Last days

И снова POV Эбби - Мы точно всё взяли? - загружая гитару на заднее сиденье авто и усаживаясь рядом с ней, вопрошающим взглядом останавливаю суетящегося музыканта. - Вроде. Гитара, тетрадка, таблетки.. А, черт! - он ощупывает карманы джинсов, - сигареты забыл. Я мигом, окей? - напоследок бросив это скорее утверждение, чем вопрос, он быстро удаляется в сторону дома. - Ладно, я пока на воздухе постою, - бормоча себе под нос, вылезаю из заведенной машины и приседаю на ее холодный капот, скрещивая руки на груди. Поднимаю усталый взгляд от темно-графитового сырого асфальта на небо и встречаюсь им с теми же сизыми хмурыми тучами, какие висели над городом около часа назад. Единственное изменение, незначительно ускорившее затянувшийся переход ночи к утру - появление свежего ветра, отдающего влажностью асфальта. Прикрываю глаза и замираю, ощущая, как прохладные дуновения треплют пряди коротких волос, самыми длинными щекоча левое плечо, немного оголенное сползшим с него свитером с вырезом-лодочкой. - Так, сигареты взял, а вот это, - музыкант протягивает две темные бутылки, заставляя меня спохватиться и отрицательно замотать головой, - тебе в подарок. - Ох, Курт, не надо, я же алкоголик.. - Да? - не давая договорить, он удивленно поднимает на меня большие голубые глаза. - Да. Выпью - не остановлюсь, - вспоминая о пристрастии и чувствуя на себе взгляд, смущаюсь и натягиваю свитер на плечо. - Да ну, я же с тобой, - чуть улыбнувшись, он кладет бутылки на заднее сиденье. - Ладно, поехали, пока на меня колеса не подействовали, - кивнув на машину, явно гарантирующий защиту от витка алкоголизма человек садится за руль и, когда я забираюсь внутрь, трогается с места, медленно выезжая на дорогу. Поменявшись местами с гитарой, к виду и габаритам которой уже немного пообвыкла, отсаживаюсь к правому боковому стеклу и кладу гриф себе на колени. Дом Кобейнов, запомнившийся скопищем книг, гитар, винных бутылок и тетрадей, под усиливающийся гул мотора уплывает из зеркала заднего вида, сменяясь темно-графитовым намокшим бульваром. Пять часов утра, вокруг - ни души, хотя для нас это даже к лучшему. Так больше шансов остаться незамеченными. Задумчиво опускаю взгляд на тонкие, с выпирающими костяшками, длинные пальцы правой руки, удерживающей руль. На безымянном и мизинце я узнаю те самые два кольца, что заметила на столешнице комода у Курта. Оказалось, они принадлежат не Кортни. Удивительно, но что черное, что голубое Кобейну действительно чем-то подходит. Будто это часть его самого. Наверно, оберег. "Я с тобой"... Господи, знал бы он, как давно мне не говорили этих слов, даже в таком контексте. Закатав рукава свитера по локоть, прислоняюсь лбом к прохладному боковому стеклу, прикрывая все еще режущие от недосыпа глаза. Перед ними, к досаде, тут же возникает увиденное мной на балконе, когда Курт старался гитарой заглушить звон телефона. Дыша влажным воздухом под эту какофонию звуков, краем глаза замечаю, что от ветра приоткрылась дверца настенного шкафчика, висящего почти у потолка. Поворачиваюсь и закрываю её, но она упрямо отходит. Тогда я, привыкшая таким образом управляться с полуразвалившейся мебелью у себя, распахиваю её, намереваясь захлопнуть, но намерение прерывает выпавший оттуда.. пистолет. В полете задев коленку и с грохотом металла приземлившись на кафельный пол, краем дула он придавливает мне мысок кеда. Бешено забившееся от неожиданного испуга сердце уходит в пятки, и я прижимаю ладонь к губам, сдерживая восклицания, мигом пришедшие на ум. Мать его... К счастью, ничего не слыша из комнаты, музыкант все еще неистово гремит струнами - значит, у меня есть немного времени, чтобы все убрать. Быстро нагибаюсь, поднимаю увесистое холодное оружие и, стараясь даже не касаться курка, дрожащими руками беззвучно возвращаю на полку. Вдруг мелодия резко обрывается, и последовавшая в комнате возня заставляет меня оторвать взор от полки с таблетками и закопченными ложками и, тотчас захлопнув дверцу, выйти с балкона. Стараясь не выдать сбившегося дыхания и дрожи испуганности во всем теле, переступаю порог и сталкиваюсь глазами с разъярённым, сердито сжавшим губы Кобейном, за кроватью ломающим телефон. Вскоре после этого мы стали собираться, прочь оттуда. Больше там было невозможно находиться. Мы уехали, но моя личная проблема не разрешилась - я все так же привязана к человеку, у которого нет выхода, но есть наркотики, оружие и развалившаяся рок-группа. Надо же было, черт возьми, вляпаться в такое. Следуя за ним, я переступаю черту чего-то манящего и опасного, и осознание этого одновременно отпугивает и притягивает. А может, и не считать эту привязанность проблемой? Сейчас приедем ко мне, успокоимся, расслабимся, насколько это возможно в такой ситуации, и все будет нормально. Тяжело и напряженно выдохнув, слабо веря своим же предположениям, отнимаю голову от стекла, глядя на дорогу. Ох, Эбби, куда ты встреваешь? Что будет за тем горизонтом, который ты открыла?.. Машина уже выехала на длинную улицу, в конце которой и стоит мой дом. Поднимаю глаза на зеркало заднего вида, сталкиваясь с волчьим взором голубых глаз, таких же холодных и таких же усталых, как вчера. Уже не задерживая взгляд на мне, он поворачивает руль налево, у нужного дома плавно выезжая на разбитую аллею и заворачивая во двор. Чувствуя небольшое головокружение, опускаю голову и смыкаю веки. Медленно проехав еще с минуту, потраченную на парковку, машина останавливается. - Все, доехали, - выдыхает музыкант, глуша двигатель и забирая сигареты с приборной панели. Пока я разлепляю режущие глаза, он выходит из авто и открывает мне дверь, вынимая гитару и освобождая выход. Подобрав с сиденья две винные бутылки и тонкую мятую тетрадь, выбираюсь из салона и, вздрогнув от холода, направляюсь к крыльцу, после чего Кобейн запирает двери машины. - Спать будешь? - интересуется он, догоняя меня с гитарой и тетрадью в руках. - Да, рубит очень. А ты? - предплечьем крепко прижимая бутылки к животу, свободной рукой вынимаю ключи из кармана и открываю белую дверь скромного жилища. Поддавшись несильному пинку мыском кеда, дверь со скрипом открывается, и я перешагиваю через порог. - Не знаю еще, - бросает Курт, тоже заходя в прихожую и вытирая ноги о придверный коврик. - Решай скорее, пока я поперек кровати не легла, - высказав шутливое предостережение, покидаю прихожую. Выйдя в главную комнату, открываю дверь с зеленым пацификом, ведущую в спальню, и прохожу внутрь. Добравшись до заветной постели, обессиленно сваливаюсь на нее спиной вниз. Неужели после сумасшедшей кавалькады последних часов я наконец-то спокойно нахожусь в своей комнате? Даже не верится. Здесь тот же простор и уют, тот же голубоватый свет, как и в комнате Курта, но все-таки намного привычнее. Смыкая слипающиеся веки, стараюсь раствориться в тишине и даже не вспоминать обо всем произошедшем за последние сутки. Но уже спустя пару минут тишина нарушается тихими шагами. Справа от меня тихо скрипит кровать, когда Кобейн садится на ее край. Не размыкая век, я вслушиваюсь в его дыхание, едва различимое в густой тишине. Пой мне еще Тихо В обратную сторону крутится магнитофон В доме темно Шорохи, скрипы Сводят с ума... Поворачиваюсь на бок и открываю глаза. Музыкант, почти в профиль сидящий с гитарой, едва слышно извлекает из ее струн нескладную цепь аккордов, которую играет, видимо, чисто из задумчивости. Но все-таки игра на гитаре даже внешне соответствует ему намного больше, чем нудное вождение автомобиля или, например, починка элементов духовки. - Сыграй что-нибудь спокойное, - тихо прошу его, запуская руку под подушку и подгибая ноги. - М-м, могу недоработанную песню, - закусив верхнюю губу, он немного разворачивается ко мне, - правда, она слишком спокойная, наверно. - Это как? - в ответ он, сильнее стискивая медиатор и глуша струны, несколько раз ударяет по ним и начинает наигрывать довольно ритмичный рифф. Слишком спокойная?.. Я непонимающе приподнимаю брови, наблюдая, как с каждым аккордом тонкие пальцы передвигаются все ближе к колкам [прим. песня - Do Re Mi]. Наконец он запевает. - If I might, and if I might, lay me down weeping, - проскулив последнее слово, он прикрывает глаза, - and if I say what is right, I might be dreaming.. Легкая улыбка окончательно сходит с лица, когда я поддаюсь печали непривычно высокого и словно ослабшего голоса. Следующие строки сливаются в сплошной тоскливый вой. Где-то в груди, будто червь, заводится тяготящее чувство безвыходности, от которого все сопротивляющееся ему тело начинает ныть. Поддаваясь ему, почти перестаю вслушиваться в слова. - And phrase from his pocket, - продолжает он бодрую мелодию, еще сильнее повышая голос, - and chains holding the wind, lifelong dream.. - слова обрывает несколько ударов по звенящим струнам. - Dre-e-e-e-e-am, Do, Re-e, Mi-i-i.. - прищуренно глядя на стену, несколько раз протягивает он высоким голосом, абсолютно не похожим на привычный, точно вкладывая в этот стон души скрытую боль и депрессивность. Кажется, Курт по-настоящему открывается только сейчас, обнажает то, каково ему на самом деле. Он не знает, что делать. Оставшийся один, апатичный, слабый, обдолбанный. Глаза начинает пощипывать от подступающей влаги и по коже пробегают мурашки. Сейчас заметно, что его пронизывающий взор снова лишен жизненного тепла, видимо, загубленного всеми переживаниями. Что едва заметно для других надламывается в человеке, когда его зеркала души становятся холодными, как умершие звезды? Как вообще можно дойти до такого?.. Курт допевает припев и ловко бегает пальцами по грифу, извлекая несколько тихих нот, после чего, прикрыв глаза и чуть запрокинув голову, играет то же самое, но уже проводя по всем струнам. Переходя в громкое и немного хаотичное соло, он неистово терзает медиатором дрожащие струны, будто вымещая на них злость и отчаяние. Столько искренности, столько эмоций... Влажная пелена застилает глаза, и я закрываю их, ощущая, как она обволакивает ресницы. Впервые за всю песню он шумно выдыхает и начинает сбавлять обороты - из смешанного звучания нижних и басовых струн остаются только последние, и снова различаются определенные ноты. Сама мелодия постепенно становится четче, но тише. Все скромнее и медленнее, еще тише, еще медленнее. Чуть различимые последние ноты... - Дальше все с начала идет, - помолчав, хрипло вздыхает музыкант. Судорожно вздыхая и открывая глаза, вижу его перед собой. То ли задумчиво, то ли стесненно, он смотрит в пол, закусив губу. - Грустно, - пытаюсь подобрать весомые слова, но это не получается, - и красиво. - Спасибо, - тихо отзываясь, он укладывает гитару под кровать и возвращается в сидячее положение, горбясь и опуская голову, из-за чего пряди волос падают по сторонам от лица. Почти безжизненного лица маленького, вызывающего жалость человека. Желание пригреть его, защитить от мира и него же вновь появляется в груди. Все еще под впечатлением от песни, переворачиваюсь на спину и кладу руки на солнечное сплетение, поднимая глаза к потолку, голубовато-серому от света. Каково это - выпустить свою судьбу из рук, сбежать ото всех, кого знаешь, привыкая ко мне и забываясь в наркотиках, депрессивных мыслях и музыке? Я даже не могу такого представить. Неужели ему не страшно?.. - Можно я тут покурю? - Будь, как дома, - отвечаю, опустив на него взор. Утихший, мертвенно бледный, словно отдавший силы песне, он запускает руку в карман и вынимает оттуда сигарету с зажигалкой. - Полежишь потом? Он молча кивает, вновь отворачиваясь, видимо, чтобы не дымить в мою сторону. А может, не дать себе обнажиться до конца, постараться замять то, что было пару минут назад.. Привыкая к тишине и все еще думая о нем, в задумчивости наблюдаю, как завитки никотинового дыма медленно устремляются к окну, рассеиваясь в холодном свете. * * * Лежа на спине и пропуская через легкие прохладный воздух комнаты, открываю глаза и пару секунд лениво оглядываю её стены, хотя мыслями нахожусь глубоко в себе, даже не вслушиваясь в смутно доносящуюся из угла "Losing my Religion", пластинку с которой Кобейн откопал в моей коллекции и вставил в проигрыватель. Странно. Вот, пожалуй, слово, которое наиболее емко описывает последние сутки, да и ощущения в моменты, когда он находится даже слишком близко. Жутко странно. Даже восприятие рассвета, первого вдоха суток, преломилось сквозь призму новой действительности и бессонницы. Странное желание - остаться в этом рассветном часу, вдвоем, в этой маленькой комнате. Хочется остановить ход времени, отойти от пропасти, приближающейся с новым днем. Он вдохнет жизнь в людей, и они понесутся по делам, задевая и сталкивая нас, пытающихся укрыться, с этого обрыва... Содрогнувшись от чуть было не одурманившей дремы, распахиваю глаза. Курт лежит на боку, прижимаясь лбом к моему правому плечу, скрытому нагретой тканью свитера, и все еще о чем-то думает, судя по едва слышному дыханию. Все выходит так, что он сбежал от привычного хода событий, словно взяв меня за руку. Увел за собой, вовлек во что-то совершенно непривычное, непонятное другим - что-то, что объединяет только нас двоих. И несмотря на все сложности и слезы, без которых эта сплоченность не обошлась, я все равно чувствую благодарность судьбе за то, что она подарила мне его, пусть даже на время. Да, без него в моей жизни такого бы точно не случилось. Только пережив все эти соприкосновения, только тесно и откровенно пообщавшись, только отдав и получив тепло, я поняла, насколько сильно мне этого не хватало. Оказалось, что я давно не испытывала ни к кому таких чувств, и чем больше за счет такого близкого общения я отхожу от одиночества, тем они сильнее. Одно из таких - необъяснимое желание быть рядом с музыкантом, чему он, к счастью, не противится. На несколько секунд замираю, пытаясь мысленно описать эмоции словами. "Trying to keep up with you, and I don`t know if I can do it"*, - едва заметно усмехаюсь совпадению и киваю, слыша эти строки скорее в голове, чем в пределах комнаты. Да уж, гиблое дело - привыкать к людям. Может, все, что я испытываю, от обыкновенного сочувствия? Хотя нет, думать так будет самообманом, ведь от простого соучастия не появились бы ни боязнь его потерять, ни желание по максимуму находиться рядом, ни странная теплая тяжесть в районе легких, заставляющая периодически вздыхать. Выходит, я действительно привязалась к нему, как говорится, сердцем и душой. В принципе, меня эта симпатия и привязанность не особо и тревожит. Хотя чертовски странно, когда впервые испытываешь к человеку что-то подобное. Правда, серьезно помешать им может новый день, а его наступление неотвратимо. И что будет происходить - неизвестно. Раньше я вставала утром и всегда знала, что делать. Хотя бы приблизительно. Сейчас же все по-другому. Это хмурое утро мы пустили на самотек, проживая, хоть и бесцельно, каждый миг, как последний. Я остро чувствую чуть ли не каждую секунду, проведенную рядом с Куртом. Может, так и надо. Может, это и есть то самое искреннее и ценящее отношение к жизни. Но меня не оставляет навязчивое ощущение, что день принесет тревогу - пусть и отступающее, но все равно сидящее где-то на подкорках. Ладно. Еще рано загадывать. Надо хотя бы до рассвета дожить без происшествий. Все еще в мыслях, опускаю взор на стену, чувствуя между век снова подступившую влагу. И все-таки, почему нельзя остановить время сейчас, когда я наконец-то не одна? Почему единственное, что можно сделать - просто не обращать внимания на все остальное и ценить текущую секунду? Почему невозможно остаться?.. - М? - Курт приподнимает голову. Видимо, последний вопрос я задала вслух. Чувствуя на себе вопросительный взгляд и поджимая губы, сомневаясь, нужно ли высказывать ему свои мысли. Но все ведь может исчезнуть уже в следующий миг, надо смелее проживать текущий.. - Будь рядом. Просто будь рядом, пока есть возможность, - тихо прошу я, глядя в его ярко-голубые глаза и заводя согнутую в локте правую руку за его голову, приглашая в объятия. Не возражая, он придвигается и кладет голову на мое плечо. Волевым усилием уняв бесконтрольно возникший жар испуга и усиленное сердцебиение, возникшие от близкого соприкосновения с ним, прикрываю глаза и набираю воздух в легкие, хотя из-за навалившейся на ключицу тяжести сделать это оказывается чуть сложнее, чем обычно. Как почувствовав, он приподнимает голову, чтобы тоже вздохнуть, и теплым выдохом проскальзывает по шее. Выдыхаю, закрываю глаза и, повернув голову направо, подбородком чуть упираюсь в светловолосую макушку. Сгибая правую руку, занятую Куртом, осторожно и нежно зарываюсь пальцами в его тонкие волосы. И все-таки это удивительно. Удивительно, что человек может стать настолько дорогим и близким в такие короткие сроки. - Никогда бы тебя не отпускала.. - шепчу я, опустив голову и неслышно вдохнув приятный запах его волос. Не знаю, зачем я это говорю. Но на его открытость мне хочется отвечать тем же. Главное, чтобы это его не обременяло. - Со мной же сложно, - так же тихо, точно боясь отпугнуть тепло и застывшее в этом тепле время, возражает музыкант, подрагивая то ли от слабости, то ли от озноба. Оспорить его слова мне нечем, потому уступаю место жадно обволакивающей тишине. Спустя несколько секунд он немного опускает голову и словно сжимается в комок, подгибая ноги и прижимая руки к своим ключицам. Так и не найдя ответ, огибаю рукой его голову, осторожно касаясь пальцами теплого лба. Ладно, пусть все будет сложно - пусть так, но мы будем держаться вместе. Не знаю, ради чего, но будем. Встретились два одиночества... Курт замирает, медленно погружаясь в дрему, и его дыхание становится ровнее. Песня в проигрывателе давно отзвучала, и в повисшей тишине тело будто растворяется в тепле и долгожданном покое, его границы почти перестают ощущаться. Утопая в одолевающей сонливости, едва ощутимо касаюсь губами светловолосой макушки и утыкаюсь в нее носом. Последнее, что я могу различить, прежде чем уснуть - приятный аромат ментоловых сигарет и травяного шампуня, смешанный с чем-то еще, совершенно особенным. Запахом чистоты. Но ты пой мне еще Что я могу изменить, Направляемый собственной тенью, Давным-давно предупрежденный о том, Что, начиная обратный отсчет, Любой имеющий в доме ружье Приравнивается к Курту Кобейну, Любой умеющий читать между строк Обречен иметь в доме ружье... *"Я норовлю жить тобой, но не знаю, как долго смогу", песня R.E.M. - "Losing My Religion"