Бесстыжий рыжий кот

Перед отъездом удалось неплохо прогуляться с пользой для здоровья. Тэхён держал Чона за руку и молчал, в последний раз впитывая окружающую красоту, дышащую еще большей прохладой. И как бы ни хотелось, чтобы безмятежность заканчивалась, как бы ни болела душа – придется покинуть полюбившиеся сердцу просторы. ТэТэ действительно не хотел прощаться с извилистой дорожкой, с монетой темноводного озера, всегда приветливо поблескивающего под мало греющим солнцем, с домиком, чей запах навсегда останется в памяти. Здесь что-то оставалось от самого Тэхёна, нежного и заботливого, раскрывшегося как никогда, и от Чонгука, впервые услышавшего что-то вроде легкого намека на ответные чувства. Кровать заправлена, камин потушен, и только тикают неутомимо старые часы. Дом останется ждать других гостей. Тэ обвел печальным взглядом гостиную и надул губы. Гукки приобнял его за талию и горько вздохнул. - Жаль, что все когда-нибудь заканчивается, - прискорбно выдавил Тэхён. – Я бы отдохнул еще парочку недель. - Можешь остаться, если хочешь, - поддел Чон. - Будто ты позволишь, - усмехнулся рыжий, подернув плечом. - Конечно же, нет. – И он поцеловал его в висок. И Тэ знает, что с Чонгуком ему нечего бояться, что его тепло стоит тысячи каминов, что его сердце никогда не потухнет и не рассыплется в пепел. Возвращение в родные пенаты состоялось без происшествий. Однако оба знали, что еще до посадки в самолет начнут скучать по той тишине, что связывала их так по-особенному сильно. Чонгук закончил укладывать вещи по местам и отправил чемоданы в шкаф. Он уже успел съездить на работу и уладить свои некоторые дела. ТэТэ прилежно заканчивал уборку: пока хозяева отсутствовали, на мебели и полу выросла приличная прослойка белесого снежка. В своем ярком апельсиновом переднике и с веничком для пыли в руке, он плюхнулся в большое кресло и протянул ноги на журнальный столик. - Как же хорошо дома! Чонгук подал ему только что заваренный чай и спихнул ноги со столика, ставя туда десертную вазочку с пралине и сладостями, коими его щедро одарили на работе по дружбе. - Спасибо, - с улыбкой отозвался Тэ, отпив немного мятного напитка. – Успокаивает. Как там на работе? По тебе чертовски соскучились? - Да не скажи, - махнул рукой Чонгук. – Они там здорово расслабились без моего руководства, пришлось ставить всех на место. У нас выставка на носу, а мои подчиненные бездари вместо поиска спонсоров играют в «косынку» в кабинетах. - О, подчиненные – звучит великолепно, - с удовольствием подметил ТэТэ, погладив младшего по плечу как бы невзначай, успокаивая и хваля. Он очень гордится Чоном и его завидной целеустремленностью. – Мой несравненный Чонгук. Когда ты защитишь диплом, то станешь генеральным директором сети галерей, а я буду приходить в твой офис и восхищаться твоим могуществом. И мы обязательно опробуем твой рабочий стол. Я хочу как в кино: со страстью и агонией предаваться любви в месте, где может быть опасно. - Твои речи меня заводят, ты же в курсе, - Гукки метнул на рыжего тяжелый взгляд, и тот присмирел, уткнувшись носом в чашку. Возможно, эта часть его извращенной натуры и неизменна, но пусть хотя бы знает, что против лома есть прием. – И вряд ли я захочу такого высокого поста. Не сразу, по крайней мере. Тем более, я все еще лелею надежду выставить как-нибудь свои работы. И Тэхён вспомнил о завернутых в мягкие ткани картинах, покоящихся в маленькой кладовой, таких тонких и грандиозных работах, которыми восторгался Тэ, но которые были беспощадно отвергнуты Чонгуком. В том же месте хранились и ящики со всякой всячиной, инструменты, хозяйственные принадлежности – словом, все то, что никак не стоит рядом с искусством. Гукки рисовал не так часто, как хотелось бы, а в последнее время, уставая на работе, он уделял внимание творчеству еще меньше. Но в минуты отчаянного желания творца выплеснуть высокий смысл на девственное полотно, Тэхён ничем не мог оторвать его от занятия, ни своей соблазнительностью, ни взглядом и поведением стоящей куртизанки. Поглощенный беззащитным мольбертом и охваченный будоражащей идеей, Чон махал кистью и разбрасывал мазки и штрихи, выдувал из плоских уродливых очертаний объемы и вдыхал чувства. Глаза его горели непостижимым для Тэ огнем. В эти минуты ТэТэ чувствовал себя маленьким и незначительным, недостойным даже измазанных краской кончиков пальцев художника. Да, Гукки все еще художник, непризнанный, но неунывающий. И Тэхён был тем, кто лишил его не только свободного времени, но и стремлений. Не испытывать вины в таком случае – сложно. - Но ведь тебе не нравится ни одна твоя картина! - напомнил Тэ, отставляя чашку и глядя на Гукки исподлобья. – Ты же игнорируешь все, что выходит из-под твоей талантливой руки. - Потому что поначалу идея кажется мне особенной, но потом я начинаю ее ненавидеть, все становится банальщиной и пустотой. Чонгук и вправду так думает. Когда спадает ажиотаж, нарисованное предстает наивысшим кривым издевательством из всех возможных. Гукки обходит творение и под внимательным наблюдением Тэхёна делает весьма однозначный вывод: «Черти что». И его не волнует, что Тэ визжит сучкой от его полотен и ахает от эстетического оргазма, как облюбованная высокой культурой интеллигентка. - Нарисуй наш домик в Финляндии. Почему ты отказывался это сделать там, а? Негодник. Я ведь так просил! - У нас есть фотографии, - сказал Чонгук и очаровательно улыбнулся. – Этого достаточно. - Фотографии – не то же самое, что картина, - возразил Тэхён, дуясь и ерзая на месте. - Тем более, я большой поклонник твоей живописи. Мог бы для любимого и постараться, не быть букой. - Ой-ой-ой, - стал кривляться Чонгук, и рука его ловко забралась под тэхёновский передник. Тот как-то неловко выдохнул и, закусив губу, обхватил чужую ладонь. – Как насчет того, чтобы вернуть нашей кровати память? Что ни делай, а Тэхён не откажется, его уже колотит от одного осознания, что Гукки будет двигаться в нем, что он будет владеть им. Усталость? Ерунда. Все это переходящие состояния. Рыжий выгнулся навстречу, впиваясь губами в губы Чонгука, закинул руки ему на шею. Чонгук заботливо подхватил его и отнес в спальню, по которой они успели истосковаться. Пышная перина приняла их, сплетенных в объятиях, с честью. Гукки спустил поцелуи ниже, расстегивая его рубашку и цепочкой устилая их от подбородка до самого живота. Невероятная кожа, невозможные мысли. Тэхён так дико порочен в своих желаниях, но столь привлекателен, что его нельзя не взять. Много раз повторенный материал, который не надоедает. Чонгук принял в себе то, от чего так долго отпирался, и ему стало чуть легче понимать ТэТэ. Специально похабно постанывая, рыжий растворялся в ощущениях мягкого теплого горла Чонгука, мелко дрожал и закатывал глаза, копошась и шурша простыней. Он вспомнил отрывок из какой-то давнишней песни, пришедшей на ум именно тогда, когда Чон вылизывал его плоть сверху донизу. «Я открываю щиток и оголяю провода, И если это любовь – то раз и навсегда. По венам бежит ток, я отрываюсь и молчу, Но это двести двадцать вольт, и я на ухо шепчу: Нас непременно убьет, но это все, что я хочу». Они и созданы для того, чтобы мучить друг друга своей непохожей похожестью. Гукки почти довел Тэ до оргазма, но остановился, достал из тумбочки кожаное колечко и подтянул на самом основании стоящего члена, блестящего от слюны и смазки. - Гукки? – Тэ выпучил глаза и поморщился от копившейся боли. Но это даже приятно. - Ты же не думал, что я дам тебе отстреляться первым? – Гук стянул штаны и улегся на лопатки, дождавшись, пока Тэхён возьмет себя в руки и подарит ему немножко своих неподражаемых умений. Тэ покусал Гукки соски в отместку, облизал впадинки кубиков на животе и зарылся в его паху, прижимаясь к сочащемуся достоинству, балдея от его запаха. Он провел кончиком языка по головке, со смаком прошелся вниз губами и заглотил внутрь, радуясь сорвавшемуся с уст Гукки стону. И тем не менее, Тэ хотел кончить, где-то там взрывался мешочек с его физическим терпением. Пока он блаженствовал от общения с Чонгуком-младшим, а тот хватал его за волосы, член самого Тэ терся о матрас. Только чудом рыжему удалось не пустить в ход зубы, он изнемогал, он таял, он готов был умолять, чтобы Чонгук поскорее вошел в него и отходил так сильно, как только сможет. Им двоим нужно было насытиться, пройти акклиматизацию, слететь с катушек, чтобы потом снова ставить шестеренки на место. Чонгук сам завалил Тэхёна на спину и подмял под себя, устроился меж его бедер и надавил пальцами на упругую дырочку, двумя, затем тремя. ТэТэ до посинения прикусил губу, в уголках его глаз собралась влага. Незачем было терпеть, но почему-то хотелось вот так – до первобытного одичало. Гукки хотел воспользоваться смазкой, но Тэхён прижался к нему сильнее и вскричал, когда немаленький член вошел в него наполовину. Расслабление чередовалось с напряжением, вздохами, разлилось россыпью пота. Чону до ужаса тесно и тоже больно. Но то, что он видит в обезумевших влажных глазах Тэхёна – эту пыльцу какого-то легкого помрачения сознания с помесью отчаянной любви, спасает, пусть и ненадолго. Иногда ТэТэ просит глубже, грубее, бестактнее. И Чонгук идет навстречу. Скорее, в этом есть что-то садомазохистское, ведь Гукки тоже не совсем приятно вбиваться в Тэ почти всухую. - Не могу… больше… Гу… Тэхён тянется рукой к недоступному члену, надсадно дышит, отворачивая лицо, а Гукки продолжает возвращать их кровати память. И себе тоже. Чуть раньше Тэхён просил любить время. Кто знал, что Гукки обижен на такую обреченность? Он только-только освободил Тэхёна, как тот выгнулся, содрогаясь и заходясь в густом крике, доходящем до хрипа. Теплое семя разлилось между ними. Чон входил медленнее, задерживаясь, вырубая в памяти каждую черточку ТэТэ. Для Чонгука никто не может так страдальчески заламывать брови и запрокидывать голову, оголяя линию подбородка и острый кадык, птицу точеных ключиц, цепляться за ткани белья и сверкать от пота – и быть настолько красивым. И если это каждый раз захватывает дух, почему Чонгук не додумался раньше…? Когда и он сам спустя минуту излился в него, бессильно упав и утыкаясь носом в шею, Тэхён ласково провел ладонями по его взмокшему затылку и прошептал, что было прекрасно. И не страшно, что по бедру стекала белесо-красная жидкость: Тэ не мог разозлиться или сказать, что не ожидал такого, он же сам настоял на небольшом наказании. А наказание тоже может быть искусством. Тэхён собирался в душ. Его поясницу ломило, а задняя часть словно бы не принадлежала ему вовсе, поэтому он замер на кровати, в облаке простыни, до умопомрачительного изнеможенный, забавно лохматый и прохладный от высыхающей влаги – Гукки просто провел рукой по его позвоночнику. - Тэхён-а, погоди с душем пока. - Почему это? – Тэ повернул голову и нахмурился. - На меня нахлынуло вдохновение. Спустя несколько минут Чонгук в одних боксерах устанавливал посреди комнаты мольберт и в спешке доставал необходимые принадлежности. Тэ восстановил ту позу, которая однажды так пришлась по вкусу Гукки в Финляндии – полулежа, прикрыв бедра одним лишь краешком постельного белья. В композиции с ультрамариновым цветом – волосы Тэхёна создавали фантастический контраст. Приступая к работе, Чонгук превращался в одержимого красотой мастера. Настоящая пава аристократии с рыжими манерами и туманным расфокусированным взглядом, точно он только что выкурил немалую дозу крепких зеленых листьев – вот каков Тэхён, млеющий после длительных нагрузок, терпящий втихомолку боль. Именно такой его образ – чуть одурманенного после секса мальчишки и хотел запечатлеть Гукки. Раньше он не хотел рисовать Тэ по одной причине: не видел смысла кроить его целого в то время, когда тот был разорван на части. А сейчас родилась иллюзия, что Чонгук только так и может сделать его единым с собой, заморозить его таким навечно. Эскиз занял не больше получаса. Чон рисовал вдохновенно, быстро, слышались только штрихи его отменно заточенного карандаша. ТэТэ смотрел прямо на невидимого зрителя будущего творения и одинаково – в никуда. Пока он держался молодцом даже несмотря на усталость. Хотелось действовать по старинке, но на всякий случай Чон сделал фотографию, чтобы не упустить ни одной детали. - Прямо таки напрашивается длинная сигарета в твою руку, - причмокнув, сказал Гукки, с жадностью смотря на длинные пальцы Тэхёна. - Я когда-то баловался, рассказывал вроде, да? – одними губами ответил Тэ. – Но сейчас уже не вспомню, каково это. - Я могу дорисовать, - предложил Чон, облизнувшись. Тэхён позволил себе усмехнуться так надменно и изысканно, словно ему предлагали ночь за неслыханные деньги. Хотя он никогда не берет деньги за талант. И Чонгук тоже. Поэтому его картины – взрыв, непроглядная дымка из осколков и плоти, и тонкая пыльца, может быть даже пахнущая никотином, потому что сигареты имеют свойство догорать. - Так что? - Если ты нарисуешь так - тогда это будет ложью, - пожал плечами ТэТэ. – Я не обижусь, конечно, но для полноты образа тебе все-таки надо видеть как я курю вживую. А раз этого не состоится, оставь все как есть. - Хорошо. – И Чон поймал себя на мысли, что ему нравится любое безумие, относящееся к рыжему. Еще через несколько минут Чонгук отпустил Тэ в душ и с энтузиазмом принялся за дело. Его руки не знали покоя, а сердце стучало, как будто снова поддалось влюбленности. Единственное, что решился изменить Чонгук – помещение. Он вернул Тэхёна в мирную комнатку далекого северного жилища, где за окном бесшумно падают разноцветные листья, а небо похоже на пористую серо-голубую пастилу. Гукки не замечал ничего вокруг, он целиком был в рисунке, и Тэ не решился прикасаться к нему и подумал отложить до утра весть о том, что он окончательно распрощался с работой.