Ты не один

— Да брось, Конни, такого не бывает!       Сквозь мутный изумрудный туман я слышу отдаленные голоса. Они доносятся будто бы из другой комнаты, из-за закрытой двери. Райнер убеждает Конни, что такого не бывает. Что мертвые – мертвы и не возвращаются, чтобы проверить, как у живых дела.       Глупый ты, Браун. Конечно, возвращаются. — Райнер, говорю тебе… — Конни все не унимается, — …он стоял рядом с Марко… Он ревновал. Я видел его лицо, он злился…       Почему-то именно в этот раз Спрингеру так важно отстоять свою точку зрения. Но, несмотря на то, что он говорит правду, остальные, наверняка, смотрят на него, как на сумасшедшего.       А вдруг нет вовсе никакого сумасшествия? Нет никакой шизофрении и всяких там алкогольных психозов? Если все то, что говорят люди из психбольниц – чистая правда и все их больные фантазии – и не фантазии вовсе? Если допустить то, что все, увиденное глазами сумасшедших – на самом деле объективная картина мира? Тогда становится понятно, почему другие люди, те, кто считает себя разумными, заперли их в психушках.       Потому что человечество не готово к откровениям тех, кто видит и чувствует больше других. Люди не готовы признать, что мир, даже в пределах стен – огромен, многогранен и красочен, поскольку не могут его осознать. Слишком узко и плоско их мышление. И бесполезно рассказывать слепцам о цвете неба. — …а если, правда, они могли бы быть здесь… что они сказали бы нам?       Многое, Бертольд. Очень многое. Если бы я мог сейчас не только слышать, но и говорить, я вряд ли бы трусливо молчал, как ты. — Конни, тебе привиделось. Ты устал, твои глаза устали смотреть на трупы и кровь, твой мозг сгенерировал образ живого, потому что действительно сложно поверить в то, что его с нами больше нет… Но знаешь, — Райнер делает паузу и выдыхает, — если бы мертвые и вправду оставались с нами, я не думаю, что Жан пошел бы сюда, ведь через стену от нас – женская спальня и Микаса, наверняка, спит в одних трусиках.       А вот это – отличная идея! Несмотря на то, что Райнер Браун - противник россказней Конни, он подал мне просто великолепную идею. Да, пожалуй, следует навестить девочек, но не в спальне, а, скажем, в душевых. — Эй! – возмущенно выкрикивает Армин.       A еще говорят, что дружбы между женщинами и мужчинами не существует. Видимо, Армин так привык видеть в Микасе друга, что уже не может воспринимать ее, как объект влечения. Глупый, она же прекрасна! — Да брось, Армин, ты бы тоже хотел сейчас оказаться там. — Будучи мертвым, посреди спящих женщин, ни одну из которых я не смогу потрогать?       Армин прав. Чертовски прав! Испортил мне всю мечту! Действительно, зачем мне толпа голых женщин, если я уже не могу ничего, кроме как смотреть на них? Но… хотя бы посмотреть. Мне и этого хватит, чтобы еще раз убедиться в ее красоте.

***

— Жан…       Голоса кадетов исчезли, будто кто-то вдруг выключил звук. Зеленый туман осел и я увидел, что лежу на горячем песке, посреди бесконечной желтой пустыни. Солнце висело низко над горизонтом, тени от барханов были длинными и вытянутыми. Закат или рассвет? — Жан, послушай, я…       Карла! Я так давно ее не видел, что почти скучал. Это она вырвала меня из моих подслушиваний и швырнула в этот золотой песок нереальности. Как ни парадоксально – но я действительно скучал по ней, ведь Карла была единственной, с кем я мог бы вести диалог.       Хотя иногда она меня бесила. — …я подумала над твоим предложением о том, чтобы увидеть тех, кого оставила там…       Какая же она красивая. Какие у нее волосы! Мягкие, нежные, чуть растрепанные от сухого пустынного ветра. Эх, будь она чуть моложе… Будь мы оба немного живее… — Я хочу увидеть своего сына. Ты его знаешь. Эрен Йегер.       Еж твою медь! Я задохнулся бы, если б дышал. И захлебнулся бы слюной, будь у меня слюна. Эта восхитительная женщина, с прекрасными глазами и летящими по ветру волосами цвета вороного крыла – мама Йегера! Как вообще… что за… нет, ну как…. Ну вот как?!       Я—то наивно полагал, что после смерти меня уже не ждут внезапные повороты в жизни, удары судьбы и все остальное. Со мной не может случиться ничего хорошего, но и не случится ничего плохого. Как же я ошибался! Жизнь после погребального костра тоже может удивлять.       Да, я чуть было не запал на мамку Йегера!       Карла ждала моего ответа, а у меня перед глазами пестрел настоящий калейдоскоп из моих же собственных мыслей, осколки живых чувств.       Красный – это любовь? Синий – разве удивление? Зеленый похож на радость? Или же это ярость, горечь и безнадега? Казалось, что сейчас я мог чувствовать одновременно все, что только можно ощущать. И радость, и боль, и горечь и, кажется, даже гордость за что-то. Внутри меня все будто бы смешалось в какой-то жуткий коктейль, и я не мог разобрать сам, что происходит сейчас с моими чувствами и что я должен испытывать на самом деле?       Я был растерян. — Я подумаю… я попробую… — только и смог пробормотать я в ответ.

***

      Это оказалось сложнее, чем все, что я делал до этого. Раньше мои «пробежки в мир живых» были обусловлены моими корыстными интересами, и я неизменно оказывался возле Марко. Может, именно он – тот, кто «держит» меня, неустанно вспоминая. Тогда почему здесь Карла? С чего моему другу вспоминать о маме Йегера? Он ведь не знал ее.       У меня не было времени размышлять над этим. Я раз за разом взмахивал руками посреди пустыни, вздымая открывшимся разрывом песок. Я пытался сосредоточиться на Эрене Йегере, на том, как он может выглядеть и где он мог бы находиться, но меня неизменно отбрасывало к…       Марко. Карла следовала за мной, но раз от раза ее взгляд становился все печальнее, когда она вновь видела кадетскую спальню или столовую, где нет Эрена. Она почему-то сама не могла увидеть своего сына, и вся ее надежда была связана со мной. — Потому что ты очень сильный, Жан – говорила Карла, — я уверена, что у тебя получится… В тебе много энергии, больше, чем во мне… Ты волевая личность, Жан.       Зеленый туман снова и снова обволакивал нас с Карлой. Мне казалось, что я бьюсь в закрытые двери, раз за разом уничтожая себя в бесплотных попытках выбить тяжелый дубовый массив. Я как будто разбивался в кровь о пустоту, все пытаясь и пытаясь увидеть Эрена Йегера.       В нашей пустыне не было понятия времени. Мне казалось, что между двумя попытками пространственного перелета проходило не больше пяти минут, но на самом деле пролетали дни. Будто мои жалкие потуги заставляли время в мире живых устремляться вперед. Вот у них завтрак и сразу же – ужин. Вот они только что встали – и тут же отбой.       А вот они стоят перед разложенными приводами и… Я задерживаюсь, пробегая взглядом по толпе. — Она…       Я вижу Анни. Почему-то я был уверен, что я отмщен. Я был уверен, что ее схватили, посадили, казнили… Но она жива, стоит, глядя впереди себя, а перед ней, на столе лежит мой привод. И рядом другие ребята: Армин, Конни, Райнер… Они не знают, кто меня убил. Они не знают, что со мной случилось и чей привод сейчас у нее. Они обмениваются короткими фразами с той, по чьей вине я сейчас не стою вместе с ними на проверке.       На меня накатывает злоба. Я дрожу, не в силах вымолвить и слова. — Жан, что-то случилось? Жан?       Карла зовет меня, но мне плевать. Обида и гнев судорогой скручивают меня, пронзают все мое естество, как будто я живой. Как будто бы мне больно. Я действительно чувствую боль, каждой частицей своего сознания. Мой убийца на свободе. Мой убийца беседует с Армином. И цена моей жизни лежит на столе.       Это мой привод, сука!       Привод на столе вздрагивает, качается с тихим скрипом и Армин, стоящий немного правее, переводит взгляд на источник шума.       Узнай его, пожалуйста, узнай! Ты же всегда обращаешь внимание на детали! Ты, конечно, слабак, но ты умный! Давай, покопайся в своей голове! Ты же помнишь тот день, когда мы с Эреном подрались в раздевалке! Ты же помнишь, что я скрипел ножиком, пытаясь вырезать на приводе свои инициалы, и это раздражало Йегера! Ты вспомнишь! Давай, напряги свою книжную башку, Арлерт! — Армин, — зовет Конни, — он тоже здесь. — Кто? – выдыхает Армин, ежась от холода. — Конь в пальто, — бурчит Райнер, — Армин ты же умный парень, ты не веришь в этот бред о призраках, да?       Армин не сводит взгляда с моего привода, помещение медленно исчезает в болотно—зеленой дымке. Он не верит в призраков, но верит своим глазам.