I'm a slave for you

Нотт терпеливо стоял у двери. Теодор не находил в себе сил, чтобы зайти внутрь. Он волновался, точно вновь вернулся в школу, не выучив урок перед важной контрольной. Слизеринец стоял неподвижно, но тень, отбрасываемая им, колыхалась из стороны в сторону. Слабый огонь настенных факелов танцевал, ведомый спокойным ветром, что забрел в холодные пещеры. В холодном коридоре было темно, точно под звездным небом, но Теодор хорошо знал, что утро давно наступило. Гермиона же впервые за всю свою недолгую жизнь не знала ничего, ни о чем не думала. Она беззаботно лежала в постели, не желая размышлять ни о чем на свете. Гриффиндорка продолжала спать, не видя снов. Долгожданный отдых стал ее подарком, но Теодор был вынужден прервать его. Нотт все стоял у двери, не решаясь войти. Теодор ведь еще недавно думал, что она питает к нему ответные чувства, думал, что на прощальном приеме у Темного Лорда Гермиона показала ему всю глубину ее желаний, но ошибся… Горько ошибся, спутав ее с другой. Дверь, ведущая в небольшую комнатку, отворилась, тихо скрипнув. Гермиона не повернулась на звук, не привстала с холодного ложа, не открыла плотно сомкнутых очей. Она все спала и спала, забывшись, отдаваясь сладостному отдыху, точно самому страстному на свете любовнику. Ее грудь вздымалась, делая вдох, а затем вновь опускалась, так соблазнительно, что будь рядом не он, а Драко… Теодор аккуратно шагнул внутрь комнаты, разглядывая ее скромное убранство. Да, конечно, ему, как лидеру, выделили покои получше, поинтересней. Нотт ни секунды не противился, если бы Гермиона попросилась перебраться к нему в комнату, попросилась разделить его опочивальню, его кровать, его жизнь. О, как было бы чудесно, только попроси она. Многие проблемы отошли бы на второй план. Она так прелестна, так мила, когда не выглядит излишне сильной и независимой, как обычно. Щеки гриффиндорки покрылись легким румянцем. Теодор всегда знал, что она – прекрасна, но сейчас ее красота ощущалась слишком остро. Она пронзала сердце стрелой. Теодор жадно разглядывал спящую девушку, взглядом скользя по ее обездвиженному телу. Гермиона спала в одежде, стараясь скрыться от всепоглощающего холода пещеры. Она не улыбалась во сне, но была румяна, точно девственница пред первой ночью. Нотт понял, что снится ей что-то до дрожи приятное. Его и самого сотрясло не то от холода, не от неловкости. Слизеринец все стоял чуть поодаль от кровати Гермионы, обдумывая, как сообщить новость. Теодор очень хотел бы, чтобы она обрадовалась, услышав его слова, хотел, чтобы девушка улыбнулась, обняла его, сказала: «спасибо», но что-то в голове твердило, что подобного не случится. Нет, нет… Такого никогда не случится. Ей не понравится услышанное, не понравится, Гермиона обозлится, глаза ее загорятся тем жгучим пламенем, искры в них вспыхнут, подобно далеким белым звездам. Она возненавидит Теодора, возненавидит его и всех, кто был заодно с ним. «Но это же правильно. Это будет правильно. Кровь за кровь, жизнь за жизнь», – старался убедить себя Тео, повторяя слова, что говорила недавно Чарли. Она восприняла новость холодно, почти без эмоций, не решившись состроить горестную мину. Потому ей и сообщили вперед. Девушка просила лишь о последнем свидании перед самой казнью, просила, чтобы ей разрешили увидеть своего мучителя без петли на шее, без страха в бездонных черных глазах. Все справедливо. Одни лишаются власти, другие обретают ее. Чарли знала, что сила, полученная в ходе революции, переворота – всегда будет жестока, всегда будет хуже той, что была пред ней. Она не смотрела на Теодора сквозь розовые очки. Слизеринец не казался ей свирепым защитником магглорожденных, не был для нее спасительным лучиком надежды в этом темном мире ужаса. Чарли видела в Нотте лишь очередного тирана, что стремится подмять общество под себя. Она видела, что в его зеленых, точно свежая трава глазах плещется тщеславие. Когтевранка уже встречала таких людей и раньше. Она любила читать, изучала историю магического мира, поглощая одну книгу за другой. Оказывается, что большинство успешных волшебников – магглорожденные или полукровки, скрывающие это с особым остервенением. Чарли поняла, что такие люди, как Теодор, стараются выбиться из толпы, доказать миру, что чего-то стоят, а затем упиваться собственным обманом, насмехаясь над доверчивой толпой. Когтевранка была похожа на Гермиону, но лишена ее горделивости и даже некоторой наглости. Чарли не была душой компании, не имела кучи друзей и приятелей. Девушке нравилось обитать в собственном мирке, нравилось одиночество, что так бесцеремонно украли из ее жизни. Чарли знала Симуса. Они долгое время общались, почти дружили… В последний год своего обучения, когда директором стал покойный профессор Снейп, Финниган защищал магглорожденную ученицу от нахальных слизеринцев. Вчера вечером он заглянул в комнату к когтевранке, рассказал ей о том, почему на его глазу теперь повязка, откуда эта дрожь в руках. Девушка узнала и о том, что хозяин ее – один из немногих Пожирателей, которым удалось выжить. Чарли помнила, как восприняла эту новость. Симус продолжал говорить, объясняя освобожденной рабыне, что Теодор намерен казнить всех выживших через два дня. Девушка кивала головой, но не слушала дальше. Она вспоминала лишь голос бывшего хозяина, твердивший ей, что тот никогда не причинит ей вреда. В сердце Чарли закралась жалость. Забини – падший человек, достойный лишь презрения. – Я должна увидеть его перед казнью, – внезапно заявила Чарли. Финниган остановился, замолчал, устремив единственный свой глаз на старую знакомую. Юноше всегда казалось, что в голове у Джесс слишком много мыслей, которых он никогда не поймет. Гриффиндорец чувствовал себя ответственным за ее жизнь с того самого дня, как впервые защитил ее от надменных чистокровных учеников. Симус не спорил, он просто отвел Забини в отдельную камеру, сказав тому, что его ждет очередной допрос. Гриффиндорец закрыл дверь, подозвав подругу. – Я буду у выхода, если что. Я не услышу вашу беседу, но услышу крик о помощи, – сказал Симус, отворяя дверь. – Помни о палочке. – Я справлюсь, – девушка выдавила из себя слабую успокаивающую улыбку. И вот Чарли стояла, не зная, делать ли шаг внутрь, в эту зовущую за собой пустоту. Сердце отчаянно стучало по ребрам, точно дикий зверь, попавший в клетку. Девушка не знала ничего. Она впервые почувствовала себя глупой, наконец, отважившись шагнуть во мрак. Дверь закрылась за ней, погружая комнатку в кромешную тьму, отрезая от внешнего мира. Забини сидел перед небольшим круглым столом, скованный по рукам и ногам. Конечности его оказались привязаны к стулу, а тот, в свою очередь, был выдолблен прямо в холодном мшистом камне пещеры. Глаза Забини были плотно закрыты. Он боялся смотреть на свет… «Тебе не нравится боль, да?» – с иронией подумала девушка, вспоминая все, что пришлось пережить ей самой. Чарли не знала, зачем конкретно пришла. Насладиться сменой ролей или успокоить бывшего хозяина? Сейчас, возвышаясь над скрученным пленником, вся идея «последнего разговора» казалась когтевранке импульсивной, слишком глупой и самонадеянной. – Да ты плохо выглядишь, – наконец произнесла она. Слова когтевранки, точно самый острый на свете кинжал, разрезали тишину на две половины. Блейз открыл глаза, услышав знакомый голос. Сколько прошло дней? Два, три, четыре? Казалось, что Забини не видел свою маленькую пленницу целую вечность. Тихий голосок прозвучал так близко, что Блейз хотел было протянуть руку во тьму, стараясь прикоснуться к девушке, но тщетно. Он привязан. Накрепко привязан, лишен возможности двинуться. – Птичка, ты все же пришла… – прошептал он, улыбаясь, словно безумный пациент больницы Святого Мунго. Когтевранка ничего не ответила. Она лишь достала палочку, что торжественно вручил ей Теодор, снимая с бледной шеи девушки ошейник. Молочно-белый огонек повис в воздухе, даруя комнате скудный свет, прогоняя липкую тьму пещеры. Забини щурился, но не закрывал глаза, пересиливая боль. Он пытался увидеть девушку, пытался разглядеть ее прекрасное, но уже не невинное личико. – Я не знала, что ты остался жив, – произнесла девушка. – Не повезло, правда? – Почему раньше ты никогда не говорила мне: «ты»? Это, оказывается, так приятно… – ответил Блейз, продолжая улыбаться. Тишина вновь окружила двух волшебников. Чарли пыталась не кричать, пыталась выглядеть холодно и сдержанно, не дерзить пленнику, не злорадствовать, не опускаться до уровня Пожирателей Смерти. «Я боялась и слова лишнего сказать, я боялась твоего гнева, твоего дома, даже твоих эльфов… Вот, почему», – вертелось на языке. Когтевранка смерила юношу взглядом, полным презрения. – Ты находишь силы для глупых улыбок, – горестно заметила Чарли, сделав глубокий вдох. – Они никому не нужны, уж поверь. Девушка поняла, зачем она пришла сюда. Чарли все думала о том, стоит ли сохранять надежду, думала, есть ли смысл размышлять о воссоединении с семьей… Когтевранке не хватало смелости, чтобы задать мучающий ее вопрос и получить столь долгожданный ответ. Что, если все уже потеряно? Легче упиваться мечтами, надеяться на лучшее, не ища никакого выхода из порочного лабиринта несчастий… – Я так скучал по тебе, птичка… Я думал о тебе все это время, – рассказывал Забини. – Ты ведь думала обо мне, да? – Да. Немного, – призналась когтевранка. Чарли не умела врать. Да и зачем ей? Она не переживала за жизнь бывшего господина, нет… Лишь думала о том, как именно он умер. Убили ли его осколки от взорвавшейся бомбы, или причиной смерти явились части поместья Темного Лорда, что раздавили сильное тело Забини, превратив его в кровяное пятно на земле. Ни секунды девушка не сожалела о своей «потере», но и не грустила, узнав, что он жив. Чарли решила, что это – шанс. Шанс узнать, что стало с ее семьей. Девушка уже расспросила об этом ополчение, но никто ничего не знает. – Я хотела узнать… – Как я здесь поживаю, птичка? Чудно, чудно, – перебил ее Блейз, вновь улыбнувшись, подобно сумасшедшему. Но Чарли желала узнать вовсе не это… Ей было бы одинаково все равно, лежи Пожиратель при смерти или в могиле. Он не вызывал в ее сердце тех чувств, что сам питал к славной грязнокровке. Девушка не испытывала к слизеринцу ненужных привязанностей. Ее нежное сердечко больно кольнуло грудь, когда перед глазами возник образ Забини, закованного в цепи, замученного… Но она испытала бы подобную жалость, увидев любого мученика. – Чудно. Я хотела узнать, что тебе шепнул работорговец, – произнесла Чарли, глядя юноше в глаза. – Заключая вашу сделку. Блейз мгновенно изменился в лице. Он тайно надеялся, что рабыня не видела его краткой беседы. Забини чувствовал себя виновато, но девушка словно заставила его не отводить взгляда от своего побледневшего лица. Чарли желала узнать, что случилось с ее младшим братом. С тех пор, как всех грязнокровок пленили, каждому хозяину сообщали о местонахождении всех родственников купленного раба. Обо всех родственниках, что были в базе данных. Нередко господин, приходивший за одним слугой, уходил с тремя, не желая разрывать семью. Зачем? Из жалости? Нет. Чтобы рабы питали к хозяину ту болезненную благодарность, чтобы работали усерднее и легче переносили «новую жизнь», ту, которую им так щедро вручил Великий Спаситель. – Ты хочешь узнать о ком-то конкретном? – спросил Забини. – Твои двоюродные сестры, кажется, были в… – Мой брат. Тебе что-то говорили о моем младшем брате, о Джейкобе? – перебила его Чарли. Глаза девушки горели в темноте, точно глаза дикой кошки. В них читалось нетерпение, даже испуг. Грудь когтевранки медленно вздымалась, а затем вновь опускалась на место. Если бы не эти проклятые веревки, Забини обязательно взял бы рабыню, прямо здесь, прямо на холодном каменном столе. Пусть кричит, плачет, вырывается… Он не обратит внимания, нет… Как обычно. – Его уже купил кто-то, – признался Забини, делая вид, будто плохо запомнил слова надменного продавца. На самом же деле Забини отлично знал всю правду. После того, как юноша проникся к молодой грязнокровке привязанностью, он решил «подарить» ей потерянного родственничка. Слизеринец вновь посетил тот Дом Удовольствий и подробнее узнал о судьбе младшего брата Чарли. Его продали уже давно, в самом начале «нового режима». Мальчонку двенадцати лет забрал один известный чистокровный волшебник, что экспериментировал с зельями. Блейз знал, что наносить ему визит, желая выкупить подопытного, бесполезно. Мальчик уже мертв, мертв, или искалечен столь сильно, что Чарли его не узнает. – Кто купил его? – в нетерпении спросила Чарли. – Ох, птичка, если бы я только знал, я рассказал бы тебе все, ты же понимаешь, – ласково произнес Забини. – Если ты меня развяжешь, я покажу тебе, как сильно скучал. У меня так болят руки, знаешь? Эти веревки очень жесткие. – Да мне плевать на тебя, – со злости прошептала Чарли. Девушка обещала сама себе, что будет держаться холодно, сдержанно, не будет грубить бывшему хозяину. Он же все равно умрет самой позорной смертью, на виду у многолюдной толпы. Когтевранка знала, что сказать перед концом. – Птичка… – непонимающе начал Забини. – Замолчи! Замолчи! Ты сам выбрал мне новое имя, сам! – зашипела девушка, подходя ближе. – «Чарли»… Словно кличка для собаки. Зачем ты дал мне это имя, если всегда называешь меня этим гадким… Неужели ты действительно не понимаешь, что мне наплевать на твое самочувствие? – Почему? – спросил он, стараясь подавить боль, так ярко звучащую в его осипшем надорванном голосе. Чарли на секунду замерла, не зная, что ответить, не зная, с чего бы начать. Она подумала, что юноша попросту издевается над ней, изображая интерес или прикрывая сарказм, но – нет… В его темных глазах отчетливо виднелось непонимание. Забини действительно не знал, чем мог вызвать такую неприязнь. Почему чувства господина и рабыни оказались столь противоположны, неправильны по отношению друг к другу… Слизеринец ведь и не знал о ней ничего. – Ты отнял у меня все, Блейз, все… Мое имя, тело, душу… Мою невинность, – слезы хлынули из глаз Чарли, мешая ей глядеть на бывшего хозяина, превращая его в скопище размытых водой точек. – Я просила тебя не трогать меня, просила. Ты не слушал меня… Никогда не слушал. Забини сидел, привязанный к стулу, тщетно пытаясь наклониться ближе к девушке. Он так хотел обнять ее, успокоить. Но получится ли? Юноша не сможет вернуться в то время и исправить все, не сможет. Если бы только слизеринец освободил рабыню сразу после покупки, он не сидел бы сейчас напротив нее в холодной камере надсмотрщика. Возможно, что жажда власти и сгубила его в конечном итоге. Если бы Чарли любила его хоть капельку, хоть немного… Она бы нашла выход из этих пещер. – Меня казнят? – внезапно спросил Блейз, стараясь перевести тему, стараясь избавиться от слез, стоявших в глазах собеседницы. – Я не знаю, – соврала Чарли. – Может, казнят, может – отпустят. Я знаю только, что мы никогда больше не увидимся, – устало прошептала девушка. – Зачем я вообще с тобой говорю? Ты тонешь в своих иллюзиях даже сейчас, на пороге смерти. Как глупо. Ты даже не поймешь меня. Блейз замер, услышав последнюю фразу бывшей рабыни. Он хотел подняться с места, броситься на девушку и научить ее манерам, но не мог развязать путы, не мог избавиться от них. Чарли повернулась к выходу. Еще немного, и она сорвется, она ударит бывшего господина, испытает на нем страшное заклинание. Чарли фыркнула, услышав за спиной тягучий скрип. Слизеринец пытался подняться с места, несмотря на путы, привстать с каменного стула и выкинуть что-то мерзкое, что-то так похожее на его черную душу… – Как тебя зовут, Чарли? – внезапно спросил Блейз, стараясь хоть как-то задержать девушку подле себя. – Джессика, – ответила она, нехотя произнося надоевшее ей имя. – Ты должен был знать, они пишут наши имена в чеках. – Джессика, если меня отпустят… Я обещаю, что найду тебя. Если я останусь жив, то вновь заполучу тебя, птичка, приду за тобой, я клянусь, – задыхаясь от слабости, произнес слизеринец. – Если мне сохранят жизнь, то я проведу ее вместе с тобой. Хочешь ты того или нет. – Удачи. Чарли не желала оставаться в одной комнате с Пожирателем ни секунды дольше, он не оправдал ее надежд. В ее глазах не было страха, не было ничего. Когтевранка знала, что этой угрозе не суждено сбыться, ведь смерть уже ждет Забини за углом каменного коридора. Так пусть он уйдет в мир иной, думая о ней… Чарли наплевать на его судьбу. Но вот одного ей было жаль – безвозвратно потраченного времени. Этот разговор ни на шаг не приблизил ее к потерянному брату. Ничто уже не приблизит.