Клетка для Пересмешницы

IAMX – Avalanches Планолёт бесшумно скользит по воздушному пространству Панема. В просторной кабине слышно лишь гудение тусклых ламп, да неразборчивое бормотание пилота, потрескивающее из рации Кэйда. Забившись в самое дальнее кресло, я сосредоточенно разглядываю носы своих новых черных сапог, туго зашнурованных до самого колена. По цвету они сливаются с довольно простым костюмом из облегающей эластичной, но плотной ткани. Флавий, Вения и Октавия все утро грустно сокрушались о невозможности добавить какой-нибудь яркий штрих в мой сегодняшний наряд. А я молчала, сдерживая себя, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Плечи немеют от нервного напряжения. Прикрыв глаза, я с трудом сглатываю подступающую к горлу тошноту. Меня мутит все утро. Эффи предлагала сделать какой-то укол, чтобы успокоиться, но я отказалась, сбежав в ванную. Что можно было бы сказать обо мне, накачайся я наркотиком, чтобы ехать в Двенадцатый? В голову просятся не самые лестные слова. Нет, я должна все увидеть ясным взглядом. Это будет честнее по отношению к погибшим. Хотя куда уж теперь рассуждать о честности, когда мы согласились превратить свою скорбь в шоу? Я исподлобья кошусь на нашу съемочную группу. Операторы Руф и Цек, устроившись между рядами кресел, перебирают свою аппаратуру. Режиссер – молодой мужчина по имени Варий сидит рядом с Кэйдом и почти непрерывно записывает что-то в свой карманный блокнот, изредка давая подчиненным команды. Эти трое довольно ярко выделяются на фоне общей группы, состоящей из нескольких миротворцев и нас с Питом. Темно-синяя форма с гербом Капитолия, вышитом серебристыми нитями на нагрудных карманах и спинах, и типичные для капитолийцев нелепые прически. Короткие ярко-рыжие волосы на голове Руфа выбриты ровными продольными островками. У Цека волос нет вообще, а его лысину покрывает татуировка – замысловатый узор из тонких черных линий. Светлая шевелюра Вария с редкими голубыми прядями зачесана кверху с помощью лака. В ушах мужчины поблескивают металлические кругляшки, которые серьгами назвать язык не поворачивается. Руф и Цек показались мне довольно дружелюбными ребятами, но после того, как Варий шутливо назвал их нашими с Питом тенями, я пообещала себе держаться от операторов как можно дальше, пересекаясь лишь по делу, а то, чего доброго, состряпают какой-нибудь материальчик за нашими спинами. Я вздрагиваю, когда рация Кэйда в очередной раз остро врезается в тишину противным треском и голосом пилота. Слов, звучащих глухо и отрывисто, не разобрать. Да мне и не к чему. - Подлетаем! – громко объявляет Кэйд, поднимаясь на ноги и стряхивая невидимую пыль с брюк. После этого начинается суета. Миротворцы проверяют оружие, взятое для подстраховки, операторы закрепляют на своих спинах громоздкие панцири – переносные камеры для выездных съемок. А я продолжаю сидеть, вжавшись в кресло. Планолет начинает гудеть, и легкая вибрация корпуса передается телу. Я с силой сжимаю ручки подлокотников, чувствуя, как немеют ноги. - Китнисс, ты в порядке? – тихо спрашивает Пит, опускаясь в соседнее кресло. Я быстро качаю головой и отворачиваюсь, пряча взгляд, в котором можно прочесть сейчас лишь одно – панику. - Выход через тридцать секунд! – командует Кэйд, закрепляя массивный автомат на специальном ремне за спиной. Планолет сотрясается от толчка при контакте с землей, и я чуть не слетаю на пол, но Пит вовремя подхватывает меня под живот. Как только двигатели замолкают, люк плавно опускается, и яркий свет проскальзывает в кабину. Миротворцы со вскинутыми автоматами вперед всех спускаются по трапу на проверку периметра. Кэйд остается с нами и съемочной группой. Я пытаюсь выглянуть на улицу, чтобы понять, где мы находимся, но из-за спин операторов видно лишь кусочек неба и неровный огрызок крыши какого-то дома. Рация Кэйда оживает, но теперь отрывистые слова вполне разборчивы: - Двести метров. Чисто. - Понял, – командир отряда убирает прибор в карман. – На выход. Вслед за широкоплечим Руфом я спускаюсь по покатому трапу, щуря глаза от яркого света. Когда все оказываются на земле, Кэйд машет рукой, и мы приседаем на корточки, прикрываясь от закрученных потоков воздуха, разгоняемых двигателями взлетающего планолета. Нашу группу оставляют на юго-западной окраине города, и Кэйд сообщает, что планолет вернется уже на северо-восточную. Хитро, ничего не скажешь – нас с Питом собираются протащить прямиком по эпицентру трагедии в поисках душераздирающего материала. Ничего не значащими кадрами ограничиваться никто не собирался. Я старательно отвожу взгляд от кирпичного дома с пустыми глазницами на месте выбитых окон и обкусанной взрывом крышей. Здесь жила старая портниха, которой я изредка таскала мамины вещи, чтобы перешить их для Прим. За это приходилось выложить трех индюшек, не меньше. - Здесь не так сильно бомбили, снимать нет смысла, – оглядываясь, говорит Варий. – Надо идти дальше! Я с отвращением смотрю на режиссера. Ему явно нет дела до того, что здесь случилось. Варию нужна яркая картинка с горой трупов на фоне. - Главная цель – городская площадь и дом правосудия, – сообщает Кэйд. – Можно зайти с западной стороны. - Нет, – неожиданно подает голос Пит. – В той стороне только склады – ничего интересного. Лучше идти с юга по главной дороге. Я едва не задыхаюсь от возмущения. О чем он вообще говорит? Неужели Пит настолько заразился идеей агитационных роликов, что теперь с такой легкостью предлагает места для лучших ракурсов? Лишь поймав его долгий сосредоточенный взгляд, я понимаю – Питу идея со съемками нравится не больше, чем мне. Он просто хочет пройти по той части города, где была пекарня его семьи. Вот опять я это делаю – как обычно готова быстренько отправить человека в черный список. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что Пит с легкостью может обмануть даже меня. И я ни о чем не догадаюсь, только если он не захочет. Кэйд соглашается с идеей Пита и посылает троих миротворцев вперед, еще четверо остаются с нами. - Двигаемся быстро, – громко говорит Кэйд. – До отлёта три часа. Без задержек. Варий начинает вполголоса возмущаться, что можно не уложиться, ведь если к главной площади мы будем пробираться слишком долго, то на Деревню победителей может не остаться времени. А вот и финальный аккорд плана со съемками – наши разрушенные дома. Тут уж любой слезу пустит. Пит подходит ко мне со спины и, подхватив за локоть, медленно спускает ладонь к запястью. - Не отходи от меня далеко, – тихо просит он. Казалось бы, ничего не значащая фраза, но только не для меня. Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы в молчаливом согласии. Безусловно, мы пройдем через это вместе. Первые тела попадаются нам еще на дороге, ведущей из города. Люди бежали в сторону забора в надежде на спасение. Но, уцелев от бомбежки, они задохнулись от угарного газа, и теперь над их трупами кишат стаи мух. В паре десятков метров от нас замечаю какое-то движение. Шерсть песочного цвета мелькает за широким кустом. Дикие собаки пришли на запах добычи. Воздух насквозь пропитан едким сладковатым запахом разложения. Легкое дуновение ветра не приносит свежести, накрывая новой волной гнилой вони. Кэйд раздает специальные маски, когда мы начинаем кашлять и давиться. Миротворцы просто опускают тонированное забрало на своих шлемах. В самом городе трупов куда больше – мало кто успел сообразить в чем дело. Обуглившиеся останки, утопающие в куче золы, попадаются буквально на каждом шагу. То и дело слышен хруст, когда кто-то неосторожно наступает на кости. С каждым таким хрустом я сама рассыпаюсь в пепел. Любые из этих останков могут принадлежать кому-то из знакомых. Но тела изуродованы огнем, и опознать кого-либо невозможно. Здесь уже не имеет значения – кем был каждый из них. Пламя обезличило всех – и богатых, и бедных. Теперь все они лежат вместе, на общем кладбище. Я старательно увожу затуманенный режущий влагой взгляд, когда в черном месиве из золы и пепла вновь угадываются чьи-то кости. В горле стоит тугой ком. Тяжелое дыхание хрипит под маской. Кусая дрожащие губы, я с трудом держусь, чтобы не рухнуть на землю и не забиться в истерике. Последней каплей становится грязно-белый череп, прикатившийся прямо к моим ногам, когда Цек неуклюже спотыкается о него и пинает каблуком ботинка. Я замираю, не в силах отвести взгляда от пустых глазниц, буквально прожигающих меня осуждением – ты виновата, что я мертв. Ты. Прижав ладони к ушам, будто и впрямь могу слышать мертвеца, я оседаю на землю. Колени утопают в золе и больно врезаются во что-то острое. Но боль сейчас не имеет значения. Мысли пронзительно кричат чужими голосами. Это моя вина. Все эти люди погибли под перекрестным огнем схватки за Сойку-пересмешницу. Кто-то почти аккуратно встряхивает меня за плечи и, подхватив под мышки, вновь ставит на ноги. - Это я убила их всех, – глухо бормочу я, сжимая пальцами гладкую ткань на груди Пита. Он прижимает меня к себе, поглаживая ладонью по волосам. - Тише, Китнисс, – шепчет он мне на ухо. – Не показывай им. Они только этого и ждут. Прошу тебя, держись. Стараясь дышать ровнее, кошусь на операторов, тихо переговаривающихся между собой. Нет. Пит прав. Настоящих эмоций они не заслуживают. Это только наше. Я отстраняюсь от Пита и, отряхнув золу и грязь с колен, невозмутимо шлепаю мимо операторов и Кэйда. Теперь стараюсь не смотреть ни под ноги, ни по сторонам, фокусируясь лишь на белых фигурках миротворцев, маячащих впереди. Полуденное солнце нещадно набрасывается лучами на черную ткань костюма, обжигая кожу с особой жестокостью. Пот стекает по лбу, заливаясь в глаза, а разогретая вонь пробирается теперь даже под маску. Как ни старайся, идем мы медленно. Виной тому жара и хаотичные завалы из бетона и кирпича. Операторы с тяжелой аппаратурой на плечах еле волочат ноги, то и дело утирая лица рукавами рубашек. Я бреду бездумно, не разбирая дороги. Но все же не могу не заметить куски знакомой графитовой черепицы под ногами. Разбитая витрина пекарни прячется под обгоревшими досками рухнувшего козырька. Бомба угодила точно в цель, обрушив крышу. Тонкие кирпичные стены уцелели неровными пазлами, почернев от огня. Никто не замечает чего-то особенного в этом месте. Но только не мы с Питом. Я останавливаюсь, чтобы он догнал меня и тогда ловлю его ладонь. Стараюсь не замечать, как дрожат его губы. Пит почти до боли сжимает мою руку, будто мимоходом оглядывая развалины, ставшие могилой его семьи. Он упрямо идет вперед, не останавливаясь ни на секунду, пытаясь унести тайну своего горя с собой. Но тщетно. Варий замечает накренившуюся вывеску, выглядывающую из-под обугленных досок. Он командует операторам остановиться и бросается к нам. - Пит, это пекарня твоих родителей? – ощупывая руины взглядом, он не дожидается ответа. – Снимаем здесь! - Нет, – отрезает Пит. Его голос спокоен, но буквально укалывает слух льдом. – Мы договорились с президентом Сноу о съемках, но чтобы снимать там, где хочется вам – речи не было. Вы включите свои камеры на главной площади, но не здесь, и не в Деревне победителей. Необходимые кадры вы получили. А у нас своя экскурсия. Варий смотрит на него чуть испуганно. Неудивительно – за плохой материал могут и головы лишить, да только точного уговора действительно не было. И сейчас я смотрю на Пита с благодарностью. Пока я давлюсь возмущением в мыслях и жалею себя, он находит брешь в планах Сноу. Съемочной группе ничего не остается, кроме как двинуться дальше, когда Кэйд напоминает об ограничении во времени. Он ничего не говорит, когда мы с Питом задерживаемся у руин пекарни. Хрустящие шаги удаляются, оставляя нас в тишине. Пит молча прощается со своей семьей, с местом, где вырос. А я просто держу его за руку. Кажется, все это было в прошлой жизни – Пит с красным пятном на щеке бросает мне подпалённый хлеб, мистер Мелларк тайком передает мне булку, принимая пару белок. Тепло, согревающее эти стены, и аромат хлеба, сводящий голодный желудок, теперь погребены под кучей кирпича и золы. - Пойдем, – тихо произносит Пит и тянет меня вперед, с горечью оставляя свою прежнюю жизнь за спиной. Бомбёжка превратила Дом правосудия в детский замок из песка, разрушенный капризным ребенком. Из растерзанных взрывами бетонных плит торчат кривые крючья арматуры. Особенно массивный кусок с ровными буквами валяется на разбитых в мелкое крошево ступенях. Варий ставит нас с Питом так, чтобы было видно надпись. Руф для пущего эффекта поджигает дымовую шашку и подбрасывает ее за наши спины. Маски приходится снять, и глаза сразу начинают слезиться от удушливой вони. Ничего не скажешь, отличный кадр – Огненная Китнисс плачет на руинах родного города. Я старательно растираю влагу по щекам – не дождетесь. Руф и Цек становятся с разных сторон, чтобы снимать с двух ракурсов. Варий проверяет картинку на их камерах, а потом встает в центре и машет пальцами, отсчитывая секунды. Три, две, одна. Мотор. Я совершенно не волнуюсь, понимая, что Пит скажет все сам. Возможно, Сноу и ожидает от меня пламенной речи, но у напарника это получается куда лучше. Мое неуверенное блеяние никого не убедит. - Граждане Панема, – начинает Пит уверенным тоном. Мятежники, держитесь, люди любят ему верить. – Мы с Китнисс обращаемся к вам из дистрикта Двенадцать, руины которого вы сейчас можете видеть на своих экранах. Десять тысяч человек погребены под тоннами бетона, кирпича и стекла. Взрывы и огонь не пощадили никого. И все эти люди погибли ради лживой веры в очищающую революцию. Его слова проникают в сердце, разжигая яростный огонь ненависти. Нет сомнений – Пита будут слушать. Но и мне есть что сказать. Слова горят на языке, просясь распалить воздух. Воскрешаю в памяти образ Хеймитча, будто сейчас он стоит прямо передо мной. Он должен меня услышать. Я сжимаю руку Пита и делаю глубокий вдох. - Кто эти люди? Спросите себя, готовы ли вы доверить свои судьбы тем, кто запросто отдал приказ стереть Двенадцатый с лица земли ради вашей веры в грехи Капитолия? – я делаю небольшую паузу, прежде чем продолжить. – Я обращаюсь к лидерам Сопротивления. Мы знаем правду. И не отступим до тех пор, пока последний мятежник не сложит оружия. Пока вы не расплатитесь за жизни наших родных, за жизни всех, кто погиб в Двенадцатом. На несколько секунд на площади повисает мертвая тишина, которую резко разрывает хлопок в ладоши. - Снято! – кричит Варий. – Это было бесподобно! Пит, Китнисс, вы молодцы! Я смеряю его гневным взглядом, и режиссер спешит умолкнуть. Он быстро проматывает запись на маленьком экране камеры, тихо восторгаясь тем, что материал получился таким удачным с первого раза. Кэйд сообщает, что в запасе остается полтора часа. Операторы быстро собирают аппаратуру, и мы выдвигаемся в сторону Деревни победителей. Дорога в ту сторону нетронута и пустынна. Победители живут в одиночестве, отрезанные от города километром пути. С каждым шагом по тропинке сердце пропускает по удару. Пит мяг­ко пог­ла­жива­ет мою ла­донь боль­шим пальцем, но это не ус­по­ка­ива­ет. Грудь наливается тянущей болью. Дышать трудно, хоть воздух здесь чуть свежее. Варий, идущий сразу за миротворцами, что-то кричит Руфу и Цеку, и они спешат к нему. Я неосознанно ускоряю немеющий шаг. Вско­ре из-за деревьев по­яв­ля­ет­ся кованная арка. А за ней дымится пустота.