Клетка для Пересмешницы

London Grammar – Sights Ночь обнимает наши сплетенные тела, укрывая одеялом темноты. Боль и отчаяние соленой влагой застилают глаза. Силы исчезают вместе с ударами горя о наши души. Мы забываемся в опустошающей полудреме, а потом тишина снова будит нас. Раз за разом. В тишине не забыться. Пит то и дело стирает влажные дорожки с моего лица, а я лишь теснее прижимаюсь к его телу. - Тебе ведь тоже больно, – шепчу я, сжимая его пальцы, мокрые от моих слёз. Теплый вздох касается кожи, путается в волосах. Не выпуская моей руки, Пит переворачивается на спину и прикрывает глаза. - Я не был так близок со своей семьей, – тихо произносит он. – Разве что с отцом. Мистер Мелларк. Лицо добродушного пекаря мгновенно воскресает в памяти. Утопая в своем личном горе, я совсем забываю о семье Пита, точнее о том члене семьи, с кем меня хоть что-то связывало. Мне хочется сказать что-то о мистере Мелларке. Что-то хорошее. Как он втайне от жены покупал у меня белок, как пришел попрощаться со мной перед первыми играми и пообещал, что не даст моей семье голодать. Но открыв было рот, я тут же смыкаю губы. Сейчас мы оба покачиваемся в одной дырявой лодке на волнах боли. И Пит изо всех сил старается сдерживать свои эмоции, чтобы удержать её на плаву, в то время как я хочу идти ко дну. И слова утопающей не помогут, лишь откроют новые раны. Ночные огни рассеянным светом касаются лица Пита. Его глаза все еще закрыты, а губы едва заметно подрагивают. Я приподнимаюсь на локте и, повинуясь порыву, наклоняюсь к его лицу и целую. Пит запускает пальцы в мои волосы и мягко обхватывает ладонью голову. Этот грустный поцелуй длится всего несколько секунд, но я уже успеваю почувствовать первые искры пламени, зарождающегося где-то глубоко внутри. Горячая тяжесть сжимает мой живот, и я судорожно выдыхаю Питу в губы. Он сразу отстраняется, растерянно вглядываясь в мое лицо. Застигнутая врасплох своими чувствами, я стыдливо опускаю голову и снова укладываюсь к нему под бок. Потревоженное поцелуем, наше сбитое дыхание касается тишины, прогоняя тревогу на какие-то мгновения. А затем мы снова оказываемся в лодке, дыры которой нам уже никогда не залатать. К утру мы уже полностью измотаны. Нет сил ни плакать, ни думать о чем-либо. Мы буквально заставляем себя подняться с постели, когда одна из безгласых настойчиво приглашает жестами в гостиную. Там-то нас и поджидает сюрприз. С идеальной осанкой, в знакомом золотом парике и ярко-зеленом платье перед нами сидит Эффи Тринкетт. Живая и невредимая. Сопровождающая бодро подскакивает на ноги и по очереди обнимает нас, целуя в щеку. Словно ничего не произошло, и она не отправляла двух своих трибутов на арену во второй раз каких-то пару недель назад. - Рады видеть тебя, Эффи, – слегка приподняв уголки губ в вежливой улыбке, произносит Пит. Она тихо всхлипывает и, вздернув подбородок, берет нас за руки. - Мои победители… Наша глупышка Эффи. Мне становится не по себе от мысли о том, что могли с ней сделать, знай она хоть что-то о мятежниках. Но вероятно, со стороны Плутарха было бы неразумно посвящать в свои планы капитолийку, не блещущую желанием сжечь столицу дотла. И это спасло ей жизнь. Пентхаус оживает, наполняясь её тоненьким голоском, и я ловлю себя на мысли, что действительно рада видеть Эффи. - Вас ждут несколько напряженных недель, поэтому необходимо строго следовать расписанию, – тараторит Эффи, водя пальцем по экрану планшета. – Это очень, очень важно. Пока мы рассеянно ковыряемся вилками в уже остывшем омлете, она зачитывает наше расписание. Я быстро теряюсь в череде тренировок, примерок, званых ужинов, и просто перестаю слушать. Но потом одно слово все же привлекает мое внимание. - Доктор? – откладывая вилку, переспрашиваю я. Пит тоже внимательно смотрит на сопровождающую. - Это очень хороший доктор. Недавно одна моя знакомая ходила к нему на приём. Правда она совсем странная была… Эффи уже хочет поведать нам какую-то очень интересную, по её мнению, историю, но я быстро перебиваю женщину. - Эффи, что за доктор и зачем он нам? - Психотерапевт, – просто отвечает Тринкетт и слегка поджимает губы – она не любит, когда её перебивают. – Доктор Аврелий. Я бросаю взгляд на Пита. Он рассеянно отщипывает маленькие кусочки от мягкой булки, будто пытаясь понять из чего она сделана. Лишь слегка сведенные уголки бровей выдают его озадаченность. Психотерапевт. Нас с Питом считают свихнувшимися от горя подростками, которым следует подправить мозги, прежде чем дать в руки автомат и пустить на войну. - А если мы откажемся? – на всякий случай интересуюсь я. - Китнисс, – восклицает Эффи, вскидывая руки. – На этом настоял президент Сноу. - Ну раз уж сам президент Сноу настоял, – язвительно произносит Пит, швыряя булку на тарелку. – Выбора-то у нас явно нет. Я с немой благодарностью смотрю на напарника. Возможно, Пит и не станет размахивать руками и кричать о несправедливости, но как скажет пару слов с нужной интонацией – заставит поволноваться кого угодно. Хочется, чтобы все знали - мы не станем бросаться в сухое повиновение. И президенту придется лично узнать о нашем нежелании пускать постороннего человека в свои мысли. Он не сможет получить над нами полный контроль. Если хочет союзничества, то оно должно работать в обе стороны. Эффи нервно ёрзает на стуле, постукивая длинным ногтем по экрану планшета. На пару минут в столовой воцаряется тишина. - В общем, это пока все, – сопровождающая поднимается из-за стола. – Я приду завтра с утра вместе с группой подготовки. Хорошенько выспитесь, на ваши синяки под глазами смотреть страшно. Произнеся последние наставления, Эффи спешит покинуть пентхаус. Безгласые начинают суетиться, убирая лишнюю посуду и приборы со стола. - А что у нас завтра? – спрашиваю я Пита, слегка скривившись от привкуса горького кофе во рту. - Какое-то важное-преважное событие, – подражая голосу Эффи, отвечает Пит. В прежние времена мы оба посмеялись бы над этой шутливой попыткой изобразить нашу сопровождающую, но сейчас, встретившись взглядами, мы видим лишь отпечаток боли, надежно поселившийся в наших глазах.

***

Небо кутается в плотные тучи, скрывая солнце. Но свету здесь больше не место. Мертвая тишина завладела воздухом, пропитанным удушливыми запахами дыма и разложения. Серый снег медленно укрывает изувеченную взрывами землю. Я подставляю руку и смотрю, как на ладонь опускаются грязные пушинки. Растираю их между пальцев, и пепел превращается в пыль, въедающуюся в кожу. Холод обжигает лицо и шею, пытается пробраться под одежду. Но ветра нет. Нет шелеста листвы, пения птиц, торопливых шагов, эхом отталкивающихся от кирпичных стен. Вокруг нет ничего, напоминающего о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Все погибло в яростных взрывах революции. Улицы утопают в осколках, обломках и обугленных костях. Ничто не уцелело, никто не смог выбраться. И я стою посреди этого хаоса, скованная ужасом и сгорающая в ненависти. Проще ли умереть, нежели пережить все это? Не успеваю я утонуть в этой призрачно-сладкой мысли, как моим вниманием завладевает звук, похожий на шаги. Хруст обгоревших костей под чьими-то ногами заставляет кислород замереть в легких в испуганном вдохе. - Кискисс… Этот тихий зов бьет меня по внутренностям, а может и глубже. В душу. Больно. Тело охватывает сильная дрожь, но это не из-за проклятого холода. Я медленно оборачиваюсь на голос, боясь игр подсознания, и боясь спугнуть, если мой мозг действительно хочет обмануть меня. - Гейл? – вместо имени с губ слетает неразборчивый хрип. Он стоит всего в нескольких шагах от меня в своей шахтерской робе. Смуглая кожа темнеет пятнами угольной пыли, въевшейся в кожу. - Гейл, – уверенней произношу я, протягивая к нему замёрзшие руки. Проходит целая вечность и пройдены тысячи шагов, прежде чем я оказываюсь в его объятиях. Задыхаясь, плача, цепляюсь за грубую ткань робы. - Ты жив, – шепчу я. – Жив. - Кискисс, – шершавые пальцы касаются моей щеки. – Что же ты наделала? Снова удар. Еще больнее. Я ошарашенно отшатываюсь, но Гейл не выпускает меня из рук. - Ты обещал мне, – слеза царапает кожу и замирает в уголке губ. – Обещал защищать Прим. - Никто не смог уцелеть, Китнисс. Боль и осуждение в его глазах сжигают меня дотла. Я чувствую, как языки пламени облизывают ребра, пытаясь добраться до сердца. - А как же ты? Грустная улыбка на мгновение трогает губы Гейла. - И я не смог. Я не успеваю осмыслить его слова, когда он наклоняется ко мне и касается моих губ своими. Но холод, пропитывающий поцелуй, быстро исчезает. Я открываю глаза и чувствую, как объятия Гейла ослабевают, а сам он начинает таять – в буквальном смысле. Пытаюсь ухватиться за него, но в моих руках остается лишь горсть грязного пепла. Я стою посреди пустой площади, и тишина кричит моей душе голосом Гейла: «Никто не смог уцелеть, Китнисс! Никто!». - Гейл! Я просыпаюсь от собственного крика. Горло саднит – видимо, я много кричала этой ночью. Тяжело дыша, убираю с лица спутавшиеся и влажные от пота волосы. Касаюсь дрожащих губ, которые будто жжет поцелуем из сна. Гейл. «И я не смог». Зажмурившись, сжимаю пальцами края одеяла. Слезы бегут по уже знакомым высохшим солеными следами дорожкам. Комнату наполняет призрачный предутренний свет. Еще слишком рано, но я точно знаю, что больше не усну. Откидываю руку в сторону, желая ощутить привычное, успокаивающее тепло. Но моя ладонь ощущает под собой лишь холодную простынь. Я резко приподнимаюсь, окидывая комнату нервным взглядом в надежде увидеть знакомый силуэт у окна или на диване у стены. Но здесь никого нет. Пит ушел, оставив меня тонуть в своих кошмарах в одиночку.