Клетка для Пересмешницы

Lawless feat. Sydney Wayser – Dear God

Пока мы с небрежной медлительностью перемещаемся по шатру, Пита то и дело окликают новые знакомые, с которыми мне уж точно не хочется иметь никаких дел, поэтому я отпускаю его руку и вовремя уворачиваюсь в сторону, с раздражением хватая с подноса проходящего мимо официанта очередной бокал вина. С каждым новым глотком ощущения становятся приятней, а вскоре меня и вовсе накрывает странной легкостью, даже каблуки, которые, казалось бы, прожгли в пятках дыры, стали невероятно удобными. Пит странно прищуривается, когда под его пристальным взглядом на моем лице растекается неудержимая улыбка. Я уже вовсе не спешу покинуть вечеринку. Когда еще в ближайшем времени мне посчастливится провести несколько часов, не расставаясь с Питом? Я стараюсь не думать о том, что обычно мы перебрасываемся лишь парой фраз за весь день, когда Эффи выгоняет нас из комнат на ранний завтрак или ужин, а бывает и вовсе не видимся один-два дня, когда он занимается чёрт-те чем по приказу президента. Сам Сноу появляется в шатре уже за полночь, когда тайком от Пита я опрокидываю в себя шестой бокал вина. Президент делает небольшой круг почета, здороваясь с гостями. Я же неосознанно начинаю двигаться в другую сторону, утягивая напарника за собой. — Не хочешь здороваться с президентом? — усмехается он. — Мне плевать, — фыркаю я. Это безумно раздражает, когда Пит понимает меня лучше меня самой. Но сейчас я просто не могу позволить себе злиться на него по таким пустякам, как часто делала раньше. Время течет куда быстрее густого шоколада в съедобном фонтане, и я боюсь, что утро прогонит доброту Пита ко мне, сотрет следы нежности, с которой его пальцы поглаживают мое запястье. Эффи это уж точно показалось бы верхом неприличия, но, возможно, нам с Питом только на руку напомнить всем нашу нежную историю любви, поэтому под насмешливыми косыми взглядами я упрямо веду своего жениха в дальний угол шатра, где несколько часов назад меня нашел Флавий. — Китнисс… Я буквально глотаю следующее слово, прижимаясь к губам Пита. Он шумно выдыхает мне в рот, отчего мое тело заходится мелкой дрожью. Я льну к нему всем телом, но Пит осторожничает, держа меня за плечи. Он отвечает на поцелуй, но всего лишь несколько секунд, а потом отстраняется и хмуро заглядывает мне в глаза. — Сколько ты выпила? Его осуждающий тон вмиг остужает мой пыл. Только этого еще и не хватало! Пит все списал на действие алкоголя, но тут уж его не обвинишь – в последнее время я нечасто набрасываюсь на него с поцелуями. — Какая тебе разница? — огрызаюсь я. Пит глубоко вздыхает, засовывая руки в карманы. Поджав губы, наблюдаю за ним исподтишка. Кажется, моя неожиданная грубость его вовсе не задела, отчего мне становится еще противнее. Злясь на себя, я обращаю весь негатив на него. Вот только теперь Пит умеет защищаться, и меня охватывает противоречивые чувства. Что хуже: то, что он не испытывает ко мне прежних чувств, или то, что ему нужна защита от меня? — Последнее, чего бы я хотел – чтобы ты превратилась в Хеймитча, — укор в его голосе острыми иголками тычет куда то под ребра. — Последнее, чего бы хотела я – чтобы ты стал цепным псом Сноу, — тихо цежу я сквозь зубы. — Но мои желания не в счет, так ведь? Точное попадание в цель. Голубые глаза переливаются быстро меняющимися эмоциями: растерянность, злость. Усталость? Пит хватает меня за запястье, и в его движении не осталось и следа нежности. Наша вечеринка явно окончена. Я давлюсь горькой усмешкой, следуя за ним через толпу. — Мы уходим, — зачем-то говорит Пит, это и без слов было ясно. Сама того не желая, я изловчилась и залепила ему пощечину, от которой он не сумел увернуться. Эта лицемерная игра не прекращается с нашей с Питом первой арены: одной рукой я пытаюсь его спасти, другой же упорно топлю. Вот только раньше мне было не слишком стыдно, когда я в очередной раз ранила его чувства, уж точно не так, как сейчас, ведь даже глупышка Эффи понимает простую истину: Пит снова пытается отдать мне все, и ради этого отдает себя Сноу. Я останавливаюсь, и он выпускает мою руку. — Мне нужно в туалет, — сообщаю я и быстро ретируюсь в сторону выхода. В ближайшие пятнадцать минут я совсем не желаю находиться в обществе Пита. Он слишком зол на меня, а я слишком боюсь так быстро потерять это призрачное ощущение нашего единения. Щеки припекает жаром то ли от выпитого алкоголя, то ли от отравляющего чувства стыда. Пальцами то и дело касаюсь губ, на которых, кажется, еще теплится вкус поцелуя. Я ухожу дальше от звона бокалов и пьяного хохота и медленно бреду вдоль поместья. Вне уютного шатра вовсю хозяйничает осенний холод, и немногие решаются покинуть обогреваемую площадку ради прогулки. Я ёжусь, потирая ладонями плечи, но возвращаться мне хочется куда меньше, чем мерзнуть. — Солдат Эвердин? Я вздрагиваю от звука знакомого голоса: надтреснутого и колючего, как пересохшая солома. Впервые за сегодняшний вечер меня называют не по имени. — Командующий Антониус, — сухо бросаю я, собираясь пройти дальше, но мужчина останавливается передо мной. — Кажется, мы не знакомились лично, — улыбка разрезает сухую кожу морщинами и делает острое лицо еще более отталкивающим, пугающим. — Я неплохо знаю Вас по росписи синяков и сломанным ребрам у моего жениха, — с наигранной вежливостью отвечаю я. Мои слова вполне могут добавить Питу порцию синяков и переломов, но это выше моих сил – любезничать с извергом, который калечит его. — Все-таки нажаловался? — смеется Антониус. Его явно забавляет эта тема. Во рту появляется неприятный горький привкус. Меня переполняет злость и ненависть, я буквально варюсь в кипятке – верхнем пределе этих чувств. Я даже размышляю о том, чтобы сбросить с ног туфли и воткнуть каблук в сонную артерию под морщинистой кожей. — Попался, когда мне не спалось. А иначе я бы до сих пор не имела понятия, какие потрясающие методы обучения Вы используете. Меня начинает трясти изнутри: и от холода, и от злости. Как бы мне ни хотелось убить этого человека голыми руками прямо сейчас, я понимаю, что пользы ни мне, ни Питу это не принесет. В лучшем случае нас обоих за это казнят, в худшем – будут зверски истязать где-нибудь в подвалах, пока сами не испустим дух. Цепным псам нельзя вгрызаться в глотки друг другу. — Боль воспитывает силу и выносливость, — поясняет Антониус. — А критические ситуации учат принимать решения. Моя тактика предельно проста. Отбросьте личную привязанность, солдат. Методу пряника в армии президента не место. — Он пережил две арены, — со злостью возражаю я. — Достаточно с него боли! — «Пережил» – хорошее слово. Голодные игры – лишь игры в сравнении с реальностью. На поле боя никто не подкинет парашют с лекарством или питьевой водой, если будешь где-нибудь валяться и подыхать от ран и жажды. Антониус едва держит себя в руках, чтобы не сорваться на крик. Готова спорить, он бы с радостью применил и ко мне свои методы воспитания, его глаза буквально облизывают мое лицо желанием залепить увесистую оплеуху. — Вы не знаете, что такое Голодные игры, — холодно отрезаю я. Смешок Антониуса резко обрывается первым залпом салюта. Голубые искры мгновенно рассыпаются по небу, сменяются пылающими огнем облачками, а вслед за ними спешат расцвести тысячи белых роз. Салют из цветов парит в небе добрых десять секунд, а потом залпы продолжаются новыми изощренными цветами и фигурами. Я разворачиваюсь и быстро иду прочь от неприятного спутника. Мои шаги сопровождает грохот, сотрясающий небо и землю. Дрожь в теле, кажется, касается каждого органа, и прекращается лишь, когда руки Пита ловят меня на полу-пути к шатру. — Куда ты сбежала? — он прикрывает волнение легкой злостью, но сейчас меня не слишком волнуют его эмоции – я с головой погружена в свои. — Неважно. Идем. По дороге к машине мы держимся за руки, едва не ломая друг другу кости. Молчаливые крики рвут горло, невидимые слезы до рези иссушают глаза. Уже у ворот поместья я резко торможу Пита и, грубо вырвав белую розу из нагрудного кармана его костюма, с каким-то сумасшедшим наслаждением рву ее на части и швыряю в кусты, жалея только об одном: что не могу так же легко разорвать оковы Пита. Наши оковы. Он не произносит ни слова, лишь снова берет меня за руку и буквально тащит к машине. Мы терзаем друг друга всю дорогу, но я не так сильна, как он, и едва за нами закрываются двери лифта, начинаю кричать: — Какого черта, Пит? Ты бросил меня здесь, как лишний груз! Чего ты добиваешься? Мы всегда были союзниками, но ты просто ушел! Я метаюсь по кабине, как раненая птица, до тех пор, пока мелодичный звоночек не выпускает меня в относительную свободу нашего пентхауса. Но я тут же попадаю в ловушку тела Пита, прижавшего меня к стене. — Мы ушли вместе, если ты помнишь, — тихо говорит он. — Ты так хотела. — Я не хотела оказаться здесь. — Но мы здесь. Наши Игры все еще продолжаются, только ставки куда выше, а цель прежняя: выжить. Его вздох касается моего лица, и я на мгновение прикрываю глаза. Слова карабкаются по горлу и вязко перекатываются на языке. Я обхватываю ладонями голову Пита и чуть склоняю к себе, словно только так он сможет меня услышать: — Ты – не его. Ты мой. Непроницаемый взгляд жадно исследует мое лицо. Пит указательным пальцем проводит по моему виску, скользит по щеке и ведет почти невесомую линию к подбородку. — Если это то, чего ты хочешь… — Это то, чего я хочу, — твердо произношу я. Мы мучаем друг друга напряженным дыханием, встречающимся на нейтральной линии жалких сантиметров между нашими лицами. Я уже готова послать к чертям гордость, желая лишь его губ, но Пит спасает меня от нового преступления против себя, врываясь в мой рот с неведомым мне ранее напором. У него есть на это полное право, у него есть права на всю меня. Теперь все так, как и должно быть, как должно было быть последние два года. Теперь я – его, а он – мой.