Клетка для Пересмешницы

Ida Redig – Show Me

Сон прогоняют чьи-то руки, высвобождающие меня из слишком большого одеяла, в которое я с головой закуталась ночью в попытке спрятаться от холода и громкой тишины. Плотная ткань шуршит, и я замираю, слушая участившиеся удары своего сердца. Он все-таки пришел? Уже приподнимаю край одеяла, чтобы удостовериться в том, что это Пит, но мои надежды в один миг рушит знакомый писклявый голос: - Китнисс, детка, что ты делала с этим одеялом? - Вения? – хриплю я, удивленно глядя на женщину. - Ты уже давно должна была встать, – тараторит она, вскидывая руки. Её золотистые татуировки над бровями меняют свою форму, когда Вения слегка хмурится. – Боже, что с твоим лицом? - Что с моим лицом? – недовольно переспрашиваю я, снова откидываясь на подушки. Вения начинает верещать что-то о жутких синяках под глазами и об опухшем лице, но я перестаю слушать её, снова погружаясь в свой личный ад. Мои близкие мертвы. Пит теперь бесконечно далёк от меня. Я осталась совсем одна. Какое уж тут может быть дело до опухшего лица? Через пару минут в комнату заходят Флавий и Октавия. Они буквально силой поднимают меня с кровати и отправляют в ванную, где уже готово целое озеро с пеной. Меня тщательно моют, растирая кожу мочалкой так, будто пытаются отполировать её до блеска. Все время эти трое болтают без умолку. Утомленная их писклявыми голосами, которые вдобавок умножает звонкое эхо, я прислушиваюсь к разговору лишь однажды, когда они заводят речь об играх. - Я чуть не упал в обморок, когда трансляция прервалась, – восклицает Флавий. – Это было так неожиданно. Вот на экране Седьмая, и бац! Я подавляю горький смешок. Похоже, никто так и не увидел мой «триумф» со стрелой. Оно и к лучшему. Образ бунтарки мне сейчас ни к чему. Точнее, он ни к чему Сноу. - А я в этот момент была у подруги, – спешит вставить словечко Октавия. – Мы так перепугались, подумали – что-то серьезное! Оказалось, арена была обесточена! Они еще какое-то время делятся переживаниями по поводу неудавшихся Игр, а потом, будто позабыв о предыдущей беседе, несколько раз повторяют, что очень-очень рады нашему с Питом чудесному спасению. Вения даже пытается выразить сочувствие в связи с потерей ребенка из-за удара током, но Октавия шикает на нее, и они быстро меняют тему. Внутри меня что-то сжимается. Сноу не обмолвился ни словом о нашем обмане насчет ребенка. Он просто выразил свои соболезнования так же, как и Вения. Но только в отличие от её, в его соболезновании крылся подтекст, который понятен без лишних слов: «я знаю о вашем вранье, но все остальные должны поверить слезливой истории о трагической потере». В итоге я – несостоявшаяся мамаша, оказавшаяся слишком близко к большому дереву во время начала грозы. Удар током, и о ребенке можно забыть. Радует, что Сноу не хватило ума заставить нас зачать по-настоящему. Лишняя забава капитолийцам – беременная Китнисс Эвердин все-таки выбралась с арены, да еще и с отцом ребенка, которого все уже мысленно похоронили. Вода полностью остывает к тому моменту, как меня, наконец, извлекают из ванной, и мы перебираемся обратно в комнату, где безгласыми уже подготовлено все необходимое. На завтрак меня не пускают – еду приносят прямо сюда, чтобы не терять времени. Вения сразу берется подстригать мои волосы, пока я вяло и без аппетита жую оладьи с кленовым сиропом. Сегодня я покорна, как никогда. Мне выщипывают брови, беспощадно дергают волоски на ногах, руках и подмышками. Группа подготовки издевается над моим телом – я же не издаю ни звука. Иногда безучастно наблюдаю, как Флавий возится с моими ногтями, придавая им одинаково ровную форму, или как Октавия накладывает слой воска на очередной участок кожи, а иногда и вовсе проваливаюсь в сон. Ночь, утопленная в слезах, не проходит даром. Я чувствую себя опустошенной и выжатой, как долька лимона, брошенная в чай. Несколько раз у меня даже спрашивают все ли в порядке, но я молчу, и тогда мои цветастые пташки снова начинают щебетать на свои темы, обсуждая последнюю громкую вечеринку, прошедшую вчера на вилле какого-то богатого капитолийца. Команда Пита прибывает позже – я слышу их голоса за дверью. Оно и ясно – на меня нужно больше времени. Парню не надо щипать брови или, того хуже, выдергивать волоски по всему телу. Подстриги, причеши, и готово. Взятые в плен командами подготовки, мы с Питом не видимся все утро. Но уже через пару часов нам предстоит вместе отправиться на съемки очень важного, по словам Эффи, ролика. Я жду этого момента с каким-то нервным нетерпением и одновременно боюсь. Конечно, после того, что мы наговорили друг другу ночью… Точнее, я наговорила. Пит лишь сказал, что чувствует, а я сорвала на нем свою боль. Ему-то незачем оплакивать Гейла – своих потерь хватает, да и друзей в дистрикте у него побольше моего было. Эгоизм снова сработал против меня. И Пит вовсе не виноват в том, что я привыкла себя жалеть. Стоит извиниться перед ним, да только что это изменит? Он верит в то, что я всегда любила Гейла, а не его. Но правда в том, что я любила себя. Это самый честный ответ. Я не отвечала взаимностью Гейлу, когда он был жив. Пита отталкивала, за исключением тех случаев, когда он был нужен. По-настоящему я не заслужила никого из них. Но теперь Гейл мёртв, а Пита я уже досыта накормила своим эгоизмом, и он сделал то, чего мне хотелось, кажется, в прошлой жизни – освободил от себя. Вот только не нужна мне эта свобода. Мне нужен Пит. - Почти готово! – мои размышления прерывает Октавия. Вооруженная щипчиками, она удаляет последние пропущенные волоски на моем теле. После всех процедур меня натирают каким-то липким, но ароматным лосьоном, который довольно быстро впитывается в покрасневшую и раздраженную кожу. Октавия накидывает мне на плечи халат, а Вения и Флавий уже готовят чемоданчики с принадлежностями для грима. Они ловко орудуют всеми этими кистями и щеточками, пока Октавия работает над прической. Она долго возится с моими волосами, прядь за прядью пропуская их через странный предмет, похожий на большие щипцы. Только когда чуть позже передо мной ставят зеркало, из меня вырывается возглас удивления – слишком уж я непохожа на себя. С лица исчезли следы усталости, на коже – ни единого изъяна, минимум макияжа. Но главное – прямые без единого завитка волосы и аккуратно подстриженная челка. Меня решили преобразить более кардинально, чем я полагала. - Нравится? – с надеждой спрашивает Вения. «Плевать» – чуть не срывается с моих губ. Но видя, как довольны эти трое своей работой, я решаю не расстраивать их. - Очень, – выдавливаю из себя почти искреннюю улыбку. Сейчас они чем-то напоминают детей – такой восторг написан на их лицах. А разве можно обижать детей? - Вы закончили? – в дверях показывается Эффи. Одной рукой поправляя парик, а другой придерживая большой белый чехол для одежды, она семенит к нам. – У нас очень мало времени. Пит уже готов. Его имя колет сердце, и оно учащает свой ритм. Я судорожно выдыхаю, пока меня вытряхивают из халата и облачают в специально приготовленный наряд. Мне даже не хочется смотреть в зеркало, я лишь подмечаю, что это снова что-то белое. - Великолепно, – выдыхает Флавий. – Детка, ты похожа на розу. Вздрогнув, я все же поднимаю взгляд на свое отражение. Узкое, но струящееся снизу, платье лепестками обвивает мою талию и грудь, а плечи и руки остаются открытыми. И правда – роза. Не распустившийся, еще совсем молодой бутон. С минуту все охают и восторгаются. Октавия еще раз поправляет мне волосы. - Все, пора, – Эффи семенит к двери. Я едва поспеваю за ней. На ноги мне нацепили туфли, а каблук и длинное платье – плохое сочетание для охотницы, привыкшей к удобным сапогам. Приходится подхватить подол руками, а то, чего доброго, наступлю на него, и полечу на пол. В гостиной нас уже поджидает Пит со своей командой подготовки. Кто-то сжимает мое сердце теми самыми щипцами, которыми только что орудовала Октавия. Я испускаю тяжелый вздох. Пит выглядит потрясающе – строгий белый костюм, волосы аккуратно зачесаны назад. Но самое главное – его внимательный взгляд, блуждающий по моему телу и, наконец, замирающий на лице. - Ты другая, – тихо произносит он. Кажется, я перестала дышать. И откуда между нами возникла эта неловкость? Я сжимаю дрожащие руки в кулаки и снова разжимаю. Мне сейчас хочется одного – броситься Питу на шею, крепко прижаться к его груди и испачкать тушью безупречный белый костюм, рассказывая, как плохо мне было без него этой ночью. Но я остаюсь стоять на месте. Нельзя. - Ты тоже, – все, что могу из себя выдавить. Но имею ввиду я этими словами вовсе не внешность, и Пит это понимает. Тем временем Эффи вручает каждому из нас по карточке. - Это ваши слова, – говорит она с придыханием. Я несколько секунд непонимающе всматриваюсь в карточку и, наконец, перевожу взгляд на Тринкетт. - Это шутка? – хмурясь, спрашивает Пит. - О нет, что ты, – Эффи быстро качает головой. – Просто говорить, в основном, будет президент Сноу. Ну теперь все понятно. Вот в чем его план – представить своих домашних зверьков публике. Готова спорить, мятежники еще не знают о нашем спасении. Сноу хочет всех шокировать. И думаю, ему это удастся на славу. Я вспоминаю Хеймитча, и на какое-то мгновение в мое сердце прокрадывается нестерпимая тоска. Но картины разрушенного дистрикта, так живо воскресающие перед глазами, быстро перечеркивают это чувство. Мы спускаемся на один из нижних уровней Тренировочного центра, где оборудовали студию. По огромному помещению снуют кучки капитолийцев. Съемочное оборудование размещено прямо в центре, дальше располагаются «декорации» – белое полотно и большое кресло. Нас с Питом ставят как раз по обе стороны от него. Все буквально утопает в белом цвете. Я удивляюсь, как мне еще не перекрасили волосы для порядка. - Все очень просто, – щебечет Эффи, пока нам в очередной раз поправляют прически и грим. – Держитесь строго и уверенно, слова произносите вовремя. - Думаю, здесь трудно ошибиться, Эффи, – усмехается Пит. Я смотрю на него. Он кажется слишком спокойным или скорее отстраненным. Мне холодно. Нет, в студии довольно тепло. Холод опутывает мою душу и сжимает сердце. Загораются прожектора, и на площадке появляется президент Сноу во всей своей красе. Разумеется, в белом, да еще и роза на лацкане. - Прекрасно выглядите, мисс Эвердин, – улыбается он, оглядывая меня с ног до головы. – У вас новая прическа. Вам идет. - Спасибо, – вежливо произношу я, а саму передергивает от отвращения, когда различаю уже знакомый запах, сопровождающий старика – розы и кровь. - Мистер Мелларк, – приветствует Сноу Пита. - Господин Президент, – кивает он. К чему все эти притворные любезности? Мы ненавидим Сноу, а он ненавидит нас – никакие договоры этого не отменят. Между нами заключен союз, не более. Или милые беседы идут как приятное дополнение к соглашению? Меня не покидает ощущение, будто стремясь отомстить за свои семьи, мы продаем душу дьяволу. Тем временем этот самый дьявол садится в кресло. К нему тут же подбегает один из гримеров и поправляет кистью невидимые изъяны грима. - Президент Сноу, мы готовы, - кричит мужчина за камерой, видимо режиссер. Сноу одобрительно кивает и выпрямляет спину. Режиссер пальцами отсчитывает секунды. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Наша задача – смотреть не на камеру, а чуть вверх и в сторону. И лишь в нужный момент мы должны будем повернуться к объективу. Боковым зрением вижу, как загорается красная лампочка, и президент начинает говорить. - С темных времен наш великий народ жил в мире. Залог мира – простая система. Она нас кормит и защищает. Ваши дистрикты – это тело, Капитолий – его бьющееся сердце. Ваш труд питает нас, а в обмен мы кормим и защищаем вас. Но если сопротивляться системе, вы истощите самих себя. Будете бороться с ней – прольете свою же кровь. Я знаю, что вы со мной, с нами, с народом. Все, как один, – Сноу делает небольшую паузу перед тем, как снова заговорить. – Панем сегодня. - Панем завтра, – продолжает Пит. - Панем всегда, – заканчиваю я, глядя прямо в глазок объектива. Красная лампочка гаснет, и помещение наполняется звуками аплодисментов. Снято. Я расслабленно выдыхаю и только сейчас понимаю, что мы с Питом стоим, крепко держась за руки. Этого не будет видно на записи – широкое кресло скроет жест, а если и заметят – все будут только в восторге. Я не могу вспомнить тот момент, когда мы взялись за руки, и теперь стою, не двигаясь и страшась того момента, когда Пит отпустит мою ладонь.