Last days

Florence and the Machine (также писалось под Ludovico Einaudi, Hole - Old Age и Radiohead - Karma Police) No light, no light in your bright blue eyes I never knew daylight сould be so violent A revelation in the light of day You can't choose what stays and what fades away And I'd do anything To make you stay... Сев за кухонный стол и облокотившись на его ровную поверхность, перевожу дыхание и с напавшей дремой закрываю глаза, чтобы заодно прочувствовать каждую частицу атмосферы этого странно сложившегося вечера, отложить его в памяти не только зрительными образами. Теперь, расслабив веки и подперев словно отяжелевшую голову правой рукой, можно полностью отдаться во власть своих дум и ощущений. Левой же ладонью, лишенной всяческого напряжения, я едва чувствую горячую кружку какао на столе, источающую с паром приятные аромат и тепло. Немного раздражая слух, в большом радиоприемнике на холодильнике появляются скрежещущие шумы и потрескивания, что возвещают о вступлении станции, да и всего Сиэтла, в новые сутки. Циферблаты города пробивают одну минуту первого, когда скрипящий шум радиоволны вдруг сменяется плавной и мелодичной "Down in a Hole" [песня Alice in Chains], которую я узнаю с первых нот. Поддаваясь музыке, вселяющей легкую тоску и умиротворение, сознание далеко относит меня, в те годы, когда я была маленькой. Новые сутки... Помню, какой шквал восторгов я испытывала в детстве, просто глядя на электронные часы каждый раз, когда удавалось лечь после полуночи. Помню, как радостно вопила, поймав миг, когда цифры 23:59 обнулялись, и число в дате, сияющей зеленым на дисплее, увеличивалось на единицу; помню, как такая встреча была праздником, особенно если новые сутки приходились на первый день каникул. С годами это развлечение напрочь забылось, ушло из жизни, как и дом моего детства. Да и, что уж там, - и электроника, и поздние засыпания стали настолько обыденными и привычными, что я об этом даже и не задумывалась. Позабыла, перестала замечать такие мелочи, которые в детстве вызывали восторг. Да, времена меняются... И даже сейчас, впервые за много времени обратив внимание на этот момент наступления очередных суток, я не ощущаю в себе никакого эмоционального отклика на это, только что свершившееся, маленькое событие. Хотя, может, это потому, что сейчас меня гораздо больше остального колышет другое - этот новый день я встречаю не в одиночестве. Теперь мне не важно, как - важно, с кем. Волны музыки, переплетаясь со смутными воспоминаниями, плавно окутывают и вводят в еще больший транс. Медленно выдохнув и слегка сгорбив спину, я чувствую, как мое тело, словно обмякая, становится бессильным. Полусознательное, приятно апатичное состояние забирает меня в свои надежные крепкие объятия. Тело осоловело, разум окунулся в дрему, но все еще может рождать ненавязчивые мысли. Бывает, в таком состоянии творческим людям приходят интересные идеи, когда расслабленное сознание подкидывает неожиданные образы. Кстати, о творческих: не открывая глаз, но отвлекаясь от кончающейся песни и туманных ощущений, краем уха слышу, как в комнате тихо копошится Курт. Мысленно проговорив "пусть делает, что хочет", ловлю себя на мысли, что воспринимаю его чуть ли не близким человеком, во всех смыслах закрывая глаза на то, чем он занимается в моем жилище. Бывает же такое, Господи! Это на самом деле так здорово - делить свое жилище с почти что родственной душой, так непривычно - быть не одной, так странно - хотеть оставить все так, как есть сейчас.. так печально - понимать, что в любую минуту может прийти пора расстаться. Он просто уедет, и все произошедшее станет восприниматься, как странный сон, который мы оба будем видеть через стекло прошлого, а потом, может, и вовсе не вспоминать. Но если так, то я должна ценить такое внезапно обрушившееся на мои плечи сосуществование, если оно важно для меня. Чуть шаркающие шаги, то утихающие, то вновь различимые, дают понять, что второй, пусть даже не постоянный, обитатель этого пристанища в задумчивости снует по комнате. Одурманенное дремой воображение, разыгравшееся перед закрытыми веками, рисует странные картины, превращая неясную человеческую фигуру в медленно-медленно движущийся маятник, такой же размытый. Влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо... Шаги ненадолго затихают, будто Курт останавливается в неуверенности, но скоро возобновляются и становятся ближе. - Чего это они их крутят? - вырывая из круга мыслей, вдруг раздается в паре метров от меня, из-за чего я почти подскакиваю на месте и открываю сонные глаза, тут же сощурив их от освещения. Кобейн, до груди высунувшись в проем полуоткрытой двери, косится на приемник, откуда доносится плод трудов длинноволосых гитаристов. Пока я пожимаю плечами, мне вспоминается интервью из одного журнала, где он заявляет, что с презрением относится к этой группе. - Сегодня у их бывшего басиста день рождения, - лениво отвечаю я, - может, и поэтому. - Может. Слушай, тут такое дело.. - опустив взгляд, нерешительно начинает Кобейн, словно прячась за кухонной дверью, - поскольку я не у себя дома, то должен обговаривать такие, кхм, вещи. - Ты про что? Если спать ложишься, располагайся на диване, - встав и протиснувшись между Куртом и проемом, я направляюсь к этому месту для сна, дабы убрать с него свой рюкзак. - Да нет, не в этом дело, мне бы.. в общем, мне нужно.. ну, эм, у тебя есть шприц? - он, пройдя за мной вглубь комнаты, на миг поднимает глаза, но тут же отводит. Почти спросив наивное "тебе для чего?", я осознаю, что он хочет сделать, и осекаюсь. Да, теперь я не знаю, что ответить, хотя сама в этом виновата. Надо было учитывать, что вообще-то связываюсь с наркоманом - человеком, вызывающим у меня необъяснимый страх. - Э-эм, - по-детски растерявшись от понимания того, на черта ему сдался этот предмет медицины, я замираю с рюкзаком в руках, - но ты же.. - Был чист, пока шли концерты. Да и не начал бы опять. Но последние две недели - это чертов ад. Я не могу не прибегать к этому, когда чувствую, что стою уже на грани нервного срыва, - прислонившись к проему, он упирается в стену сникшим взором. - Ты же знаешь, ругань с Корт и копами, эта чертова интервенция, которая любого бы выбесила, телефонные скандалы, клиника, рискованная покупка ружья... Я бы стал законченным психопатом, если не отключался бы по вечерам от всей этой нервотрепки. - Да, я все понимаю. От меня ты что хочешь?.. - впадая в волнение и говоря почти что шепотом, я судорожно выдыхаю. Курт тяжело вздыхает, продлевая молчание. - Шприц, - наконец так же тихо произносит он, вызывая у меня горькую усмешку. - Возьми в аптечке над холодильником.. - махнув рукой и ответив безразличным тоном, бросаю рюкзак на пол и, усевшись на боковушку дивана, отворачиваюсь к окну. А что еще я могу сделать?.. Настроение, кажется, ухудшается с каждой минутой. Я не знаю, почему весь день даже не задумывалась об этой части его жизни, не знаю, что изменилось сейчас, но понимаю, что что-то точно пошатнулось - не только в атмосфере, но и моем отношении к Кобейну. Гревшая душу радость вечера исчезла, покинув пределы и дома, и памяти - сейчас все шутки, улыбки и слова кажутся просто странным, глупым сном. Я осталась наедине с настоящим - настоящим, которое, кажется, впервые за весь день воспринимается трезво, без приятных иллюзий. Теперь текущая ситуация осознается остро, без прикрас - мне, на самом деле все так же одинокой, предстоит прожить эту гребанную ночь в компании наркомана с забитой проблемами головой. Черт знает, что он может выкинуть, как он ведет себя под героином... Но становится мне страшно не столько за себя, сколько за него. Передернув плечами от неприятных мыслей, перевожу взгляд с подвески в руках, открепившейся от рюкзака, на то, что происходит за плечом. Курт, вернувшись из кухни с ложкой и шприцом, садится на диван перед столиком и, в дополнение к взятому, выкладывает на него зажигалку и плотно сложенный четырехугольник из фольги. - Никогда, слышишь? Никогда не пробуй эту дрянь, - видимо, для пущей убедительности он вскидывает на меня глаза. Предпочтя не пересекаться с ним взглядом, молча отворачиваю голову к окну. Я всегда считала, что, даже если человек не находится круглые сутки под кайфом, не говорит о зависимости и сопутствующих вещах, он все равно остается наркоманом. Разве можно такому доверять? Разве можно верить его словам, сказанным в порыве настроения, принимать за чуть ли не родного человека, быть с ним в четырех стенах? На что вообще можно надеяться, когда он в любой момент может отстраниться пеленой наркотиков или вообще встать и уйти, оставив после себя, как мусор, подробности своей жизни? Шуршание открываемой упаковки шприца и шелест фольги за моей спиной прекращаются, уступая полной тишине, зависшей в воздухе. Я слегка оборачиваюсь - медленно и осторожно, боясь увидеть что-то страшное для себя. Развернув фольгу и склонившись над ней, Курт настороженно рассматривает ее порошкообразное содержимое, неодобрительно сдвинув брови. Оглядев жутковатый натюрморт - зажигалка, ложка, шприц и порошок на фольге, я чувствую, как к горлу подкатывает давящий страх, усугубляющийся медицинским запахом, от которого мне почему-то дурнеет еще с детства. - Он какой-то.. сомнительный. А лимон у тебя есть? - он поворачивает голову в мою сторону, поднимая вопрошающий взор. - Я не знаю, разбирайся сам.. - потупив взгляд, я вздыхаю и отворачиваюсь. Наверно, в моей голове никогда не уложится то, что человек может зависеть от шприца, хотя в случае с Кобейном это и не совсем так. Многократное чирканье зажигалкой заставляет меня снова обернуться. Кобейн, уже закатав рукав шерстяного бежевого кардигана и оголив тощую руку, держит ей ложку, а второй раздраженно делает попытки зажечь под ней огонь. Какие худые руки... - Можно, да? Я все рассказанное, считай, заново пережил, - оправдывается он, не отрывая глаз от зажигалки. Бегая глазами с его лица на ложку, с ложки на шприц, со шприца на вены на бледных руках, я чувствую, как мне становится все хуже. Внутри начинает ныть невыразимая, смешанная с отвращением печаль. - У меня же нет права тебе это запрещать, хочешь губить жизнь - дело твое. Только без меня, пожалуйста... - мой голос надламывается, и я, выкинув подвеску из рук и загородив глаза одной из них, чуть ли не выбегаю из комнаты, прежде, чем Кобейн успевает что-то возразить. Закрывшись в ванной и пустив в раковину большой напор воды из крана, чтобы не слышать ничего, творящегося в квартире, сажусь на стиральную машину и прислоняюсь к стене, прижимая руки к закрытым глазам. Перемешавшиеся внутри чувства отвращения, страха, нахлынувшего уныния и жалости, точно в химической реакции, выделяют свой результат щиплющими глаза слезами, часть которых, кажется, уже выходит наружу, размывая зрение. Опустив веки, я фокусируюсь на ощущениях: живот неприятно тянет, кости онемевших рук будто ноют, тело подрагивает от мелкой дрожи. И все это, по сути, из-за Кобейна - в гостей доигрались, черт подери. Хотя почему я виню его, если буча заварена не им? Кто предложил встречу, совершенно не думая о том, как справляться с этим человеком? Я ведь могла не вести его к себе в дом, а просто попрощаться и перенести общение на будущее. Могла хоть немного послушать разум, а не чувства, и не сближаться с ним, посчитав за близкого друга. Не пришлось бы огорчаться, бояться, разочаровываться и уж тем более запираться в туалете. И когда-то я зарекалась не судить людей своими мнениями и словами - почему теперь отошла от этого? Невозможно знать, как он переживает все последние невзгоды. Может, у него действительно нет другого выхода, кроме как сбегать от проблем к героину. Наверняка в этом есть какой-то смысл, по крайней мере, пока проблемы с пропажей и разводом не разрешаются. С другой стороны, само ничего не успокоится, он должен понимать, что ему нужно обдумывать и воплощать меры для решения, а не увиливать от ситуации, надеясь на то, что все разрешится само. Причем из-за моего гостеприимства эта пропажа теперь может надолго затянуться, а ведь его с каждым днем будут искать все усерднее. Но, Господи, как же это глупо - запираться в собственном доме от человека, которого ты сама же к себе и пригласила, и еще ругаться, что он делает что-то не так. А ведь ему наверняка не лучше, чем мне. Наверно, он надеялся, что я пойму его во всем, а я просто оставляю его одного в чужом доме. Я-то, черт возьми, что творю... От мыслей меня отвлекают приближающиеся шаги. Спустя несколько секунд дверь чуть дергается в попытке открытия, но из-за щеколды отшатывается обратно к проему. За ней раздается тяжелый вздох. - Ну слушай, я так не могу. Ты чего ушла? Я и так себя виноватым чувствую, теперь еще и за это буду... - уставившись на дверную ручку, я замираю и, чтобы не выдать, почти затаиваю затрудненное от слез дыхание. - Эй, ты как там, все нормально? - в ответ сквозь сомкнутые губы выдавливаю подобие "угу". - Ладно, если не хочешь смотреть, то не заходи еще минуту, окей? А я уйду на кухню, чтобы в комнате не мусорить, - раздается по ту сторону двери. Когда шаги стихают, я, хоть и немного успокоившись, снова погружаюсь в свои мысли и чувства, теребя коробок спичек в руках перед своим задумчивым взором. * * * Открыв глаза и с удивлением отметив, что я умудрилась задремать, минут двадцать не меняя позы, встаю, немного разминаюсь и решаю выйти из собственноручно устроенного заточения. Со скрипом отодвинув щеколду, открываю дверь и оказываюсь в темной прихожей. - Курт? - громко окликаю я, потирая глаза, побаливающие после сна и слез. Не отзывается - заснул уже, наверно... - Спишь? - заглядываю в комнату, слабо освещенную настольной лампой на тумбочке, и спрашиваю уже тихо, чтобы не разбудить, но сталкиваюсь взглядом с пустующим диваном. Может, под кайфом ему пришла идея, что нужно делать ноги и ехать мириться с Кортни? Но не могла же я даже через дрему не услышать захлопывание входной двери. Включаю свет в прихожей и вижу на тумбе пачку сигарет. "Странно, вряд ли он забыл бы их взять", - проскальзывает у меня в голове. Значит, он копошится на кухне - конечно, ведь очень умно обчищать запасы холодильника, чья владелица в это время забаррикадировалась в ванной. Вспомнив откуда-то фразу "от героина пробивает на сладкое", уверенно направляюсь в сторону кухни, где до сих пор не горит свет, но витает странный, неизвестный мне химически-землистый запах. - Курицу не ешь, это для уличной кош.. - обрываю просьбу на полуслове, увидев на полу очертания тела Курта, лежащего головой к окну. Это еще что за... - Эй, - нагнувшись к нему, я несильно тормошу полностью расслабленное плечо, хотя сердцем уже чую неладное. Отскочив к стене и нервно ударив ладонью по кнопке выключателя, расположенного в щели за стеллажом, прищуриваюсь от заполонившего комнату света и присаживаюсь рядом с музыкантом. Проскользнув взглядом по оголенному предплечью с багровой отметиной от укола и заметив пустой шприц, зажатый в ладони второй руки, я мгновенно осознаю происходящее, точнее, произошедшее, и тут же поддаюсь смешению испуга и злости. - Кобейн, урод чертов! - позабыв о всяком смущении, дрожащими руками хлопаю по слегка колючим, покрасневшим, но прохладным щекам, в надежде привести в сознание. Я не отдаю себе отчета, охватываемая очень странным чувством, когда хочется спасти жизнь человеку и одновременно врезать ему в порыве своей злости. Сквозь испуг все же решив, что первое дело куда важнее, последнее желание сдерживаю, хоть и по-прежнему не могу унять кипящую внутри агрессию. - Мать твою, вот идиот... - перехожу на быстрый шепот, наклоняясь к его голове и внешней стороной ладони стирая тонкую алую линию, выступившую под его носом. Я едва замечаю, как от страха и всего этого зрелища глаза начинают слезиться. Оставив всю свою брезгливость и взяв из расслабленной ладони Курта холодный корпус использованного шприца, с ненавистью швыряю его за себя. - Боже, что же делать, - к ненависти примешивается душащая паника, что заставляет неровно и часто дышать. Пока в мыслях отрывочно всплывают газетные предостерегающие памятки про наркоманию, которые в конкретной ситуации не имеют никакого смысла, я нервно поджимаю губы и озираюсь по сторонам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь. Вколоть воду с солью? Не факт, что поможет, да и сделать человеку укол в вену точно выше моих сил и психики. Ошалело бегающий по различным предметам взгляд, ищущий решения, падает на узкий острый нож. Сделать трахеотомию? Нда уж, Эб, отличная идея - распороть человеку горло, при этом не зная, что делать дальше. Позвонить в скорую? Вскакиваю и направляюсь ко входу в комнату, чтобы взять телефонную трубку, но останавливаюсь в проеме и оглядываюсь на Курта, чья грудная клетка слегка колышется в замедленном поверхностном дыхании. Вряд ли ему понравится, что по моей вине тайна его местоположения раскроется бригаде врачей, от которых это обязательно просочится в прессу. К тому же, они могут и не успеть. Пожалуй, придется прибегнуть к самому проверенному методу против любых отключек - живительной силе воды. Со все еще будоражащей злости несильно пнув безвольное тело в бок, что никакого результата не дало, я переступаю через него и хватаю с полки большую кастрюлю. Развернувшись и переступив к проему, на нетвердых ногах бегу в ванную, по дороге выплевывая пару гневных ругательств в адрес музыканта. Резко включаю смеситель и подставляю трехлитровую емкость под напор воды. За считанные секунды набрав жидкости почти до краев, я ухитряюсь выключить кран локтем и прибегаю обратно к полуживому Курту, по пути немного расплескивая воду. - Посмотрим, как тебе контрастный душ, наркоман чертов, - найдя в дрожащих руках силы перевернуть кастрюлю прямо над головой выключенного Кобейна, на всякий случай немного отскакиваю, чтобы не облиться самой, и сажусь в шаге от него, ставя пустую тару на пол. К счастью для этого идиота, ледяная вода оказала верную помощь - судорожно вдохнув, он резко открывает глаза и приподнимается на локтях, отплевываясь от воды, попавшей в нос и рот. Безуспешно пытаясь унять дрожащий подбородок, чувствую, как при виде этого очнувшегося музыканта внутри меня поднимается вторая волна ненависти, из-за чего я неосознанно сдвигаю брови и сжимаю челюсти. - О, черт, - слабо протягивает уже севший Курт, заправляя за ухо намокшую прядь и фокусируя взгляд на мне, - пора завязывать.. Спасибо, - он выдыхает и тянет ко мне руки, чтобы приобнять за плечи. Наклонившись к нему, что он считает за примирительный жест, я на самом деле встаю на четвереньки, чтобы подняться, чего он не видит и не понимает. - Я тебя ненавижу, - глядя прямо в его суженные зрачки и выпаливая в считанных сантиметрах от его лица, я с ненавистью, хоть как-то отверждающей дрожащий голос, твердо отчеканиваю каждое слово, после чего, выдержав взгляд, отстраняюсь и встаю на ноги. Развернувшись и выйдя за дверной проем, четко ощущаю, как мою спину прожигает провожающий взгляд задетого Кобейна. Чувствуя себя наверняка не лучше, чем он, только не физически, а морально, я опять сбегаю и ухожу в ванную - снова отсиживаться, пав жертвой своей гостеприимности. * * * - Ты ни черта не понимаешь! Может, в дозу стрихнин подмешали, - не унимается разбушевавшийся Кобейн, на нетвердых ногах догоняя меня на балконе. Оказывается, изрядное количество героина в крови хоть и донимает дрожью и зевотой, но не мешает ему проявлять агрессивность и повышать голос, начисто забывая о своем "принципиально уважительном" отношении к женскому полу. Я же, вновь выведенная из себя, не отдаю отчета в том, что почти срываюсь на крик. - Да хоть хлорку, это не меняет того, что ты ширяешься в моем доме! - Ты сама мне разрешила! - заняв проход и сложив руки, Курт оправдывается, переводя стрелки. Из-за нервов и спазмов его выворачивает кашлем, от которого тошнит и меня. Господи, когда уже все это закончится... - Я не разрешала валяться в передозе! Хочешь, чтобы я была виновата? Обойдешься, дорогой, - он перестает щуриться от головной боли и недоумевающе распахивает глаза от такого обращения, но мигом осознает саркастическую подоплеку и мрачнеет. Сделав шаг в его сторону, хватаю с подоконника зажигалку и вытаскиваю сигарету из лежащей пачки. Глупый способ отвлечься, но сейчас я сама не знаю, что творю. Отвернувшись, зажимаю ее губами, щелкаю зажигалкой, и.. невероятно противный кисло-горький вкус во рту заставляет скривиться и отдернуть руку от губ. Что-то явно пошло не так. Увидев в подтверждение этому горящий фильтр, раздраженно кидаю сигарету на улицу и облокачиваюсь на перила, надеясь, что Курт перестанет сверлить меня взглядом и уйдет. Но вскоре повисшую тишину нарушает щелканье зажигалкой. - Слушай, в мои планы не входило вгонять тебя в психоз и никотиновую зависимость, - не реагируя на мое резкое оборачивание, Кобейн бросает пачку и, глядя вдаль, флегматично затягивается, чем злит меня еще больше. Видимо, курение и правда помогает успокоиться, хотя руки его все еще дрожат. - Зато в плане себя ты все уже перевыполнил. Сбежал, нашел наркопритон и телохранителя для своей костлявой задницы, да? Иди к черту! - в гневе я нисколько не задумываюсь над тем, что это может ранить. - Не буди соседей, на весь Сиэтл горлопанишь! - сникший и задетый, он вдруг пронизывает меня холодным взглядом волчьих глаз, который я ощущаю даже в полумраке. - И не кипятись, - успокаивающий совет, за который я готова швырнуть его жалкое, ослабленное наркотой тело прямо с балкона. Правда, высота второго этажа ничего не даст. Лишь бы заняться чем-нибудь, снова хватаюсь за прямоугольную пачку, нервно выдирая вместе с нужной сигаретой еще несколько; они скатываются по подоконнику и падают на пол. Я безуспешно пытаюсь сделать две невыполнимые вещи - прикурить на ветру и сохранить при этом спокойный вид, такой же, с каким минуту назад дымил музыкант. - Передразнивать нехорошо, - поучает наблюдающий Кобейн. - Давай, подерись еще, - отвечает он на мое негодование, вспыхнувшее на лице, и с угрюмой усмешкой разворачивается в сторону комнаты. - Да пошел ты! - не сдержавшись, выкрикиваю вслед ему. - Спасибо за поддержку, - напоследок язвительно процеживает он и, покачнувшись от дурноты, уходит вглубь дома, оставляя меня наедине с черно-синим небом спящего Сиэтла. - Придурок, - снова облокотившись и резкими движениями порвав сигарету, выдыхаю и запускаю руки в волосы. Я больше так не могу... За этот безумный день мне довелось стать для него другом - сначала сочувствующим и внимательным, потом раздраженным и оставившим, почти влюбившейся девушкой, застать в опасном для жизни состоянии, вытащить из передозировки - и все это меньше, чем за сутки. С ума сойти можно. Когда я, немного успокоившись, вышла из ванной и застала в комнате Кобейна, у нас завязался тихий, отрывистый разговор. Но стоило только проскользнуть паре взаимных подколов, как все вылилось в ссору на повышенных тонах. Боже, хоть бы кто меня предупредил, что все так будет. Несмотря на то, что я как-то досидела до двух ночи, кажется, что время тянется бесконечно долго. Так паршиво мне не было еще никогда, как и никогда не было чувства, будто лимит эмоций иссякает, и пустота заполняет все внутри. Все, что я делаю, все, что чувствую, воспринимается через плотную туманную пелену. Чтобы нормально обдумать произошедшее за сегодня, нужны немалые усилия, прикладывать которые я сейчас абсолютно не способна. Наверно, так же чувствует себя человек, запившие снотворные энергетиком - тело расслаблено и хочет погрузиться в привычный для этого времени сон, но разум после пережитого просто не в состоянии спокойно уснуть. "Да пошел ты!", "Я тебя ненавижу", - пульсирующим воспоминанием отдается в голове собственный голос, искаженный дрожью и гневным хрипением. До меня начинает доходить, что я все же перегнула палку. В конце концов, ему ведь сейчас очень хреново. Если взглянуть его глазами, то, выходит, я противоречу сама себе - приглашаю в дом и раздражаюсь, что он творит привычные вещи. Но, черт, хоть я и понимаю, что погорячилась, но еще не могу затереть в памяти ту передозировку, сделать вид, что ее не было. Даже при понимании того, что Кобейн в самом факте отключки виноват только отчасти, - не могу. Оторваться от туманных размышлений мне удается только тогда, когда из-за поднявшегося ветра по рукам начинают бегать мурашки, и не спасает от этого даже надетый свитер. Пора уходить с ночного холода, но как, если в комнате сидит Курт, а у меня не осталось сил общаться с ним? Но, черт возьми! Раз уж я сама организовала всю эту историю, то должна встречаться с ее трудностями лицом к лицу, а не мерзнуть на балконе, попадая во власть невеселых дум. Неровно вздохнув у порога, вхожу в комнату и неслышно прикрываю за собой дверь. Кобейн, уже не так сильно одолеваемый кашлем, сидит у дальней боковушки дивана, сгорбившись и обхватив себя руками за живот. К счастью, он не переводит глаз с пола на меня. Стараясь и дальше не провоцировать его на это, быстро прохожу и беззвучно опускаюсь на покрывало у противоположного угла, боком к Курту. Быстрым движением пальцем выправляю вперед волосы, ранее убранные за ухо, таким своеобразным заслоном отгораживаясь от Кобейна. Никто из нас не хочет разговаривать, и в комнате воцаряется давящая безмолвность, сквозь которую несмело проступает тиканье часов. Секундная стрелка затягивает город в ночь, с каждым шагом все глубже и дальше. Отсчитав про себя сто ударов стрелки, чуть поворачиваю голову направо и вижу Курта, набросившего на лицо несколько светлых прядей. Ну-ну, закрывайся... - Когда ты уедешь? - подтянув к себе колени и упершись в них лбом, я негромко спрашиваю, безжизненным голосом будто обращаясь к пустоте. - А ты этого хочешь? - Курт безразлично отвечает вопросом на вопрос - то ли от утомления, то ли от действия героина. Судя по вновь вставшей тишине и отсутствию на мне вопрошающего взгляда, он не слишком ждет быстрого ответа. Я замираю, мысленно колеблясь между "да" и "нет". Казалось бы, несложный вопрос, подразумевающий такой же однозначный ответ, но как же сложно его дать. С одной стороны, я прекрасно понимаю, насколько утомилась эмоционально за этот бесконечно долгий день, и вряд ли смогу пережить еще и ночь под одной крышей с Куртом, после всего увиденного и сказанного. С другой.. удивляюсь сама себе, вдруг осознавая, что мою симпатию к нему не заглушили ни прием наркотиков, ни ругань, ни утрата моего доверия. Мне все так же хочется помогать ему, поддерживать, общаться и быть рядом с ним. И, кажется, только сейчас я осмеливаюсь признаться себе в том, что не хочу с ним расставаться. Не хочу коротать время в одиночестве, не хочу сходить с ума, волнуясь, удается ли ему скрываться и решать проблемы, не хочу ссориться с ним и прогонять. Не хочу. - Нет.. - чуть слышно выдаю я спустя несколько минут молчания. Я дала свой ответ настолько тихо и слабо, что не знаю, услышал ли его Курт или по-прежнему ждет, просто не желая переспрашивать. Беззвучие вновь заполняет дом, растягивая интервалы между репликами. Наверно, если продолжать так прожигать взором пол и медленно обмениваться репликами, рано или поздно у нас обоих поедет крыша. Хотя меня преследует ощущение, что она съехала уже пару часов назад. - Прости меня. Пожалуйста, - негромко произносит Кобейн. Боковым зрением я замечаю, что он поворачивает голову ко мне и переводит взор исподлобья, от которого становится неловко. Думая, что он ехидно подбивает меня на извинение, решаюсь поднять голову и взглянуть в его глаза, но, к своему удивлению, вижу в них только раскаяние. Не понимая, искренне это или нет, на миг опускаю взгляд на его бледные губы, предполагая, что сейчас они дрогнут от злой усмешки, но они все так же остаются чуть сжатыми. У меня внутри будто что-то срабатывает, и я поворачиваюсь к нему, слегка опуская голову. - И ты меня, - поднимаюсь с дивана и подхожу к Кобейну. - Мир? - спрашивает он, нерешительно протягивая руку. Кивнув, я вздыхаю и мягко беру его прохладную ладонь в свою. Наверно, это самый примиряющий жест из возможных в такой ситуации. - Мир, - чуть улыбаясь, тяну его руку на себя, так, чтобы он встал. - Что делать-то, горе ты мое луковое? - грустно усмехнувшись, успеваю задержать в объятиях ввалившегося в них музыканта. Я понятия не имею, что за магия происходит, но, наверно, его просто нельзя не любить. Притянув его к себе, забываешь обо всем, что случилось до этого. Словно ища защиты, может, и от себя, он тесно соприкасается, смыкая руки на моей спине. Из-за того, что эта взваленная вялоходящая проблема сгорбилась и положила голову на мое левое плечо, я оказываюсь чуть выше. Закрывая веки, сама не осознаю, как сгибаю в локте левую руку и, едва касаясь, осторожно, поверх острого плеча, огибаю ей шею Курта, начиная перебирать в пальцах прядь его волос, отросших до плеч. Мы оба молчим, потому что понимаем, что слова здесь излишни. Крепко обхватив его под руками, чувствую, как ноги плохо его держат, и часть его, хоть и небольшого, веса держится на мне. Чувствую, как его знобит, даже через его шерстяную кофту и рубашку. Когда он отворачивается и заходится кашлем, чувствую, как в этот момент дергается его грудь, источающая слабое тепло. Чувствую все это, но не отстраняюсь. Сейчас до меня доходит, что уже не могу его выгнать - от этого будет хуже не только ему, но и мне. Будто попав в зависимость от него, я закрыла себе обратную дорогу, предпочтя все простить этому человеку и продолжить жить с ним и его проблемами. Потеряв контроль над эмоциями и ситуацией, нужно принять, что ныне все будет складываться неизвестным мне образом. Поздно что-либо менять - я втянулась в эту историю, ступила на опасную тропу. Теперь неизвестно, что будет дальше, и пути назад нет. Но, стоя с Куртом посреди комнаты и не выпуская его из объятий, я понимаю, что меня это уже не пугает. If you live through this with me I swear that I will die for you And if you live through this with me I swear that I will die for you Live through this Live through this...