Ты не один

       «нйатшриК, довирп йовт нежун енМ» — я услышал рваную фразу на незнакомом языке, холодно произнесенную безразличным женским голосом.       Все исчезло, пространство вокруг прокрутилось с бешеной скоростью, и я куда—то полетел. Тело словно рвануло вверх на трос—маневрах. Я глиссировал в пустоте, невероятно медленно падая вверх. Будто небо надо мною – поверхность воды, и я медленно всплывал с самого дна узкой улицы, из разверстой пасти чудовища. И дождь летел вверх, против всех законов физики, как будто гравитации нет. Темно—бурые мокрые крыши становились все суше и суше, словно кто—то развернул потоки дождя и отправил всю воду обратно на небо…       Ноги снова нашли опору, подошвы сапог вскользнули на шаткий водосточный желоб. Я видел ее лицо. Взгляд чужих серых глаз сталью вонзился в меня. Я видел, как она стояла, как равнодушно смотрела, убирая свою тонкую руку от моей груди.        «Мне нужен твой привод, Кирштайн…» — шепчет Анни Леонхардт и все повторяется наоборот. Ее рука, толчок, скользкая крыша, полет вниз. Я отчаянно пытался выпустить тросы и пытался за что—то схватиться. Но…       У меня забрали привод. У меня забрали жизнь.

***

      Я не знал, сколько времени прошло. Я не знал, как долго я лежал на мягкой подстилке леса и всматривался в кривые ветки деревьев, похожие на изломанные напряженные пальцы, царапающие серое небо.       Я не знал, почему рядом не было Карлы. Да, она раздражает, но я к ней привык. Но одно я знал точно – имя своего убийцы. В голове снова и снова пролетала эта картина: крыши, небо, дождь, Анни… Зачем она это сделала? Неужели цена моей жизни – долбанный привод?       Она превратила меня в ничто. Я теперь даже меньше, чем тень. Я лежу тут, подпитываемый чужими воспоминаниями, с чувством абсолютного бессилия. Может… это и есть ад? Тот самый, о котором твердили эти сектанты? Наказание за ошибки нашей жизни?       Но, как я не пытался понять и раскаяться в чем-либо, я осознавал - я все делал правильно. Меня ведь все любили. Кроме Йегера, но это, блин, его проблемы. Марко говорил, что я мог быть отличным лидером, Конни ценил меня как друга, Райнер ценил меня… Меня все уважали! Значит, я все делал правильно! Тогда за что я наказан? Кто меня судил?       Никто. Я просто в тюрьме чьего-то больного сознания, лежал, среди скрюченных деревьев, без возможности даже пошевелиться и не чувствовал ничего. Ни усталости, ни боли, только мягкую подстилку из опавших листьев под спиной и задницей.       Может, это то, о чем говорила Карла? Нам нельзя возвращаться, потому что это тратит наши силы?       Или это одна из тех тупых штуковин из книг Арлерта, о которой он мне говорил? Как же ее… «Закон сохранения энергии». Чтобы взять - надо отдать. Но у меня не было ничего, кроме меня самого. Значит… я должен буду отдавать себя, по капле, раз за разом возвращаясь. Тогда что от меня останется в итоге? Если я уже мертв, могу ли я еще раз умереть? Вряд ли. Наверное, жизнь – типа девственности. Лишиться можно только однажды.       И этого, кстати… тоже не будет со мной.       Не будет ни вздохов под одеялом, ни тепла чужого тела, ни нежной кожи, ни ее темных волос на подушке, ни дыхания, ни экстаза, ни слияния… ничего. Анни Леонхардт уничтожила взмахом руки все то, простое и жизненное, к чему я мог бы стремиться. Осталось только наблюдать за тем, как другие проживают свои жизни… без меня.       Как они там?       Тело с трудом подчинилось мне и встало. Казалось бы – я уже мертв, не должно быть ни мышечной слабости, ни головокружения… Ан нет, чертовски все заболело. Словно в заднице – огромное осиное гнездо болевых ощущений, которое я так некстати разворошил.       В этот раз разрыв дался мне легко. Наверное, эти ощущения чем-то похожи на маневрирование: рывок, короткий свободный полет и резкое торможение. Только теперь я не в городе и не в лесу, я скакнул между мирами ради того, чтобы посмотреть…       Как там Марко?       Марко нет в его постели. Слишком холодно там без меня. Он скучает, наверное, по моим рукам, по моим невинным ласкам. Странно, что мы никогда не целовались – хранили себя для девушек. Зачем? Следовало бы каждый день как следует слюнявить эту наглую конопатую мордаху до тех пор, пока он не задохнется от моих поцелуев. В отличие от Микасы, он меня действительно любил…       Я слышу это. Он что-то рассказывает Армину обо мне. Шепчет, лежа напротив, даже одеяло с подушкой свои принес. Говорит Марко, конечно же, о том, какой я классный, хороший и добрый и как жаль, что меня нет. Расскажи ему, друг, еще. Я ведь слушаю все, что ты скажешь. Каждое слово. Каждый звук срывающегося в рыдания шепота.       Пусть он тоже знает, что он потерял очень много, общаясь с этим Йегером, а не со мной. Хотя… ситуация Армина не так печальна, как у Марко. Я-то навсегда умер, а Эрена, может быть, выпустят из тюрьмы.        Хотя могут и казнить.        Нет, лучше не надо! Иначе явится сюда этот говнюк Йегер и испортит мне загробную жизнь! И, если его не будет – вам только и останется, что болтать ночами, вспоминая нас! Особенно меня!       И хорошо, если только болтать. А то, вдруг, кому из вас в голову… в светлую или темную… придет мысль о том, что болтовня – это пустое, и пора перейти к действиям. К тем самым сладким запретным движениям рук, от которых дыхание становится чаще и голова кружится. К тем самым, каким мы занимались с тобой… Я напомню тебе, Марко!       Стоило прикоснуться к округлому смуглому плечу, как Марко задрожал. Он действительно стал дышать чуть чаще, но не от возбуждения, а от холода. — Сквозняк какой-то, наверное, окно не закрыли…       Мои касания больше не приносят тепла. Они воспринимаются, как холодный ветер. Живых передергивает, когда я их трогаю. Я и сам помню это чувство – мелкая дрожь, мурашки по всей коже и противное ощущение, как будто голое тело на несколько секунд выставили прямо под мерзкий октябрьский дождь. Это длится недолго, всего пару мгновений, но и их достаточно, чтобы начать искать тепла в чужих руках. — Иди сюда.       Не стоило пугать его своим прикосновением. Марко бежит от него прямо в приветливо распахнутое одеяло Армина. Прижимается ближе, накрывается с головой и срывает с чужих губ эти интимно-болезненные выдохи. — Извини, извини пожалуйста… я не хотел этого делать, это случайно вышло, прости… Я сделал тебе больно? — Немного. Я вчера обжегся за ужином… — Прости… Я не хотел… просто случайно… может… — Марко оправдывается так, словно не коленкой по больному задел, а как минимум полноги отрезал.       Бедный мой вежливый жалостливый друг! Насколько ему, должно быть, одиноко без меня, если он льнет к этому тщедушному неудачнику Арлерту и шепчет ему то, что обычно шептал мне. — Хочешь, я подую?       Ну, уж нет! Я это так не оставлю! Я – твой лучший друг, Марко! Почему ты променял меня на этого слюнтяя? Ты не нужен ему, ни секунды не нужен! Он просто заполняет тобой пустоту, оставшуюся после ареста Йегера! Ты не нужен никому, кроме меня! Не надо дуть ему на больное, не надо утешать его, когда он плачет! Он использует тебя и твою доброту! Милый мой Марко, я никому не позволю обмануть тебя!       Никому!       Все вдруг исчезает в грохоте раскрывшихся разом окон спальни. Громыхают ставни, в помещение врывается ледяной ветер. Пыль мелкой крупой летит на дощатый пол… и я снова проваливаюсь куда-то вниз, под казармы, под город. Я не вижу ничего, кроме зеленого тумана и не слышу ничего, кроме отчаянного визга Конни. Он… видит меня?