Клетка для Пересмешницы

Ben Cocks — So Cold

Ты слышишь мой плач, Оттуда, где стоишь Сам по себе. Здесь теперь так тихо, А мне так холодно.

Тишина уничтожает, заставляя вариться в котле собственных мыслей — они сменяют одна другую, попутно разрывая душу в клочья. Одиночество набрасывается ледяным одеялом, заставляя воспоминание о сне стать еще ярче в этой пустой темноте. Холодный пол обжигает огрубевшую кожу стоп. Волна мурашек пробегает по телу, и я медленно растираю руки ладонями в безуспешной попытке согреться. Гостиная залита рассеянным светом ярких ночных огней, струящемся сквозь панорамные окна. Мебель отбрасывает причудливые тени на мягкий ковер с крупным ворсом, в котором так приятно утопают ступни. Я подхожу к дивану и замечаю свою «пропажу». Пит спит, лежа на животе. Его голова слегка свисает с края, а правая рука опущена на пол. Я борюсь с уколом обиды, больно тыкающимся в сердце, но все же опускаюсь рядом на колени. Едва касаясь, провожу пальцами по растрепавшимся светлым волосам. Прислонившись спиной к дивану, протягиваю руку к ладони, покоящейся на полу, но тут же одергиваю, когда тишину нарушает глубокий вздох, теплом касающийся моих волос. Хочется спрятаться вместе со своей постыдной слабостью, но уже поздно. — Китнисс? — голос хриплый после сна. — Почему ты сидишь здесь? Я молча гипнотизирую взглядом острый шпиль на крыше одного из соседних небоскребов за окном. — Китнисс? Кожаная обивка шуршит под его телом, когда Пит садится на диване. Он протягивает ко мне руку и несмело касается моего плеча, но я отстраняюсь, слегка подаваясь вперед. — Ты ушел, — коротко бросаю я. Пит сползает с дивана и устраивается рядом со мной, подтянув к себе колени. — Мне не спалось, не хотел тебя беспокоить. Непривычно холодный тон его голоса заставляет меня повернуться и посмотреть на Пита. Поджатые губы и тоненькие полоски морщинок на лбу говорят о том, что он раздражен. Все еще молчу, но уже от растерянности — обижаться и дуться пришла я, а в итоге зол сам Пит. — Беспокоить мои кошмары, ты хотел сказать? — хмыкаю я, отворачиваясь. Боковым зрением вижу, как Пит, хмурясь, всматривается в мой профиль. — Прости, — произносит он на выдохе. — Мне не стоило оставлять тебя. Теперь мне хочется прикусить себе язык. Слова Пита действуют на меня странным образом — я начинаю чувствовать вину. Однажды мама рассказывала, что когда-то люди делали специальные амулеты и вешали их в изголовье кровати, полагая, будто эти вещицы могут избавить от кошмаров, а конкретней — от злых духов, проникающих в наш разум, когда мы спим. И называли эти амулеты ловцами снов. Я слишком привыкла к тому, что Пит был моим ловцом снов, в то время, как сам он оставался без защиты. Коллекция его кошмаров явно пополнилась образами семьи, поэтому лишь одно моё присутствие теперь не поможет, как было раньше. — Нам нужно поспать, — наконец, шепчу я, несмело протягивая руку и касаясь пальцев Пита, перебирающих ворсинки ковра. — Эффи убьет нас за синяки под глазами. Пит ухмыляется и кивает, однако, когда я уже хочу подняться на ноги, он тянет меня за руку обратно на пол. — Могу ли я спросить тебя, Китнисс? — он смотрит не на меня, а на наши сплетенные пальцы. Его серьезный тон настораживает, и почему-то мне совсем не хочется услышать сейчас его вопрос, но все же несмелое «да» срывается с моих губ. Пит медлит, отчего сердце начинает учащенно биться о грудную клетку, словно птица, пойманная в силки. — Прости, я понимаю, сейчас — неподходящее время, — горько усмехается Пит, покачивая головой. — Но это не дает мне покоя. — Мы не знаем, когда будет то самое, подходящее время, — мой шепот едва касается тишины. Я ожидаю худшего: слов о том, что мы ошиблись, согласившись на союзничество со Сноу, или того хуже — обвинений, ведь это я заставила вспыхнуть то пламя, что сожгло Двенадцатый дотла вместе с нашими семьями. — На арене ты сказала, что любишь меня. Это правда? Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, будто меня тут и не было. Как обычно, я оказываюсь совершенно неготовой к подобного рода разговорам. И ведь здесь нельзя ответить однозначно: «да» или «нет» — в любом случае это будет ложь. «Нет» будет означать, что я совсем не люблю Пита, а это уж точно неправда. А для ответа «да» я не настолько уверена в том, что чувствую. Как ответить на его вопрос, когда я вообще не имею понятия о том, что это на самом деле значит — любить мужчину? Не отца, сестру или друга, а именно мужчину. Но никто не дергал меня за язык тогда, на арене — эти слова казались такими правильными в тот момент. Правильная ложь или правда, еще неизвестная мне самой? Как отличить чувства, которые я питала к Гейлу от тех, что я испытываю к Питу? Мысль о моём друге сдавливает внутренности тянущей, физически осязаемой болью. Имеют ли значения мои прежние чувства к Гейлу теперь, когда он мёртв? Имеют. Но ни на что не влияют. Погруженная в свои мысли, я не сразу замечаю, что Пит больше не держит меня за руку. Вероятно, он расценил моё молчание по-своему. — Ты ведь соврала? Уверенность, пропитывающая его слова, ледяным осколком царапает мое сердце. Судорожно пытаюсь придумать что сказать, но опередив все мысли, с губ срывается проклятое: — Я не знаю. Пит слегка передергивает плечами, будто от холода, и обнимает колени, сцепляя пальцы в замок. Меня пугает грустная улыбка, коснувшаяся его губ. — Пит, я не в состоянии думать сейчас о своих чувствах, — тихо произношу я. – Всё, о чём могу думать — это о том, что мне больно и страшно. Может быть позже… — Все в порядке, Китнисс, — перебивает меня Пит. — Это моя вина — не стоило начинать этот разговор. Ты ведь любишь Гейла, к чему было надеяться… Вот так — нож в сердце, и провернуть по часовой стрелке. — К чему ты сейчас о Гейле? — хриплю я. Нужно остановиться, прервать этот разговор, ведь ни к чему хорошему он не приведет. Мы лишь делаем друг другу больно. — Ты звала его во сне, — Пит опускает голову, и его голос теперь звучит чуть приглушенно. — Я побоялся тебя будить, но находиться рядом было слишком неправильным. Потому я и ушел. — Ты ревнуешь, — едва слышно произношу я. — Я всегда ревновал, — горько усмехается Пит. — Мне было больно делить тебя с ним. Я смотрю на свои ладони и буквально чувствую крупинки серого пепла, стертого между пальцев. Душа кричит от боли, а мысли загораются злостью. — Ну теперь-то у тебя нет конкурентов, — выплевываю я, вскакивая на ноги. — Последний сгорел или подорвался вместе с бомбой. Или ты продолжишь ревновать меня к трупу? Я перехожу на крик на последних словах. Предательские слезы уже обжигают щеки, и я, словно раненая, прижав руку к животу, несусь в сторону спален. Но тихий, кажущийся сейчас почти безжизненным, голос Пита все же заставляет меня замереть на пороге моей комнаты. — Все закончилось, Китнисс. Мы были несчастными влюбленными из дистрикта Двенадцать. Но нет больше никакого Двенадцатого, и несчастных влюбленных тоже нет. Ты свободна. Это ведь то, чего тебе так не хватало. Ты птица — Сойка-пересмешница, а птицам в клетке не место. Дверь в его спальню захлопывается, больно ударяя меня в спину и заставляя бессильно упасть на кровать. Рыдания сдавливают горло болезненными спазмами. Утыкаюсь лицом в подушку и кричу, что есть мочи, но мои крики утопают в тишине. Ты неправ, Пит. Неправ. Мы все еще несчастные влюбленные из дистрикта Двенадцать. Мы просто обязаны ими быть. Мы две птицы, которые погибают, если их разлучить. Мы не справимся поодиночке. Но Пит оставил меня. Тишина, которую не тревожит его дыхание, и холод, который не прогоняют его руки, избивают мою душу. И я захлебываюсь своими слезами и кричу, кричу до тех пор, пока не отключаюсь от бессилия и боли.