I'm a slave for you

Шум, окруживший Гермиону, все нарастал и нарастал. Он медленно смешивался в размеренный гул десятков голосов. Высоких и низких, громких и тихих, самых разных. Некоторые из ополченцев, словно дети, смеялись над изуродованными трупами, тыкали в них острыми палками. «Вы убили их, словно крысы, затаившись… Разве можно гордиться такой победой? Жалеть тут не о чем, но веселье не уместно», – подумала девушка, сжимая кулаки. Ненависть ко всем присутствующим вдруг обуяла гриффиндорку, заставила ее плотно сжать губы. «Трусы. Они все – жалкие трусы», – думала Гермиона, оглядываясь по сторонам. Для нее это не было сюрпризом. Трусость и жестокость – следствие любой тирании. Темный Лорд сам создал себе таких врагов, сам же проиграл им войну. В его голове просто не могло уложиться, что у такого благородного и праведного Гарри могут быть подлые последователи. Это суждение оказалось дорогой ошибкой. Драко как-то раз сказал, что всегда нужно думать лишь о худшем исходе, чтобы не строить больших надежд. Гермиона не знала, стоит ли ей радоваться. Она же почти смирилась со смертью Драко, еще бы месяц, чуть дольше, и его образ стерся бы из ее памяти. Трупы осматривали, выясняя, можно ли спасти хоть кого-то, а затем выносили свой вердикт. У Драко оказалось сломано несколько ребер и раздроблена правая ступня. Одна из девушек, одетая в форму сестры милосердия, сказала, что он может не выжить, слишком много времени провел под завалами. Тело Гермионы словно пронзили ножом. Дважды… «Он жив, но он умрет. Он рядом, но скоро исчезнет», – пронеслось у гриффиндорки в голове. Она так и стояла, скованная объятьями Теодора, не в силах сделать и шага. Некоторые ополченцы бросали на странную пару косые взгляды. Кто-то из девушек хмурился, понимая, что столь важный юноша занят, другие же улыбались, думая, что Гермиона рада видеть своего хозяина в таком состоянии. Никто из них не смел и подумать о том, что она может чувствовать теплые чувства к такому холодному человеку. Нотт, что долгое время работал с людьми, привык читать по их лицам эмоции, невидимые остальным. Теодор уже встречал рабынь, что привязались к своим хозяевам, точно ручные собачки… В такое время каждый из нас ищет тепла и заботы, и многие нашли их в лапах монстров. Эта извращенная форма «любви» никогда не заканчивалась ничем хорошим. Тео знал, что скоро наваждение пройдет, спадет, точно утренний туман, освобождающий место для солнца. И слизеринец страстно мечтал о том, что именно он станет для Гермионы «солнцем». Новым источником тепла. Холодок пробежал по спине Теодора. «Драко недостоин твоей любви, глупая. Разве ты не понимаешь, что он просто играл с тобой, точно с куклой? Я же не буду играть», – думал Нотт, обнимая Гермиону все крепче. В голове юноши уже появилась картина, на которой он так же крепко сжимает девушку в своих объятьях, лежа на высокой резной кровати. Совсем скоро это все кончится. Кончится! И начнется новая, полная радости жизнь с Гермионой. Девушка же не могла думать. Отвращение ко всем присутствующим смешалось с гневом. Как же легко Бог забирает что-то и возвращает обратно. Или это был не Он? Здесь виноват лишь случай? Как же легко было бы обвинить в своих бедах кого-то… Гермиона вновь вспомнила вчерашний день. Вспомнила, как она прощалась с Драко, стоя у самой двери, уверяя себя, что видит его в последний раз! И вот снова. Снова это лицо. Бледное, холодное, неподвижное… Но он же жив! Жив! Он поправится, восстановится после болезни и вновь откроет глаза, посмотрит на нее со своей идиотской ухмылкой. Сердце забилось быстрее от одной лишь мысли о том, что совсем скоро Гермиона сможет вновь услышать его хриплый голос. Но что он произнесет? Что скажет ей? «Ты отправила его на смерть. Он узнает, что ты была в сговоре с Теодором и никогда не простит тебе…» – подумала Гермиона, закусывая губу от боли. «И что с того? Что с тобой стало?» – спросила себя Гермиона. Она не знала, что же будет дальше. Куда ополчение отправит Драко, залечив его раны? На суд, а затем и в тюрьму? А, может быть, его поцелует дементор? Да, наверняка… Наверняка! Безумные мысли о побеге танцевали в мозгу девушки, заставляя кровь внутри вскипать от боли. Сомнение закралось ей в душу. Гермиона попыталась пихнуть Теодора локтем, желая кинуться к бездыханному телу слизеринца, но не смогла. Его сильные руки сжимали девушку в крепких объятьях, не давая сделать и шага. Нотт все размышлял об этом проклятом чувстве, связывающем мучителя и его жертву. Ну зачем? Зачем женщины влюбляются в черствых и холодных тиранов? Конечно, Теодору в голову не пришла мысль о бедняжке Джеки, что так долго пыталась поймать на себе его взгляд, что постоянно донимает Гермиону расспросами о целителе… Нет, он не замечал ничего, кроме Гермионы и своих собственных нужд. Власть была слишком близко. Она дразнила его, ухмылялась, не давая зацепиться за себя и кончиком пальца… Теодор знал, что стоит ему связать себя узами брака с девушкой, что так отчаянно пытается вырваться из его рук – из неофициального предводителя восстания он станет новым премьер-министром магии. Он войдет в историю как Великий Реформатор, как освободитель, как тот, кто снял оковы с магглорожденных и позволил им существовать вне тирании. Теодор поглядел на землю, куда ополченцы оттаскивают найденные под завалами трупы. Никто не нашел и куска тела Темного Лорда, что не могло не печалить каждого присутствующего. Никто не сказал этого вслух, но все знали, что только за этим и собрались вокруг этой проклятой кучи камня… Рядом с неизвестным Нотту Пожирателем преклонных лет, лежала Эвелин. На ее смуглом лице, лоснящемся на солнышке, навсегда застыла улыбка. Черное платье было залито кровью, а от ее рук не осталось ничего, кроме ошметков разодранной плоти. Покойники лежали стройным рядом. Их пустые, невидящие глаза смотрели в небо, в котором они уже не могли разглядеть ничего. Птицы вились над трупами, не решаясь спускаться вниз, чтобы полакомиться мертвечиной. Нотт отвел глаза, решив, что лучше наблюдать за живыми. Сопротивления Гермионы стали все яростнее, и Нотт понял, что еще немного, и она закричит. Некоторые из присутствующих ополченцев уже начали бросать в сторону слизеринца недоумевающие взгляды, замечая сопротивление гриффиндорки. Да, каждому в голову приходила одна и та же мысль: «Бедняжка так натерпелась от Драко, что никак не может поверить в то, что он еще жив». Жаль, что она вовсе не собиралась добивать его. Холодный ветер шевельнул полы плаща Теодора. Юноша размышлял о том, что легче было бы найти Малфоя мертвым, чем убить его сейчас. Слишком много глаз видело его еще живое, дышащее тело… Слишком много народу знает о том, что раны его не смертельны. Везучий ублюдок. Стоя перед развалинами поместья Темного Лорда, Теодор поклялся самому себе, что добьется высшей меры наказания для Драко, показательной казни. Сейчас, когда общество так озлобленно к представителям знати, провести первую казнь не составит никакого труда… «Твое счастье, что ты сможешь прожить на одну несчастную неделю дольше, чем остальные Пожиратели», – подумал Нотт, презрительно фыркнув. Юноша еще крепче прижал к себе Гермиону, стараясь успокоить ее. Нотт боялся почувствовать, что она плачет… Плачет из-за какого-то Пожирателя. – Пусти меня… – прошептала Гермиона, стараясь оттолкнуть Теодора от себя. Ее слабые руки уперлись в стальной живот юноши, стараясь избавиться от надоевшего общества. Все старания Гермионы оказались тщетны. Нотт намного сильнее гриффиндорки и не даст ей уйти. Теодор понял, что у него нет другого выхода. Он должен забрать Гермиону в убежище прямо сейчас, не медля больше ни единой минуты. Если она устроит сцену прямо тут, что же подумают остальные? Что главная помощница Гарри Поттера сошла с ума, пребывая в заточении. Этого нельзя допустить сейчас, когда власть маячит перед глазами, подобно путеводной звезде. Нотт, словно мотылек, летел к ней, не желая слушать чужие советы, не желая думать о какой-то там чести и правильности, о высшей цели и чужих нуждах. Перед глазами вновь оказались искры, искривленные силуэты людей, развалин, деревьев. Гермиона не слышала хлопка трансгрессии и не успела понять, что происходит. Через мгновенье они уже стояли посреди комнаты Нотта. Холодные каменные стены в кольцо зажимали Гермиону, не давая ей набрать полные легкие воздуха. Сердце колотилось, точно бешенное. Обида на целый мир поселилась в измученной душе Гермионы, стремясь перерасти в колкую ненависть. Обжигающую ненависть ко всем, кто пытался спасти ее из столь сладостного плена. Не выдержав, забыв о собственной гордости, Гермиона уткнулась в плечо Нотта. Горячие слезы текли по ее щекам, скатываясь на тщательно вычищенное пальто слизеринца. Теодор боялся шевельнуться, почувствовав, что тонкие пальчики гриффиндорки впились в его одежду. Он вновь почувствовал тот прилив сил, что посетил его в темном поместье Темного Лорда. – Перестань, Гермиона. Хватит… – прошептал Нотт, поглаживая ее по спутанным волосам. – Ты ведь знаешь, что он этого не стоит. Разве могла Гермиона услышать его мольбу? Перед глазами все еще был образ Малфоя, раскинувшегося на холодной земле. Гермиона никогда не была похожа на мечтательную дурочку. Она не видела ран Драко вблизи, но точно знала, что если он и переживет их лечение, то погибнет на плахе или сгниет в Азкабане, ненавидимый всеми. Гриффиндорка знала, что судьба его находится в руках юноши, что так крепко держит ее сейчас. Ощущение собственной слабости сковало язык, точно заклинание тишины. Гермиона не могла произнести ни звука, лишь всхлипывала, стараясь остановить слезы. Нотт чувствовал, что его начинает злить все это действо. В голове у юноши никак не могло уложиться, что рабыня может быть столь сильно привязана к своему господину, к своему мучителю. Как часто Теодору приходилось лечить грязнокровых рабынь? Почти постоянно. Нотт залечивал глубокие раны от ножа, ссадины от хлыста и синяки от слишком частых побоев, выслушивая оправдания, что сыпались на него градом. Истерзанные девушки частенько выгораживали собственных пленителей, уверяя Нотта в том, что не из собственного желания они обращаются с ними, как со скотом, а лишь из-за нового устройства общества… Гермиона никогда раньше не пыталась осветлить Драко в глазах Теодора. Она никогда не пыталась уверить его в том, что Малфой невиновен, что он – жертва режима. Но сейчас плачет из-за того, что он в опасной близости к смерти? Гермиона подняла руки к глазам, отдаляясь от Теодора. Тоненькие пальчики пробежались по залитым краской щекам, сметая соленые слезы. Горечь жгла горло, точно пламя разъедало сухой лес. Жестокость превратила всех магглорожденных в озлобленных, загнанных в угол зверей, готовых броситься в атаку. Той прежней Британии никогда больше не будет… На смену деспотичному режиму Темного Лорда придет режим Теодора и все останется так, как было прежде, местами поменяются лишь грязнокровки и чистокровные волшебники. Да, наверное, их не будут продавать, точно скот, но и права их значительно сократятся. Сможет ли Драко жить как раньше, попивая вино, сидя в уютном креслице напротив камина? Нет. – Тебе, что, правда его жалко? – спросил Теодор, не выдержав давящей со всех сторон тишины. Гермиона аккуратно подняла на него взгляд. Изумрудно-зеленые, точно трава в свете летнего солнышка, глаза Нотта не были злыми или пугающими. В них поселилось что-то неприятное, отталкивающее, но гриффиндорка понятия не имела, что это. Зависть? Гермиона смутилась от того, что выдала свои подлинные чувства, что показала Теодору свою нездоровую привязанность. Грязнокровка пыталась найти ответ, пыталась выкрутиться из неловкой ситуации… – Я просто боюсь трупов, – соврала Гермиона, не отводя взгляда. Нотт горько ухмыльнулся, увидев в жестах Гермионы подтверждение своей гипотезы. Она, как и многие рабыни, подхватила эту страшную болезнь: любовь к своему мучителю. Редкие «вспышки» ласки заставляют измученные души девушек тянуться к источнику сладостного забытья. Теодор до боли сжал кулаки, не отрывая колючего взгляда от гриффиндорки. Юноша заметил, что Гермиона слегка поежилась от его напора. Нотт смягчился, понимая, что Гермионе нужно помочь. – Прости. Тебе не нужно было видеть все это, – виновато произнес слизеринец, делая вид, что сочувствует Гермионе. – Поэтому я и не хотел будить тебя. – Ты не виноват, я сама с вами напросилась, – она хмыкнула, утерев глаза рукавом. – Не знаю, чего я ждала. Юноша напустил на себя холодно-заботливый вид. Он сдержанно улыбнулся Гермионе, протягивая руку. Как же Теодор хотел ударить ее, толкнуть, причинить ей боль, чтобы та очнулась от этого жуткого наваждения, отвлеклась. Ну почему мир так несправедлив? Чем хуже ты относишься к женщине, тем сильнее она привязывается к тебе… Нотт насупился, отчаянно не понимая, почему же женщины – столь странные создания – так сложны в использовании? Теодор видел любовь лишь со стороны: в фильмах и книгах о глупых барышнях, в школе, где все казалось таким ненастоящим… Мать Теодора умерла во время родов. Нотт не видел любви изнутри, в семье. В голове у слизеринца не было ни малейшего представления о том, каких отношений ждут «настоящие» женщины. Не из книг. Холодок пробежал по спине Гермионы, когда Теодор взял ее за руку. Прикосновения его казались какими-то аккуратно-грубыми, неестественными, как цветы в венке молодой покойницы. Нотт словно желал чего-то большего, но терпеливо ждал нужного момента, довольствуясь малым. Гриффиндорка старалась смущенно улыбнуться ему, показаться довольной или счастливой, но не смогла заставить себя притворяться. Гермиона вернулась в свою комнату, что находилась так близко к апартаментам Теодора. Четыре стены, окружившие ее, казались несоразмерно маленькими, если сравнивать их со стенами в опочивальне Теодора… Нотт торопливо закрыл импровизированную дверь, в последний раз взглянув на Гермиону. Ее лицо, что еще утром было слегка загорелым, стало серебристо-бледным, точно мрамор поместья Темного Лорда. Нотт вернулся к себе. Тело его безвольно упало в кресло и застыло, приняв более удобную позу. «Нельзя, чтобы она любила его! Нельзя! Это разрушит все мои планы», – думал Теодор, перебирая пальцами рукава своего пиджака. Слизеринец раньше и не догадывался о привязанностях, что питает Гермиона. Если бы только можно было достать зелье, что помогает человеку разлюбить… Есть ли такое? Холод помещения не казался Теодору таким явным, каким он был для Гермионы. Выросший в подземелье Слизерина, Нотт привык к низким температурам, как цветы привыкают к яркому солнечному свету. По жилам его тек холод, а не кровь, от того голова Теодора всегда была ясной. Слизеринец не мог с уверенностью сказать, что он любит Гермиону. Да, он считал ее красивой, необычайно умной девушкой, но союз с ней представлял для него скорее политическую выгоду… Но ведь иногда так приятно чувствовать свое превосходство над кем-то… Разве позволит Гермиона кому-то хоть на секунду представить, будто он умнее, чем она? Нет. Она всегда будет кичиться своим интеллектом, что, наверное, кому-то могло бы показаться очень неплохой чертой. Нотт не привык к тому, чтобы хоть кто-то понимал его слова, понимал его самого. «Может быть, это можно вылечить? Хоть как-то? Время лечит, но его у нас нет», – размышлял Теодор, глядя перед собой. В голове его, словно трудолюбивые пчелы, роились мысли. Стройным рядом они возникали одна за одной, неся в себе план возможного избавления от проблемы, связанной с Драко. Юноша знал, что он слишком остро нуждается в укреплении позиций, потому не рассматривал возможность отказаться от союза с Гермионой. Ему слишком нужна поддержка тех, кто собрался здесь, лишь услышав имя Великого Гарри Поттера. Теодор не знал о том, что Гермиона и сама думает о том, как бы ей решить собственные проблемы, связанные все с тем же Драко. Пока Джеки мирно посапывала в постели, Гермиона ходила взад и вперед по узкой комнатке, надеясь, что решение будет послано ей свыше. «А что если убежать? Скрыться где-нибудь… У меня же была хижина, из которой Пожиратели выволокли все мои вещи», – думала Гермиона. Решение так и не пришло, а осознание того, что нужно делать хоть что-то, продолжало мучить и без того искалеченный разум Гермионы.