I'm a slave for you

Джеки неподвижно лежала на холодной твердой кровати, бездумно смотрела в низкий каменный потолок. Она уже давно не спала, но не желала подниматься с жесткого соломенного ложа. Зачем бы? Каменные стены окружили девушку плотным кольцом, не давая спокойно дышать и мыслить. Пуффендуйка надеялась, что семнадцатый день ее рождения пройдет немного по-другому. Нет, она не рассчитывала на торт и свечи, но все же... Раньше отец Джеки заказывал небольшой столик в каком-нибудь скромном, но уютном ресторане, приглашал нескольких близких друзей и родственников. Тихое торжество казалось приятней самых пышных на свете балов. Став немного старше, пуффендуйка просила отца устроить что-то более помпезное, но успехом ее просьбы так и не увенчались. Все то же скромное торжество в кругу близких друзей поджидало ее каждый следующий год. Джеки думала, что больше не выдержит подобного «праздника», но ошиблась. Она отдала бы все на свете, лишь бы сейчас оказаться с отцом. В комнате было слишком темно и сыро. Джеки слышала лишь размеренное дыхание Гермионы, звучащее неподалеку от нее. Все остальные звуки словно не существовали вовсе, только тишина стучала в ушах, клокотала где-то в груди. Пуффендуйка вжалась в кровать, не желая думать ни о чем на свете. Как же она устала от этих жестоких, колючих мыслей о Теодоре, о школе, об отце… Джеки не могла заплакать. Она очень хотела, чтобы все горе, весь гнев, что так долго копился в ней, вышел слезной рекой, лужей распластался на каменном полу, растворившись в огромном мире. Но девушка не могла выдавить из себя ни единой слезинки. Боль скрутила живот, и Джеки подтянула к себе ноги, свернувшись, точно побитый котенок. С каждым днем ей становилось лишь хуже. Руки и ноги точно наливались свинцом, не желая совершать ни единого движения. Голова болела все сильнее, а желудок отказывался принимать даже самую мягкую пищу, исторгая ее обратно. Один лишь взгляд на еду заставлял Джеки искривиться, словно пред ней маячит что-то мерзкое, неприятное. И так каждый раз... Пуффендуйка не могла даже вспомнить, когда же она последний раз ела что-то, кроме сушеного хлеба. Живот Джеки издал неприятный рычащий звук, напоминающий вой охрипшего волка. Пуффендуйка повернула голову вбок, желая убедиться, что «зов желудка» не разбудил спящую неподалеку Гермиону. Гриффиндорка мирно посапывала, отвернувшись к стенке, и Джеки вздохнула с облегчением. В ее сердце было место для обиды на Гермиону, но пуффендуйка не могла заставить себя злиться на единственную свою подругу. Кто же она без Гермионы? Пустое место. Джеки не пыталась воображать из себя столь же важного члена общины. Девушка знала, что не живи она в одном с нею доме, Теодор не забрал бы ее к себе. Во всяком случае – не лично. К остальным рабыням, чьи хозяева оказались убиты на собрании, он послал своих людей, что не слишком-то церемонились с «освобожденными». Пуффендуйка слышала, что кто-то кричал там, в глубине коридоров… Но зачем? Зачем кричать, когда ты в безопасности каменных стен? В эту секунду Джеки и поняла, что мир, в который ее собираются протолкнуть, не тот, что был раньше. Опасность ждет за углом, стоит лишь отойти от прославленной героини восстания. Джеки грустно улыбнулась, не отрывая взгляда от холодной серой стены. «Если подумать, то я для восстания сделала ровно столько же, сколько и Гермиона. Бежала с проигранной битвы, а потом пряталась, пока меня не поймали и не отправили к Драко…» – подумала пуффендуйка. Мрак каменной комнаты разбавлял лишь тусклый огонек трех свечей. Теплый светло-оранжевый свет разливался по комнате, освещая полупустое пространство. Холодный серый камень кое-где потрескался, кое-где зарос пушистым мхом, время его не щадило. Джеки отметила про себя, что пожелала бы не видеть этого вовсе, чем знать, что поселили ее в холодной сырой пещере, спрятанной под тонной промокшей от дождя земли. Зеленые глаза пуффендуйки на мгновенье закрылись. Джеки сделала глубокий вдох, стараясь расслабить мышцы живота и унять все нарастающую боль. Она осторожно поднялась с кровати, выставив ногу вперед, чтобы не упасть. Холодный камень обжег ей ступню, но сил на то, чтобы недовольно поднять ногу, у девушки не оказалось. В неприветливом Мэноре было гораздо теплее. Добрые домовики помогали ей, когда что-то случалось со слабым девичьим здоровьем. Где они сейчас, интересно? Им же не сказали, что Драко погиб… Короткими несмелыми шажками Джеки добрела до двери. Она остановилась, глядя на танцующую на стене тень. Пламя свечи, стоявшей у самого входа, колыхалось от сквозняка, пролезшего в щель. Пуффендуйка опустила глаза и удивилась собственной смелости. Девушка отворила запертую дверь и вышла в холодный низкий коридор. В каменных стенах были проделаны неаккуратные круглые отверстия, а в них воткнули зажженные факелы. Видимо, никто не собирался задерживаться тут надолго, потому люди не думали об уюте и красоте столь мрачного местечка. Пуффендуйка не знала, куда и зачем она вышла из своей комнаты. Четыре каменные стены вдруг показались ей тесными, и Джеки заставила себя сбежать из замкнутого пространства, точно зверь, спасающийся от проворного охотника. В коридоре тени также плясали на каменных стенах, пугая прохожих. Казалось, что ничто не изменилось… Может, разве что стены теперь только две. Внезапно, сзади Джеки послышался скрип. Дверь в комнату Теодора медленно отворялась, открывая гостье свое убранство. В проходе мелькнуло уютное теплое кресло, журнальный столик рядом с ним… Пуффендуйка хотела бы разглядеть помещение получше, но в дверях уже показался Теодор. Он лениво выходил наружу, держа в руках пачку дорогих сигарет. Юноша повернул голову, закрыв за собой дверь, и застыл, встретив Джеки. Их почти одинаковые ярко-зеленые глаза встретились. В одних не было ничего, кроме усталости, другие же теплились надеждой. – Не спится? – спросил Теодор, улыбаясь. – Я просто хотела осмотреться, – пролепетала девушка, потупив взгляд. – Мы с Гермионой многое пропустили. Нотт улыбнулся своей очаровательной улыбкой и решил, что компания милой застенчивой Джеки не повредит ему. Вокруг столько проблем, столько незавершенных дел и заданий, что голова готова разорваться от их тяжести. Хоть какое-то отвлечение. Зеленые глаза Джеки ярким огнем горели в темноте, словно она была кошкой. Теодор в два больших шага стер расстояние, разделяющее его и пуффендуйку. – Составишь мне компанию? – поинтересовался Теодор, улыбаясь. Ветер, гулявший по коридору, стих. Джеки уже не слышала его утробных завываний. Гул ее сердца, бившегося о ребра, заглушил все посторонние звуки, словно барабан. Бом-бом-бом! Девушка еле заметно кивнула, встретившись глазами с Тео снова, она отвернулась. Нотт неторопливо пошел вперед, не ожидая, когда Джеки тут же последует его примеру. Ночная прохлада коснулась его идеально уложенных волос, и Теодор блаженно закрыл глаза, растворяясь в осенней безмятежности. С каждым шагом коридор, казалось, становится только светлее и светлее. Джеки увидела множество дверей, ведущих в небольшие холодные комнатки, прежде, чем Нотт довел ее до выхода из убежища. Теодор прикоснулся к небольшому отполированному камню. Стена пред ними затрещала, точно рой диких пчел, отъехала в сторону, выпуская пуффендуйку и слизеринца наружу. Ночной мороз обжег щеки Джеки. Она стыдливо улыбнулась, прикрывая мгновенно покрасневший нос. Девушка поежилась от холода, устремив взгляд куда-то вдаль. Какое красивое место выбрало ополчение… Впрочем, главным критерием их выбора едва ли был приятный пейзаж. Низкие аккуратно подстриженные деревья, чьи ветви покрывали иголки, кивали на ветру, а птицы только начали просыпаться и перелетать от одной ветки к другой, распевая утреннюю песнь. Теодор достал из пачки сигарету, но тут же опустил ее, не отрывая взгляда от Джеки, что стояла спиной к нему. Ветер играл с ее длинными светлыми волосами, заставляя их танцевать. Нотт находил девушку весьма привлекательной, но слишком наивной для столь жестокого мира. Такие, как она, не способны выжить в одиночку. Слизеринец отметил про себя, что если бы Джеки попала к другому хозяину, ей, наверняка, пришлось бы плохо. Впрочем, вряд ли Драко был лучшим или добрейшим из чистокровных волшебников. Нотт ударил по донышку пачки, вновь подхватывая одну из тех, что сама бросилась ему в руку. Слизеринец потянул воздух, сжав ее губами, после чего кончик сигареты зажегся, и легкие Теодора наполнились тягучим табачным дымом. Ночная прохлада словно растворилась, уступая место теплу, оно теперь разливалось по мышцам юноши. Только сигареты сейчас и могут успокоить его расшатанные нервы. Впрочем, возможно, что милая беседа с милой глупышкой поможет отвлечься даже лучше, чем никотин. – Ты что-то очень бледная сегодня, – произнес Теодор, выпустив полупрозрачную струйку дыма изо рта. Джеки вздрогнула всем телом, отрываясь от чарующего пейзажа. Она совершенно забыла о том, что находится не одна. Чувство ведь непривычное. Растворившись в своих мыслях, в воспоминаниях о навсегда потерянном отце, пуффендуйка обрела хрупкое, шаткое спокойствие, что так бесцеремонно прервал глупый вопрос. Откуда бы ее коже приобрести здоровый персиковый оттенок? Может быть, от того сбалансированного питания, что предлагал ей Малфой Мэнор, от «заботы» молодого хозяина, от ласкового летнего солнца? Пуффендуйка вздернула бровь, услышав его… Нотт, казалось, ничуть не был смущен своим же вопросом. Он сверлил Джеки яркими зелеными глазами, терпеливо ожидая ответа. – Да. Мне нездоровится последние дни, – призналась девушка, отводя глаза. Джеки не хотела жаловаться Теодору на недомогание. В конце концов, сейчас, когда от нее не станут требовать ничего, оно должно пройти, оставить ее в покое. Свежий воздух смешивался с сигаретным дымом, попадая в легкие пуффендуйки. Запах табака вновь напомнил ей об отце, что курил трубку, словно викторианский джентльмен. – Да? И давно это у тебя? – спросил Теодор, сверкнув зелеными глазами, точно дикий кот. – Знаешь, тут ведь у всех начинаются проблемы. Сырость и холод не способствуют оздоровлению, знаешь ли, но я делаю все, что могу. – Да, вы ведь – целитель, – зачем-то заметила она с глупой улыбкой. Девушке совершенно не хотелось обсуждать это. Болезни и недомогания, боль и страх должны были упасть с ее плеч, как только расстегнулся проклятый ошейник. Почему же эти несчастья все еще преследуют, ломая, портя жизнь, что только началась. Зачем мир так жесток к ней? Джеки не знала ответа на этот вопрос. Смерть отняла у нее мать, а Волан-де-Морт отнял ее у одинокого старого отца. Теперь и она, и он одни в этом бесконечном мире… В жестоком мире, что принадлежит сильным и смелым. Джеки понимала, что ей не на кого больше надеяться. Она корила себя за то, что оказалась слишком наивна, слишком глупа сейчас, когда все так изменилось. «Не нужно было тебе в тот день идти домой. Нужно было спрятаться в лесу с остальными. Глупая. Ты – глупая девчонка и виновата во всем сама». Как только всех эвакуировали из Хогвартса, магглорожденные, что были чуть умнее остальных, отправились прочь из Англии, чем и спасли свои жалкие шкуры. Пуффендуйка же подумала, что отец лучше всех сможет защитить ее от напастей. Отец, что совершенно ничего не знает о магическом мире. – Примерно после приема у Темного Лорда, – нехотя произнесла Джеки, разглядывая прозрачный дым. Нотт улыбнулся, вспоминая тот сладостный день. Звук музыки раздался в ушах, точно напоминание о его славном триумфе. Как же сладко было это предчувствие скорой победы, знание того, что каждый из проклятых аристократов, что собрались в том злосчастном зале – погибнет или будет вынужден отказаться от своей чудной беззаботной жизни. Теодор вспомнил и Гермиону, что он затащил в темный угол разрушенного теперь поместья. Как приятно было слушать ее стоны над своим ухом, как сладка была ее нежная кожа, эти дивные волосы… Странно, что оборотное зелье, дающее ей личину Джеки, держалось так долго. Впрочем, возможно, она приняла его прямо в зале, перед тем как встретила Теодора. Нотт не утруждал себя размышлениями о том моменте, хотя, частенько вспоминал темную комнатку, что укрыла двух влюбленных… «Двух ли? Может быть, только ты был влюблен?» – спросил себя Теодор. Юноша не желал верить в то, что питает к Гермионе столь сильные чувства, как любовь, но и не мог отрицать очевидного. Джеки, наивная маленькая Джеки, думала, что любовь – что-то гораздо более теплое и светлое, нежели простое желание. Когда она смотрела на Теодора, сердце ее замирало на пару мгновений, кровь стыла в жилах. Пуффендуйка восхищалась каждым его жестом, каждым словом, сорванным с этих губ. Джеки думала лишь о нем, Теодор думал также. Лишь о себе и своей роли. Роли лидера, роли главнокомандующего, роли Министра Магии! Чье представление о любви более реально? Теодор никогда не видел ее изнутри, лишь снаружи, в парочках, что целовались в школьном коридоре. И Джеки, и Тео росли без матери, но настоящая семья была лишь у пуффендуйки. Да, отец не мог обеспечить ее многим, но он окутал дочь любовью. Настоящей любовью, что до сих пор жива в ее памяти. Теодор же смутно помнил отца, которого потерял совсем недавно. Возможно, память о нем – ему вовсе не нужна, она лишь занимает место, отведенное для чего-то великого. – Наверное, Малфой завалил тебя работой, уходя на прием? – спросил Теодор, делая очередную затяжку. Джеки улыбнулась, вспомнив уютную комнатку, что ждала ее в Малфой Мэноре. Ей нравилось общество домовиков, нравились ночные перешептывания с Гермионой, павлины, снующие по саду, цветы, испускающие дивные ароматы. Все это нравилось ей куда больше, куда сильнее, чем свобода, что сброшена на нее, точно камень, в котором выдолблено это убежище. Пуффендуйка немного смутилась от того, что Теодор плохо помнит то время, что они вместе провели в поместье Темного Лорда. Возможно, алкоголь стер половину воспоминаний из его загруженной мыслями о свободе головы. – Нет, он взял меня с собой. Ты разве забыл? – обиженно спросила Джеки, продолжая улыбаться. – С собой? – Да, верно. Мы обе были на том приеме, просто в разных платьях. Как близнецы. Легкая улыбка искривила его губы, как только зеленые глаза Теодора встретили светящиеся радостью очи Джеки. Затем, точно слова дошли до его ушей не сразу, улыбка исчезла, словно тень, растворенная солнцем. Слизеринец непонимающе глядел перед собой, пальцами сжимая тлеющую сигарету. Мысли вновь закружились в его голове, начиная свой безумный танец. Они перемешивались, сменяли друг друга, звуча все громче и яростней. «Все сходится. Гермиона не стала вновь Гермионой потому, что это была и не она вовсе», – вдруг подумал Нотт, вспоминая тот день. Он так радовался обществу гриффиндорки, так рад был тому, что она наконец не пыталась затмить его своим интеллектом, и все это оказалось ложью… А самое страшное было в том, что никто не пытался обмануть Теодора. Он сам обманулся в своих глупых пьяных мыслях, приняв одну грязнокровую рабыню за другую. Воздух потяжелел в легких, смешиваясь с едким сигаретным дымом. Теодор неуверенно поглядел на Джеки, что стояла к нему спиной. Пуффендуйка мирно рассматривала рассвет, наслаждаясь красотой здешних мест. Девушка отрешенно глядела на солнечные блики, что играют с иглами деревьев, медленно опускаются на промерзшую за ночь землю. Пуффендуйка все думала о маленьком домике на окраине Лондона, об отце, что возможно все еще ждет ее там. Она понятия не имела, что всего пара слов, слетевших с ее губ, помогли Теодору составить диагноз ее заболевания. Нотт опустил глаза к земле, надеясь, что пара правильно заданных вопросов и детальный осмотр – помогут ему понять, что слизеринец ошибается в своих догадках. – Твоя слабость… Сопровождается чем-то еще? – неуверенно спросил Тео, надеясь на отрицательный ответ. Пуффендуйка осторожно повернулась назад, уперевшись взглядом в грудь Теодора. Она медленно вздымалась и вновь возвращалась на место. Юноша давно научился скрывать свои истинные эмоции. В конце концов, столь долгое служение Темному Лорду кого угодно превратит в профессионального актера. Либо актер, либо труп, либо сумасшедший фанатик, здесь другого выбора не дано. – Да. Иногда голова болит, и есть не могу совсем, – пролепетала Джеки, смущенно глядя пред собой. – Я похудела с тех пор. Теодор замер, точно ледяная статуя. Он до последнего думал, что все это лишь глупые совпадения, что тогда на балу он был не с Джеки, а с Гермионой… Но сейчас все стало на свои места. Нотт, не слишком просвещенный в делах любовных, не знал защитного заклинания. Он не смог избавить Джеки от возможной беременности, и вот он, результат его беспечного отношения к девушке. Вот почему она так смотрит на него, вот почему так болезненно бледна. Холод мгновенно сковал легкие Теодора. Он понял, что если вся эта история всплывет, ему не миновать презрения доброй половины сообщников. Но весь его план же может рухнуть! Из-за одной глупой ошибки, из-за лишнего бокала вина, выпитого в неподходящее время. Вместо крови по венам полилась горячая жижа, что заставила Нотта вздрогнуть, точно его грудь проткнуло копьем. Расчетливый и холодный слизеринец понял, что Джеки – его проблема. Что же могло помешать ему просто убить ее там, на холодном пустыре? Конечно же – ничего. Лишь восходящее солнце будет свидетелем страшного злодеяния. Даже если Гермиона и хватится подруги, Теодор скажет, что не следит за ней и понятия не имеет, где шастает глупая девчонка. Слизеринец аккуратно, стараясь не испугать бедную глупышку, опустил руку в карман. Он дотронулся до волшебной палочки и, собравшись с силами, сжал ее в потеющей ладони. Пуффендуйка так наивна, так беззащитна в своей бесконечной глупости… Она и крикнуть не успеет прежде, чем Теодор произнесет короткое, но смертоносное заклятье. Нотт знал, что не ответит за свое преступление, и чувство безнаказанности уже начало давить на него, подобно тяжелому грузу. Слизеринец попытался улыбнуться, изобразить дружелюбие и спокойствие, смотря на Джеки, но не смог сделать это искренне. Юноша надеялся, что сможет найти другой выход. В конце концов, убить ребенка – не проблема для него. «Джеки же даже не знает, что именно с ней случилось». Теодор понимал, что так будет лучше для них обоих. Пуффендуйка сможет сохранить собственную жизнь, не мешая жить Теодору. Разве это – не честный обмен? Нотт попытался вспомнить тот вечер, когда он сделал с девушкой то, что сделал… Она ведь сама пошла с ним, сама помогла ему любить ее в той темной комнатке. Никто не заставлял пуффендуйку раздвигать перед ним ноги, упрашивать и кричать от накатывающего удовольствия… Легкая улыбка пробежала по губам слизеринца. Его самолюбие кормила мысль о том, что девушка может быть влюблена в него, словно сумасшедшая. Скорее всего – так оно и есть. Вспомнить все те взгляды, обращенные к нему с немой мольбой, ее губы, что тянутся к его так отчаянно страстно. Теодору внезапно стало неловко от таких мыслей. Он находил Джеки милой девушкой, беззащитной, словно котенок перед коршуном. Пальцы Нотта разжались, и он выпустил палочку из рук, вновь уронив ее в карман. Нотт понял, что не хочет убивать наивную пуффендуйку, знал, что сможет найти иной способ избавиться от доказательства его вины перед ней. «Ты всегда можешь обвинить Драко в том, что это – его ребенок», – осторожно шепнуло что-то внутри. Однако, от подобной мысли пришлось очень быстро отказаться. Озлобленных людей одолевает слепая ненависть к чистокровным волшебникам, но они обязательно заметят, что волосы новорожденного будут гораздо темнее, чем у Джеки или у Драко. Нотт знал это. Чувствовал. Разве ему было плохо тогда? Рядом. Разве чувствовал он смущение или раздражение в обществе застенчивой рабыни? Нет. Ему нравился тот восторженный взгляд, в котором читалось слепое поклонение своему собеседнику. С ней он чувствовал себя таким значимым волшебником, таким великим человеком… Рядом с глупой девчонкой Теодор мог ощущать себя королем, одаренным человеком. Когда рядом стоит Гермиона, Нотт превращается в безмолвную тень, в лишнего собеседника. – Пойдем обратно. Я дам тебе лекарство, чтобы живот больше не болел. Ты только не заходи в свою комнату, чтобы не разбудить Гермиону, хорошо? – сказал Нотт, сладко улыбаясь. – Да, хорошо, – улыбнулась Джеки в ответ. Девушка пошла за Теодором, не подозревая о том, что он собирается с ней сделать, какими средствами он будет «лечить» ее недомогание. Джеки не суждено было узнать о том, что случилось с ней в тот день. Теодор Нотт стал ее кошмаром на долгие годы.