Палитра для желаний

Настроение накрепко засело где-то между полом и плинтусом. Конец учебного дня отделяет огромная пропасть в два урока - Рисунок и История искусств. И всё бы ничего, но их ведёт Кай, который всю неделю после того случая упорно меня игнорирует. Даже его шутки в адрес учеников обходят мою персону стороной. Васька как-то попытался выяснить, не купила ли я какой-нибудь защитный амулет. Звенит звонок, и все ученики медленно протискиваются в класс. Я, пользуясь сложившейся ситуацией, занимаю привычное место за последней партой. Кай что-то рассказывает о художниках, и все увлеченно его слушают. Я тоже пытаюсь сконцентрироваться, но выходит неважно. Буквы складываются в слова, слова - в предложения, но смысл мастерски ускользает. Поэтому, чтобы хоть как-то развлечься, я начинаю водить карандашом по бумаге. Странно, но, несмотря на бесконечные вольности и наглость, всеобщая любовь к Каю остаётся непоколебимой. И даже строгая система оценивания вкупе с беспристрастностью не могут её пошатнуть. Вот, оказывается, что нужно современному обществу - красивая обложка, зашкаливающая самоуверенность и искромётный юмор. - Романова, мне очень любопытно, что ты так усердно строчишь весь урок, поэтому передай, пожалуйста, этот листок. Я рассеяно смотрю на недовольное лицо Кая, понимая, что обращаются явно ко мне. Затем перевожу взгляд на тот самый листок, не имея ни малейшего представления, что я там начирикала. Увиденное доводит меня до кондиции немого шока. Портрет Кая! Да ещё какой... У меня отродясь таких точных рисунков не получалось, сходство ну просто фотографическое. - Романова. Романова! После второго гневного оклика, я понимаю, что нужно хотя бы подать признаки жизни. - А? - выдаю немного растерянно. - Романова, ты решила мне алфавит пересказать? Давай листок. Он грозно приподнимается, а это означает, что нужно срочно что-то делать. Отдам листок - в лучшем случае посмеётся, в худшем - стану пожизненным предметом издёвок всего класса. Хаотично верчу головой - мусорки нигде нет. Дальнейшие действия заставляют меня удивиться не меньше чем Кая. Комкая многострадальный кусок бумаги, запихиваю его в рот и, не пережёвывая, проглатываю. Недоумение читается на лицах всех невольных свидетелей, включая моё собственное. Первым берёт своё самообладание в руки мистер Невозмутимость. - Приятного аппетита. Впервые я не могу разобрать, чего в его высказывании больше: шока или сарказма. - Если перерыв на обед закончен, предлагаю продолжить урок. В эту минуту звенит звонок, и я облегчённо выдыхаю. - Завтра у вас индивидуальный зачёт по художникам супрематистам. И советую выучить даже имена их троюродных бабушек, потому что поблажек не будет. Свободны. Больше всего меня поражает, что никто даже не попытался пошевелиться до его «свободны». Хочу сходить в столовую, но остаюсь, потому что в кабинет вваливается Васька, которого сняли ещё с третьего урока. Он что-то радостно вещает, пока не узнает про зачёт. Чертовы супрематисты. Я знаю о них, плюс-минус, ничего. Даже определения не помню, что уж говорить о художниках и их картинах. Раньше мне хорошие оценки по Истории искусств ставили не то чтобы за красивые глаза, а скорее вообще за их наличие. Потому что, по-моему, особым великолепием они никогда не отличались. Васька тараторит без остановки, и начавшийся урок его, кажется, ничуть не смущает. Хотя меня, по сути, тоже, потому что Андреева, местная зубрила, просит провести перед зачетом ещё один урок Истории. Оставив праведные негодования по поводу того, что мой любимый предмет отодвигают на второй план, я внимательно слушаю друга. Начинается опрос учеников, чтобы определить прорехи в знаниях и подкорректировать их. Когда дело доходит до меня, то обнаружившиеся прорехи оказываются настолько велики, что начинают корректировать всё вокруг. Мне достается Юрий Алексеевич Васнецов, который, как выяснилось, тоже относится к загадочным супрематистам. Пытаюсь выйти на род их деятельности, сопоставляя однокоренные слова. Но, видимо, Кай не разделяет моей точки зрения. Хотя не исключаю, что аналогия с суперменом слегка эксцентрична. - Романова, твои знания в области истории искусств находятся в зачаточном состоянии. Он смотрит на меня с легким укором, как на неразумное дитя, и недовольно качает головой. Плетусь на своё место и удручённо смотрю на Ваську, чья фамилия, числящаяся самой последней в списке, на большинстве уроков является гарантом, что её хозяина не спросят. - Похоже, амулет сломался, - невесело констатирует друг. - Теперь тебе осталось только заключить сделку с дьяволом, чтобы Кирилл Андреевич тебя не подкалывал. - Пробовала. - И как? - Дьявол извинился, смущённо стёр пентаграмму и сказал, что за невыполнимые желания не берётся. Я со вдохом опускаю голову на сложенные на парте руки и погружаюсь в мрачные мысли о предстоящем зачёте и чрезмерно своенравных преподавателях как о подвиде в целом. Придя домой, сразу же сажусь за учебники, подкрепленные интернетом. На всякий случай даже узнаю имена троюродных бабушек Векслера и Моргунова. Когда запоминать названия картин и годы уже не остается сил, ломаю очередной карандаш и начинаю повторять по новой. Прочитав триста пятьдесят шесть страниц сухой, неинтересной информации, со стойким чувством ненависти ко всем, чья биография выходит за рамки двух листов, запускаю книгу в свободный полет. И чуть не попадаю в папу, который стоит с подносом в дверном проёме. - И давно ты шпионишь? - Примерно с того момента, как ты ни с того ни с сего начала проклинать мальчика из детской сказки про Снежную Королеву. - Заслужил. - Ты весь вечер из своей комнаты не вылезала, - папа неодобрительно хмурит брови. - Грызу гранит науки, приправленный испорченным зрением. Я втягиваю носом запах крепкого чёрного кофе и свежей сдобы из небольшого французского ресторанчика за углом. Папа ставит поднос на прикроватную тумбочку. - Ты такими темпами будешь существовать только на солнечной энергии. - И вывабатывать вледность. Ответ получается весьма невнятным, потому что я жадно впиваюсь зубами в мягкий, практически воздушный круассан. Папа никак не комментирует моё инфантильное поведение. Разве только во взгляде присутствует едва заметный укор. - Спокойной ночи, сладкоежка. Набитый рот не позволяет сообщить, что, собственно, он в таком случае является моим дилером. Эх, такая мысль пропадает. К четырём утра, когда усталость накатывает с новой, бешеной силой, отправляюсь на кухню и достаю банку растворимого кофе, который мама использует как ингредиент для своих масок. Без лишних предисловий заливаю кипяток прямо в банку. Двух глотков этой термоядерной смеси хватает, чтобы заставить себя проштудировать ещё один учебник. К концу уже могу перечислить картины Васнецова в хронологическом порядке, а Штейнберга даже в алфавитном. Засыпаю за сорок минут до звонка будильника. Утром впервые осознаю, что «свинцовые веки» это не литературное сравнение, а вполне реальное явление. Интересно, как я смогла проснуться раньше будильника? Смотрю за окно и понимаю, что для семи часов утра солнце светит слишком ярко. Галопом несусь сначала к телефону, который предательски разрядился, а затем на кухню, чтобы посмотреть время. Тотальный крах: через двадцать минут закончится последний урок. Набираю телефон мамы и сбивчиво объясняю ситуацию. Вместо потока негодований получаю разрешение доехать до школы с её водителем. А люди умеют удивлять. В машине оттираю с щеки зубную пасту, ёрзаю на месте и хищно кошусь в сторону капучино, который явно предназначался маме. Рома смотрит на меня, как на наркозависимую, но кофе отдать соглашается. Пожалуй, стоит узнать дневную норму кофеина на досуге. Вхожу в школу летящей походкой, которая включает в себя падение на только что вымытом полу. Прихрамывая, бегу на второй этаж и у самого кабинета встречаю взлохмаченного Ваську. - Сдал? - смотрю на друга глазами полными надежды. - Чудом четвёрку получил. Он просто зверь, у всех, говорят, шпоры палил. Я был последний, а к нему как раз завуч зашла. В общем, успел я подсмотреть годы жизни и ещё кое-какую информацию. А ты чего так вовремя? Буркнув что-то в ответ, оставляю светящегося от радости Ваську и поспешно вхожу в кабинет. Кай сидит на учительском столе, изучая свои наручные часы. Ставлю картонный стаканчик с пока ещё горячим напитком на первую парту рядом с собой и гордо поднимаю подбородок, уверенная в своих силах. - Романова, если ты когда-нибудь придёшь вовремя, это событие непременно занесут в Красную книгу. - Он даже не поднимает на меня взгляд. - Извините за опоздание, Кирилл Андреевич. Я готова сдавать зачёт. Кай морщится от такого обращения и излишней официальности в моём голосе, складывает руки в замок и изучающе на меня смотрит. - «Чёрный квадрат»? - Малевича, - на автомате выдаю я. - Можешь идти. Пять. Свои слова он подкрепляет закорючкой в журнале. Я не в силах пошевелиться от негодования, просто открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег. Ответ на этот вопрос знает даже медведь, который всю свою жизнь провел в зоопарке. Да что там медведь, даже Ритка это знает! - Но это нечестно! Мне не нужны подачки. Он спокойно смотрит на меня. Затем легко спрыгивает со стола, медленно приближается, отчего у меня перехватывает дыхание. Берёт с парты мой стаканчик с кофе и невозмутимо делает глоток. - Для справки: я люблю латте. - На его лице нет ни единой эмоции, но в глазах пляшут смешинки. - Но я же правда учила, - как-то уже совсем жалобно добавляю я. - Знаю, - кивает он, - только поэтому и поставил такую оценку. Ну, возможно, синяки под глазами, больше напоминающие круги от НЛО на полях, немного выдают бессонную ночь. Но это не повод относиться ко мне лояльнее, чем к остальным. - Нет! Вы обязаны меня опросить. - Решила зачитать мне мои права и обязанности? - Он откровенно издевается. - Романова, когда в следующий раз решишь похвастаться своими знаниями, советую не опаздывать. Он берет со стола сотовый, который уже несколько раз содрогался в конвульсиях от входящих сообщений, и собирается уходить. - Да Вы! Ты! Офигел, в общем. - Ты уж определись, как собираешься ко мне обращаться. - А ты определись, как собираешься обращаться со мной. И в следующий раз предупреди, когда опять захочешь поцеловать, а потом решишь пожалеть об этом и сделать вид, что мы незнакомы. Я решаю высказать всё то, что всю неделю прожигает меня изнутри. Кай резко становится серьёзным: руки сложены на груди, на лице нет привычной усмешки, взгляд отрешённый. - Яся, я никогда об этом не жалел. - Тогда что, разница в возрасте? К твоему сведению, вчера на социологии тест выявил, что мой внутренний возраст - тридцать один. Я тоже скрещиваю на груди руки, подражая его манере. Едва сдерживаю себя, чтобы не показать язык, потому что взрослые люди так, кажется, не делают. - Какой кошмар, я целовался со старухой. - Он улыбается. В тот момент, когда я всерьёз решаю запустить в него каким-нибудь подручным предметом, нашу почти семейную ссору прерывает чей-то весёлый голос. - Кажется, я не вовремя. Мы синхронно устремляем головы в сторону говорящего. Не знаю насчёт Кая, но моё сердце за секунду обрастает толстенной ледяной коркой испуга.