырнув в реальность, я замечаю, что Курт напряженно смотрит не на покрывало, а на раскрытый на номере диспетчера блокнот. Он перехватывает мой взгляд, и в его, недоверчивом и опасливом, я прочитываю немой вопрос. Во мне промелькивает раздражение. Наверное, единственная вещь в мой адрес, способная действительно вывести из себя - это недоверие. Конечно, давай я буду ввязываться по уши в твою темную ситуацию, а ты - меня подозревать. Я от тебя глаз оторвать не могу, а ты разводишь паранойю... Блестяще. - Не сдам я тебя, успокойся, - раздраженно выдыхая, захлопываю ежедневник и бросаю на тумбочку. Не долетев до цели, он тихо приземляется на пол. Помедлив, Кобейн закрывает глаза и утыкается лбом в мое плечо. Я на каком-то автопилоте отнимаю ладонь от коленей, чтоб пройтись ею по светлым волосам, но как только касаюсь его шеи, Курт шумно выдыхает и отстраняется. Нахмурившись, музыкант поднимается с кровати и не оглядываясь выходит из комнаты. Дверь громко захлопывается. Я невольно вздрагиваю. Звук неприятно отдается в и так раскалывающейся голове. Оставшись одна в комнате, растягиваюсь на кровати и устремляю взор в квадрат окна. Серое, еще не рассветшее небо льет в комнату тусклый холодный свет. Кажется, будто происходящее превратило меня в один оголенный нерв: и возникшая тяга к Курту, и тревога и раздражение из-за бессилия, и страх перед будущим, и самочувствие, как с тяжелого похмелья. "Мы осуществляем поиски пропавших.. нам поступило заявление.. известно ли вам..". Это тупик. В конечном счете, все бессмысленно - и ночные поездки украдкой, и попытки не попадаться никому на глаза. Двое сумасшедших просто не могут одурачить десятки полицейских, свидетелей, сыщиков - кто там еще? Не могут, как ни старайся. Даже история Бонни и Клайда рано или поздно закончилась трагедией. Но как выйти из ситуации, из которой выхода нет? Только если ее игнорировать. А для начала, в любом случае, поправить самочувствие алкоголем и заодно устроить небольшой побег от сгущающихся событий. Иначе я съеду с катушек. Не испытывая никакого облегчения от этих гениальных идей, я поднимаюсь с кровати. В глазах стремительно темнеет, что вынуждает на полминуты задержаться у двери. Пройдя коридор, оказываюсь на залитой мутной синевой кухне. Курт отрешенно сидит за столом, подпирая кулаком голову и буравя глазами обои напротив. В его взгляде появилось что-то холодное и неприятное. Спустя пару секунд разглядывания до меня доходит. Его зрачки стали почти незаметными точками. Спасибо гребаному валиуму, видимо. На миг появляется желание тыкнуть его в бок, но я тут же оставляю эту затею, невесело припоминая, какая реакция последовала за моим прикосновением - даже его попыткой - пару минут назад. Может, это тоже из-за гребаных таблеток? Но зачем они, если овладевают сознанием и поведением? Вспомнив, что Курт за каким-то чертом засунул выпивку в холодильник, достаю оттуда небольшую непрозрачную бутылку. На стекле бликует ярко-золотистая этикетка с черными буквами. - Оу, я и не поняла, что это ром. Спасибо, - пока я обегаю глазами надписи типа "В лучших кубинских традициях", "Осторожно, легковоспламеняющийся напиток" и "Повышенной крепости - до 75%", с удивлением отмечая, что это чуть ли не вдвое крепче водки, музыкант молча закуривает и выпускает в воздух тяжелый клуб дыма. Ну конечно. А потом я недоумеваю, с чего у меня так раскалывается голова. В этом доме никто и никогда не курил. Я ищу взглядом стаканы, но вдруг останавливаюсь. А точно ли мне нужно пить? Я ведь вряд ли остановлюсь, как это часто бывало. А потом придется снова резко останавливать собственный запой, сменяя его воздержанием в пару месяцев, как сейчас. Стоит ли его срывать? Но с другой стороны, не так уж и важно, что со мной будет дальше. Тем более, повод выпить сейчас как никогда весомый. Не помешало бы слегка снять напряжение и усталость. Пользы от них все равно нет. Вдобавок, возможно, мне станет легче сносить и все последующие повороты гребаных событий. А они, сдается мне, еще будут. Помнится, Керуак писал, что после алкоголя мир вокруг становится чуть смазанным и восхитительным. Так вот - восхитительным, может, и не становится, но смазанным - это точно. Чистых стаканов в поле зрения не обнаруживается, и мне ничего не остается, кроме как заняться мытьем посуды. Смывая пену с тарелок, я оглядываюсь на светловолосую макушку, худую спину и подрагивающую руку, что подносит к губам тлеющую сигарету. Курт выглядит еще замкнутее, чем вчера. С того момента, как мы встали, он не сказал ни слова. Видимо, его лихо перемкнул утренний звонок. Наверняка он сам сейчас задумался о том, что затеял войну, которая заранее проиграна. Если дело дошло до розыска, и насчет Кобейна начали активно работать - просто так все не разрешится. Его глаза бессмысленно и мрачно смотрят в стену мимо меня, бледная кожа кажется холодной и бескровной. Я охватываю взглядом его впалые щеки, потрепанные волосы.. все, что сначала вызывало сочувствие, сейчас вызывает скорее неприятие. От него веет болезненностью и чудовищной усталостью, которая приумножает мою. Я с тревогой вспоминаю о диспетчерах. Они сидят в душных офисных комнатах, обзванивают знакомых пропавшего, вытягивая из них сведения, сообщают друг другу, проверяют адреса, ищут зацепки.. И ведь найдут. А что, если Курт все же сам во всем виноват? Затеял обреченный на провал побег от прежней жизни, еще и меня ввязал в эту бессмысленную авантюру. Может, все можно было решить другим путем? Нужно было понимать, что все не так просто. Что просто так из города не пропадают, тем более известные персоны. Что это наведет шумиху. Чем он думал, когда сбегал?.. Допустим, ему это удалось, отчасти благодаря мне. Но что дальше? Я сжимаю челюсти и с усилием выдыхаю, пытаясь подавить царапающее внутри раздражение на Кобейна. Оно не исчезает, а молчание Курта его только подпитывает. Если ты строишь новые грандиозные планы по обдуриванию всего Сиэтла, то будь добр, поделись. Раз уж я теперь сообщник. Встревоженный и разбитый попаданием в заговор. Я пускаю в сознание надежду, что скоро жизнь как-нибудь наладится и можно будет банально отоспаться, но тут отметаю глупую мысль. Как наладится? Разве он сможет спустя еще пару дней покоя мирно сдаться в руки полиции с женой и продолжить обычную мирскую жизнь? Он не сможет вернуться. Все, что происходит сейчас - точка невозврата. Не наладится... Я намыливаю и ополаскиваю несколько тарелок, помещая их на сушилку. И все же, что за молчанка? - Сэндвичи будешь? - я оглядываюсь на него, пытаясь придать словам безэмоциональный будничный тон. - Мне ничего не нужно, - огрызается он, не оборачиваясь и будто злясь, что я к нему пристаю. Чем я не угодила? Что за дерьмо? - Ясно, отлично, - я возвращаюсь к посуде. Мои движения стали резкими, а мыльная пена от губки, которой я натираю пластиковый контейнер, разлетаются в стороны. - Что, твою мать, "ясно"? Мне сейчас до сраных сэндвичей?! - хлопнув по столу, музыкант поворачивается ко мне. Ничего себе, вот это уже грубо. Какие разительные перемены. Так, Эбби, спокойнее, держи себя в руках... Но разум затуманивается порывом злобы, и я, опершись на край раковины, резко разворачиваюсь к Курту. - Скажи мне, какого черта ты грубишь? Что я сделала не так? Я, что ли, заварила всю кашу? - Я не хочу сейчас отвечать на вопросы, я должен побыть один, чтобы меня никто не трогал. - А для чего ты тогда здесь? Ну давай, - я резко развожу руками, - уходи и отсюда, я же тоже враг. Интересно, куда ты пойдешь? - Спасибо, капитан очевидность! А то я без тебя не знаю, во что встрял. Жаль, что на самом деле я так и не нашел понимания. Зато обретаю разборки, что и так у меня в печенках сидят, - как ошпаренный, он отшвыривает пепельницу и подскакивает со стула, чем заставляет в испуге замереть на полсекунды. - А то, что я чувствую, тебя вообще не волнует, да? То есть ты считаешь, что я просто так впустила тебя к себе, просто так вру структурам, просто так терплю твои наркоприходы? Думаешь, мне легко ввязываться в заведомо проигранную войну, которую ты же и устроил? - на этих словах в его озлобленном лице что-то меняется, что я на миг уже сама начинаю опасаться за сказанное. - Что ты еще хочешь от меня? - А ты что от меня хочешь?! Я ничего не должен тебе. Я уже мертвец, ты что, не понимаешь, не видишь? Так посмотри же, - его голос надламывается, он театрально разводит руки и делает шаг вперед, вынуждая попятиться. Меня обдает волной холода, как будто он действительно исходит от Кобейна. Жутко. - Псих чертов. Меня от тебя трясет, - ощущая стремительно накатившие слезы, рывком закрываю смеситель и бросаюсь в коридор. Обессиленно сев на пол и прислонившись к стене комнаты, вытягиваю ноги и касаюсь обоев макушкой. В носу щекочет, а перед глазами все плывет из-за выступающих на них влаги, и я зажмуриваюсь. Я не знаю, что думать. Либо его клинит от таблеток и прочих веществ, либо мы коллективно бессознательно решили выместить тревогу агрессией в адрес друг друга. Либо он просто не испытывает никакой благодарности и симпатии, а я начинаю надумывать лишнего. Последний вариант, отчего-то, обиднее всего. Возможно, это главная причина, по которой я вспылила, лишь почувствовав холодность, и это самое дерьмовое. Хотя грубить в мой адрес в любом случае не стоило. Черт бы его побрал. Слева от меня половица выдает тихий скрип. Кобейн проходит в комнату и бесшумно опускается на корточки рядом со мной. Он несколько раз тяжело и медленно вдыхает и выдыхает, видимо, подбирая слова. - Прости. - Просто "прости"? Кобейн, да пошел ты. На кой мне твои извинения? - бросаю я с нервным смехом, не поднимая на него взор. Вправду, зачем? Как будто от них все вмиг станет беззаботно и просто. Курт снова вздыхает, и вокруг нависает гнетущая пауза. - Я просто.. мне.. не следовало срываться на тебя без повода. Из себя я вышел еще после звонка. Мне сейчас очень дерьмово удается думать о других. - Да уж. А я.. безумно устала. Эта бессонная ночь, это непривычное нарушение моего одиночества, эти нервы и гребаное чувство, что за мной теперь следят. Мне страшно из-за того, что происходит вокруг, мне страшно из-за того, что происходит со мной. Мой голос надламывается, и я неожиданно шумно всхлипываю. Курт поднимается и подает мне руку, я встаю вслед за ним. Не отпуская руки, он притягивает меня к себе, и я оказываюсь в его объятиях, утыкаясь лбом в его плечо. Необъяснимым образом это прикосновение выключает мой внутренний тумблер раздражения. - Мне так хочется, чтобы все это просто прекратилось, чтобы эта западня исчезла. Но я понимаю, что так не бывает. Есть, конечно, один радикальный способ, чтобы все вздохнули с облегчением, но я пока не особо его обдумывал. Я придурок, и я бешусь в полном тупике, как обиженный ребенок. Хотя сам во всем виноват. Извини, что и тебя в это все втянул. Я не знаю, что теперь будет. Я боюсь за себя, и боюсь за тебя. Извини. Я не должен был появляться в твоей жизни. - Но появился, - отстраняюсь, чтобы взглянуть в его глаза, но худые руки, сцепленные на моей пояснице, не дают мне сделать этого до конца. Наши лица оказываются близко друг к другу. Непозволительно близко. Слишком. Пульс начинает бушевать, и у меня немеет в груди. Пелена слез, которую я пытаюсь сморгнуть, мешает четко видеть его глаза, но я все равно различаю их чистую голубизну. - Если ты хочешь.. я скоро уйду и больше тебя не потревожу. Если хочешь - никогда. Я замираю и внимательно смотрю в его глаза. Сколько еще я буду помнить эту лунно-аквамариновую печаль? Мне хочется запомнить ее. Запомнить ее так, чтобы никогда не потерять, даже если он уйдет. Мне хочется запомнить его всего, заучить черты лица, обнять так, чтобы прочувствовать всем телом. И не отпускать. - Не хочу... - А я не хочу от тебя уходить, - шепчет Курт, на миг меняясь в грустной усмешке. Почему-то эти слова действуют на меня, как удар молнии. В висках уже пульсируют вены, отдавая во всю голову, и с каждым выдохом последующий вдох дается все труднее. Кобейн, умолкнув в нерешительности (или выжидании?), обегает взглядом мое лицо, чуть дольше задерживая его на губах. Я переношу вес с правой ноги на левую чуть впереди. В мой живот упирается пряжка ремня напротив. Смущение обдает тело горячей волной мандража. До ушей доносится собственное дрожащее дыхание. Я будто в пьяном бреду, хоть еще и не выпила. Я оказываюсь запертой в горящей комнате, хотя во многом сама поспособствовала этому**. Я знаю, что все точки невозврата давно остались за спиной, и теперь просто смотрю, как с глухим треском со стен валятся прогоревшие картины, от которых взмывают прощальные искры, как в стеллаже звонко лопаются почерневшие кувшины. Как золотые беспощадные языки разрушительного пламени с обоев ползут на деревянный потолок, смыкая огненные своды над моей головой, и дышать становится совсем нечем. Но мне, кроме такого конца, ничего не остается, и я отважно встречу его лицом к лицу. Я уже не буду отступать. Заводя руку на шею Кобейна, я убиваю последнее расстояние и, когда глаза рефлекторно закрываются, мягко накрываю его нижнюю губу своими. Я сама отдаю себя этому огню, я замахиваюсь пепельницей в окно.. я сама рушу все дотла. Стекло громко разбивается, и огонь со всех углов с ревом устремляется вперед. Он захлестывает меня с головой, и я готова подчиниться подкашивающимся ногам, следуя примеру падающих сгоревших полотен. Сердце бешено бьется, занимаясь огнем и разнося вскипевшую кровь по артериям. Господи, я горю.. но меня держат. Курт не отстраняется, все так же крепко смыкая руки за моей талией. Более того, когда я чуть возвращаюсь в реальные внешние ощущения, то осознаю, что он с нежностью отвечает на мой поступок тем же. Воздух становится все более горячим и вязким, и сделать вдох кажется невозможным. Все, что как-либо прикасается ко мне, в том числе и сбивчивое дыхание на губах, вызывает болезненные, но приятные ощущения. Своего рода мазохизм. Осторожно, чтобы не ослабить объятие на себе, поднимаю руку и мягко запускаю в тонкие пшеничные волосы снова приникая к губам напротив. Я вновь почти перестаю дышать, растворяясь в теплом и счастливом чувстве слияния. Все остальное вокруг перестает быть ощутимым, слышимым, видимым, и даже имеющим какое-либо значение. Огонь, отвлекаясь на выжигание подоконника и оконных рам, понемногу отступает, и я больше не чувствую ни страха, ни боли. Мне уже нравится, как он омывает мою кожу горячими волнами. Стихия поглотила меня, но разве я не добилась того, чего хотела на самом деле? Разве не я сделала шаг навстречу? Вопрос только в том, поступила ли я правильно? И как это отразится на.. Полезшие мысли обливают мое садомазохичное самосожжение ледяной водой, и мне приходится нехотя возвращаться в реальность. Разум вновь берет свое. Прерывая поцелуй, я отстраняюсь, на что Курт приоткрывает глаза. Смущаясь от зрительного контакта, обнимаю его за плечи и прижимаюсь виском к колючей щеке. - Черт. Не должно ведь так быть, - мой голос звучит прибитым и надтреснутым, - не имею я права доламывать твои отношения с.. - Да неважно, - ненавязчиво перебивает он. - Ничто уже не имеет значения. - А это - тоже? - невесело усмехаюсь, намекая на происходящее. Он долго выдыхает, видимо, пытаясь собраться с мыслями, и опускает голову, упираясь подбородком мне в плечо. - Может быть, только это сейчас и важно. В ответ я неровно вздыхаю и закусываю губу, все еще пытаясь успокоиться. Слегка размыкая объятия, отчего окутывающее тепло ослабевает, Кобейн тянется к радиомагнитофону за моей спиной. Тишину разбавляет негромкая мелодичная песня. Но сейчас я даже не могу вслушаться, оглушенная, словно тоже под веществами. Мне приходится признать, что тоже проиграла войну, только свою личную. Войну с чувством, здравым смыслом и собой. Никаких вопросов, все ясно***. Докатились. Я так боюсь сильно привязаться, и сама же делаю для этого все возможное. - Ты ведь все равно уйдешь?.. - Я не знаю. Я мягко сжимаю в пальцах шерстяной бежевый кардиган на его спине, косясь снова расплывающимся взором на пол. Стоило ли проходить точку невозврата, поддавшись чувствам? И что за этим последует? Я шмыгаю заложенным носом. Курт берет меня за плечи и плавно отодвигает от себя. - Зато точно знаю, что вот этого, - он стирает с моего лица влажные дорожки, - я совсем не стою, поверь. Не надо. Пожалуйста. Глубоко вздохнув и стыдливо опустив взгляд, снова утыкаюсь в Кобейна, и он крепко обвивает мои плечи. Слух пронзает протяжный проигрыш на гармошке. Точно, это же старина Нил Янг. - Its better to burn out, than to fade away, - Курт почти шепотом вторит нотам, - my my, hey hey.. - он начинает медленно поворачиваться вокруг своей оси, будто вынуждая делать то же самое. "The king is gone but he's not forgotten This is the story of a Johnny Rotten It's better to burn out than it is to rust The king is gone but he's not forgotten..." Вырисовывается вялое подобие танца, и мы медленно переминаемся под музыку, умудряясь не наступать друг другу на ноги. Когда тревожный рифф сменяют первые ноты финального гармонного вступления, Кобейн берет мою руку и, чуть отставляя ее в сторону, раскачивается сильнее. Мы набираем темп, кружась посередине комнаты. Это понемногу отвлекает от безнадежных мыслей, и я слабо усмехаюсь. Просто полное безумие. - И все-таки, думаю, нужно выпить. - Соглашусь. Где стаканы? Я принесу. - На сушилке над раковиной. Бросив в ответ "окей", Кобейн размыкает объятия и уходит. На пороге он оглядывается, и мы обмениваемся смущенными взглядами. Стерев с глаз остатки слез, провожаю ими светловолосую макушку и провожу ладонью по отчего-то горячему, как при лихорадке, лбу. Песня кончается, и звучит бодрая заставка радиоволны. Я устало сажусь на диван. - В Сиэтле - восемь часов утра, - бархатный и четкий голос с радио заставляет вздрогнуть. Это самое долгое утро в моей жизни. Что будет днем - страшно и думать. Обстоятельства сильнее нас, хотя бы потому, что выходов из них не видно. Остается только вместе плыть по алкогольному течению, продолжая созерцать безумное артхаусное кино с нашим участием. Издав протяжный стон, я растягиваюсь вдоль подушек.

Мы вдвоем в комнате. Не было прошлого. Не было будущего. Только яркое, глубокое ощущение единственности этого мгновения в настоящем. (с) Миранда Грей

*Wade - "преодолевать". Немного говорящих фамилий, аки в пьесах. ** Здесь и далее курсивом - отсылка-заимствование кульминационной сцены из фильма "1408" ***Кто читал "Цветы для Элджернона", наверняка помнит фразу ГГ про Алису, заканчивающую важную главу: "Никаких вопросов. Все ясно. Я ее люблю". ****Из той же книги.