Клетка для Пересмешницы

Sia — House On Fire Ты понял, что я горю медленно, но я горю, Я чувствую боль, и это приятно, я знаю, так должно быть… Твое сердце горит медленно, Я чувствую боль и я кричу

Пустота сегодня не холодная. Чуть теплая и почти не пахнет одиночеством. Тишина не кутает в удушающий кокон, ее тревожит дыхание, совсем рядом — только руку протяни, что я и делаю. Подтягиваюсь к тени, замершей на краю постели, и касаюсь опасливо. Мне можно. Мне разрешили. Громкий вздох отзывается трепетом в животе. Я становлюсь смелее и всем телом прижимаюсь к обнаженной спине. — Спи со мной, — шепчу я в его позвоночник, горячим дыханием пытаясь растворить напряжение в мышцах. — Прости, я не хотел тебя будить, — Пит наклоняет голову и касается губами моих ладоней, сомкнутых чуть выше его груди. — Я всегда плохо сплю без тебя, — я не боюсь откровенности. Он знает. Мы оба знаем. Но говорить вслух еще слишком рано. — Прости, — снова повторяет Пит. Я вздрагиваю, слыша в его голосе усталость, но вовсе не от недостатка сна. Сгорбленный под тяжестью чужой войны, подвешенный на окровавленных нитях кукловода, Пит проявлял нечеловеческую выдержку все эти недели. Но в это мгновение я чувствую, насколько он сломлен. И мне становится страшно. Я хватаю за уголок теплое одеяло и, подтянув к себе, укрываю им нас обоих, и вовсе не от холодного ночного мрака — от стальных прутьев клетки, в которую мы угодили. — Расскажешь? — я сильнее смыкаю руки. Так безопаснее — вдвоём. Пит молчит. Я продолжаю держать его в своих руках — а скорее держаться за него — и прислушиваюсь к дуэту нашего дыхания. Пит молчит настолько долго, что ноги затекают от сидения в одной позе. — Мы проигрываем, — его голос расстреливает тишину резко и неожиданно. Я поднимаю глаза, чтобы наблюдать, как над плечом Пита в прорезь восточных гор заглядывает рассвет. — Плакаты с лозунгами, речи на камеру — все это чушь собачья, — мои ресницы щекочут его кожу, когда он пожимает плечами. — Люди хотят стать свободными, и им не слишком важно, кто им эту свободу предлагает. И в самом деле, кому есть дело до боли, которую причинили двоим подросткам? Кому есть дело до того, что женщина, стоящая во главе Сопротивления — тиран не намного нежнее, чем Сноу… Я опасливо озираюсь по сторонам, словно кто-то может нас подслушать. И нельзя сказать наверняка, что этого не происходит на самом деле. Вряд ли президент доверяет нам, несмотря на то, что Пит показывает себя преданным бойцом. — Пит, — я понижаю голос до шепота. — Они не слышат, — отвечает он на моё немое предостережение. — Я знаю, где находится каждый микрофон в пентхаусе, и периодически выключаю их. Сначала осторожничал: проверял, засекут или нет. — И в моей комнате тоже? — Везде. Спину рассекает холод. Мне становится так тесно в собственном теле, что хочется свернуться калачиком или вытянуться во весь рост. Но я остаюсь неподвижной, боясь отпустить Пита и разрушить момент, когда он готов поделиться тайнами, которые носит в себе в горьком одиночестве. — Глупо было полагать, — я усмехаюсь, обрывая фразу. Пит разворачивается и, забравшись на постель с ногами, садится напротив меня. Мы всё ещё завернуты в одеяло, и сейчас со стороны, вероятно, похожи на двух птенцов в уютном гнезде. Пит сжимает мою ладонь, поглаживая её большим пальцем. — Что ты знаешь об этой… женщине? — робко спрашиваю я. Не слишком вежливо пользоваться уязвимостью напарника, но мне просто необходимо узнать хоть что-то о своем невидимом враге. О нашем враге. — Знаешь, что происходило все эти семьдесят пять лет? Договор о ненападении. По телу стремительно разбегаются мурашки. Меня даже начинает слегка подташнивать, когда я понимаю, что Пит погружен во всё это намного глубже, чем казалось раньше. — Тринадцатый настолько хорошо обеспечен вооружением, что Капитолий боится. Все эти годы они друг у друга на прицеле. А теперь война пожирает всех, кто между ними. Я многое узнал за последние недели. Я не хочу сражаться за Сноу. Но на стороне Альмы Койн сражаться хочу ещё меньше. В этот самый миг мой враг, наконец, обрел имя. Альма Койн. Женщина, которая не пожалела несколько тысяч человек, чтобы разжечь пламя восстания, женщина, которая убила мою семью. — Двенадцатого больше нет, — продолжает Пит. — Восьмой, Десятый и Одиннадцатый почти превратились в руины, а большая часть людей ушла в Сопротивление. В этой борьбе они уничтожат всех. И, боюсь, мы с тобой — следующие на очереди. Вероятно, Пит прав, и наши дела на самом деле весьма паршивые. Большая часть жителей Панема нас ненавидит. Ещё бы, мы предлагаем всем плюнуть на свободу и вернуться под колпак Капитолия. В самой столице мы герои, а толку что? Скоро дедушка Сноу поймет, что его ручные птенцы не приносят никакой пользы, разве что публику изредка развлекают. Нежной привязанности между нами и президентом не возникло, так что он и глазом не моргнет, прежде чем отдать приказ избавиться от нас за ненадобностью. — Давай сбежим, — неожиданно предлагаю я. Эта мысль отдается судорогой волнения по всему телу. — Что? — в замешательстве переспрашивает Пит. Между его бровями появляется маленькая складочка, которой непременно хочется коснуться, чтобы разгладить. — Мы сбежим, — дрожащим голосом повторяю я. Грудь сотрясается от просящегося наружу нервного смеха. — Нас отправят в очередной рейд, и мы попробуем обставить все так, словно нас убили повстанцы. Мы же смогли уйти от своих… в прошлый раз. — Китнисс, — вздыхает Пит. — Наши с тобой лица знает каждая собака в Панеме. — Так уйдем дальше, уйдем в глушь. Построим себе небольшой домик. Война навсегда останется позади. Кажется, я спятила, но мысль о побеге отравила мой организм за считанные секунды. Мне хочется прямо сейчас нестись к тем горам на востоке, чтобы затеряться на склонах и уйти дальше, куда глаза глядят. Возможно, на севере есть хорошая земля за пределами проклятой страны. Нам десятки лет вешали лапшу на уши о том, что Тринадцатый уничтожен, так какова вероятность, что нас не обманывали насчет всего остального мира? Да и чем черт не шутит? Все лучше, чем сбивать крылья в кровь о прутья клетки. — Ты понимаешь, что в таком случае у тебя будет та жизнь, которую ты хотела меньше всего? — Пит отводит глаза, предпочитая взглянуть на рассвет, нежели мне в глаза. — О чем ты? — я ловлю его большой палец и чуть сжимаю. — Мы не сможем прожить всю жизнь, как… напарники. Рано или поздно что-то… произойдет. Я теряю дар речи. Пит все еще не может до конца поверить мне. Возможно, он даже до сих пор думает, что я ломаю комедию, пытаясь казаться убедительной и угодить Сноу. — Ты думаешь, что я не хочу жить с тобой? — хрипло спрашиваю я. Пит молчит, разглядывая наши руки. Он напряжен настолько, что я начинаю жалеть о том, что решила завести эту тему. В растворяющихся предрассветных сумерках я вижу, как капелька пота стекает по его виску. — Я не хотела нашего брака лишь из-за того, что все это делалось ради кого угодно, но только не для нас самих. Это вовсе не значило, что ты был неприятен мне. После нашего возвращения в Двенадцатый, ты был единственным, кто понимал меня полностью, кто мог разделить все... это. Меня тянуло к тебе, и я ясно осознавала, что у нас с тобой есть связь, очень крепкая. — Но я был слишком ярким напоминанием об Играх? — кажется, будто Питу очень трудно говорить. Он начинает дышать чаще, а сильные плечи подрагивают, словно от лихорадки. — Пит? — я придвигаюсь ближе и пробегаюсь пальцами по влажному от пота лбу. — Ты в порядке? — Не уверен, — нервно усмехается он. Мне почти больно, когда Пит резко перехватывает мою руку и сжимает едва не до хруста пальцев. — Послушай, в последнее время творится что-то странное. Я не знаю, как это объяснить… — Что происходит, Пит? — меня пугает резкая перемена в его настроении. — Я сам во всем разберусь, — качает головой Пит, бросая короткий взгляд на часы. — Просто пообещай мне, что не будешь лезть во все это. Я видел, как вчера ты говорила с Антониусом. Держись от него подальше. Не доверяй здесь никому. Его слова не пробудили во мне жаркого любопытства, не обидели. Они меня уничтожили, подавив все эмоции. Пит, словно опомнившись, освобождает мои руки из крепкой хватки, и я безвольно опускаю их на колени. — Никому? — тихо переспрашиваю я. — Никому, — кивает Пит. — И иногда даже мне. В животе что-то неприятно щекочет, под ребрами тлеет сердце. Я смотрю, как Пит выпутывается из одеяла и поднимается с постели. — Мы никуда не сбежим отсюда? — зачем-то спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. — Забудь о побеге, Китнисс, — строго отрезает Пит. Он быстро одевается в форму и, не сказав больше ни слова, выходит из комнаты. Я не двигаюсь с места до тех пор, пока на улице не светает окончательно. Солнечный свет не рассеивает тьму, завладевшую рассудком, лишь раздражает глаза. Я ныряю под одеяло и на всякий случай засовываю голову под подушку. Пит прав. Сноу и Койн уничтожат нас обоих. Кажется, Пит уже попал под первые пули. И только что он попросил наблюдать за его смертью молча. Сегодня утром мне снится небольшой деревянный домик посреди леса. В таком мы могли бы жить с Питом, распахни кто-нибудь дверцы нашей клетки. Домик одноэтажный, с большим окном, непременно распахнутым настежь. Во сне я стою неподалеку и беспомощно наблюдаю, как он сгорает дотла.