Клетка для Пересмешницы

Travis – Eyes wide open Все эти видения в моей голове... Мне следовало уснуть до девяти. Кто-то жив, а кто-то умер, Но это не имеет никакого значения, Когда они все у тебя в голове... в голове. И я не могу перестать плакать, И я не могу прекратить эту гонку Потому, что день умирает... умирает... умирает... И мои глаза широко открыты...

Секундная стрелка часов насмешливо тикает, слишком медленно передвигаясь по циферблату. Кажется, будто с каждым новым кругом она двигается все медленнее, с наслаждением растягивая мое одинокое заключение. Мне не позволяют подниматься с постели, если только ради редких походов в душ, которые строго контролируются. В комнату без конца наведываются безгласые, чтобы убедиться, что я на месте и никуда не сбежала. Хотя куда там, кажется, за дверью выставили конвой или того лучше – поставили камеры, и каждый раз, когда я спускаю ноги с кровати, кто-то обязательно заходит, осуждающим взглядом пригвождая меня обратно к подушкам. Дни сменяются ночами, ночи – днями, и я едва не теряю счет таким сменам. Устав бороться за свободу, я вступаю в борьбу со сном. Мягкая постель и скука против воли набрасывают на меня покрывало беспокойного сна. Говорят, при сотрясении мозга нужно больше спать, да только для меня это – не лучшее лекарство. Я измотана кошмарами и головной болью. Но заглушить горькими пилюлями можно только последнюю. Каждое утро, как по расписанию: сразу после завтрака меня навещает доктор Аврелий. Я игнорирую его пламенные речи о необходимости некой терапии, которая поможет справиться с последствиями стресса. Стресс – так он называет ожидание смерти. К победителям Голодных игр не было столь трепетного отношения. Никто не помогал нам справиться с последствиями того ужаса, что мы испытывали, загнанные, как дикие звери, на убой. Кровь детей на руках и ночные кошмары – обязательное дополнение к победе, из года в год заставляющее молчать и считать секунды по ночам, вздрагивая от каждого щелчка стрелки. Но теперь статус победителя я сменила на статус предателя. Для таких почет особый. И неудивительно – Сноу я нужна живая, в здравом уме и разозленная. От чокнутой девицы толку мало. Вот только меня не слишком волнуют потребности президента в моем участии в кровавом столкновении с мятежниками. Его планы в любом случае не совпадают с моими. Мне нужны лишь те, кто отдал приказ уничтожить мой дом, кто привязал голубую ленту к почерневшей от огня арматуре. А остальное – гори оно ярким пламенем. Я поневоле изучаю каждую завитушку потолочной лепнины, от ярких картин на стенах уже болят глаза. Сухой от вязких лекарств язык будто распух, горло стягивает постоянным молчанием. Если в первые дни доктор Аврелий делал хоть какие-то попытки меня разговорить, то в последние мужчина просто дремлет на диване, прижимая к груди папку с моим личным делом. Кажется, мы измучили друг друга. Он меня – своими надоедливыми вопросами, я его – безразличным взглядом в потолок и упорным молчанием. Рано или поздно кто-то всегда сдается. Аврелий был первым. Я морщусь от звуков его храпа и зарываюсь головой в подушки, пропитавшиеся запахом не слишком чистого тела. Я устала от мыслей, от одиночества и удушливой заботы. Каждый день кажется вечностью, еда теряет свой вкус, а солнечный свет блекнет в моей личной тьме. И с каждым звонким стуком в дверь становится все больнее ждать того самого, тихого, что может пробудить, заставив сглотнуть густую горечь с языка в надежде на поцелуй. Но холодное дерево упорно молчит, громко крича от ударов чужих кулаков по поверхности. Мне нужна лишь его ободряющая улыбка и хоть одно тихое слово, легкой хрипотцой слетевшее с губ. Но слишком много боли я рассыпала своими колкими словами. Достаточно, чтобы даже в самой чистой душе не хватило доброты для прощения. Соленая влага снова мочит ресницы, а сухой спазм сковывает горло. Я подтягиваю колени к груди, и вся сжимаюсь, сдерживая рыдания. С каждой слезой из меня утекает надежда. Надежда на то, что Пит придет. Кошмары, эхом безумного крика касающиеся глухих стен, с каждой бесконечно долгой ночью увеличивают трещину в моем стойком самообладании. Они ломают меня, давя страхом, одиночеством в гнетущей тьме и физически осязаемой болью. Я обессилена. Заключенная в клетку заботы и сострадания, птица складывает свои крылья. Лишенная свободы и сильного крыла, она перестает петь. И птице остается лишь тихонько чирикать, чтобы верить, что она все еще жива. Я отсчитываю восьмой по счету рассвет, восьмой завтрак и восьмой визит доктора Аврелия. Лучи солнца лениво проглядываются сквозь густые серые тучи, ярким пятном отражаясь от окна соседнего здания. На восьмой день своего молчаливого сумасшествия я, наконец, начинаю говорить. Доктор Аврелий оживляется и садится удобнее, выпрямляя спину. – Ты хочешь поговорить, Китнисс? – осторожно, будто боясь спугнуть, спрашивает он. Я киваю, по-прежнему глядя в потолок. – Что ж, очень хорошо. Тишину разрезает слишком громкий шелест бумаги. Я молча жду, когда он начнет засыпать меня старой порцией вопросов и уже мысленно готовлю ответы. – Впрочем, ни к чему все эти шаблоны, – Аврелий отбрасывает папку в сторону и, сцепив руки в замок, чуть наклоняется вперед. – Скажи, как ты себя чувствуешь. – Вы серьёзно хотите начать с этого? – сморщившись, хриплю я. – Послушай, Китнисс, ты пережила серьёзный стресс… – Не хуже, чем на Играх, – едва узнаю свой голос – бесцветный и полный страшного безразличия. Аврелий кряхтит, ёрзая на диване. – Может, ты сама хочешь поговорить о чем-то конкретном? Я пожимаю плечами, комкая пальцами край одеяла. – Хорошо, – вздыхает мужчина. – Давай начнем с чего-нибудь простого. Расскажи мне о голубой ленте. Я вздрагиваю и бросаю взгляд на прикроватную тумбочку, где в самом дальнем углу выдвижного ящика спрятан голубой клочок моей боли. Последнее, что осталось от Прим. Воспоминание выбивает меня из колеи. После остатка утра, проведенного в полу-беспамятстве на холодном полу, я очнулась уже в постели, и лента была зажата в моей ладони. Изо дня в день я несмело фантазирую о том, что это дело рук Пита. Но потом слезно отмахиваюсь от призрачных образов, дающих напрасную надежду. Возможно, стоило бы начать именно с этого – как я умело разрушаю чужие жизни, топя их в своем эгоизме, как совершаю глупости, а расплачиваются за них невинные души. Но свою цену я теперь плачу сполна. Мертвецы, оживающие в кошмарах, тянут меня за собой во тьму, а живые научились отвечать болью на боль. Я молча разглядываю свои руки, испачканные в крови нескольких тысяч человек, в крови моих родных и любимых. Пальцы подрагивают, и ладони крепко сжимаются в кулаки. Доктор Аврелий внимательно наблюдает за мной. Он на удивление терпелив, хотя, вероятно, таким и подобает быть психотерапевту. – Это лента Прим, – медленно произношу я. – Моей сестры, которую я убила. Аврелий не выглядит удивленным. Возможно, он согласен с тем, что гибель жителей Двенадцатого – на моей совести. И это к лучшему – не станет понапрасну убеждать меня в обратном. – Почему ты считаешь себя виновной в смерти Прим? – спрашивает мужчина, прислонив к виску два пальца. – У меня был план, – я сажусь и обнимаю согнутые колени. – И я пыталась следовать ему… – Расскажи подробней о плане, – просит Аврелий. – Я должна была погибнуть на Арене, – я отворачиваюсь к окну. – То есть ты не собиралась сражаться за победу, я верно понимаю? – Напротив – я сражалась за победу. Только не за свою. – Ты пыталась спасти Пита? Я киваю, до скрипа сцепив зубы при упоминании его имени. Перед глазами невольно всплывают образы: Пит без сознания лежит на примятой и залитой его кровью траве. – Почему ты приняла такое решение? Из-за привязанности к нему или здесь нечто другое? – Если бы я погибла, моей семье больше ничего бы не угрожало, – тихо произношу я, а потом смотрю прямо в глаза Аврелию. – Вы ведь понимаете меня, доктор? Он чуть шире распахивает глаза и едва заметно сглатывает. Видимо, не одна я на крючке у Сноу. Выстрел наугад, но в точку. – То есть твои чувства к Питу не имели значения? – Аврелий спешит перевести разговор в более безопасное для нас двоих русло. – Я хотела его спасти, – грубо возражаю я. Прикрыв глаза, сжимаю подрагивающие пальцы и выдыхаю. – На Арене почти нет времени, чтобы о чем-то задумываться. Перед тобой есть лишь цель. Моей целью было спасти Пита. И те чувства, на которые я могу быть способна, толкали меня вперед, не позволяя сдаться. Аврелий удовлетворенно кивает в такт моим словам, явно радуясь такому откровению с моей стороны. И мне уже не слишком важно, что я позволяю кому-то проникнуть в маленький уголок своих мыслей. Они не принесут Сноу никаких новых возможностей – моё истинное отношение к Питу президенту известно. Я сдала этот рычаг давления, пытаясь убедить его же в своей любви к напарнику. – И что пошло не так? – спрашивает Аврелий после моего продолжительного молчания. – Вы видели Игры, – с раздражением произношу я. – Наши союзники следовали своему плану. Я была растеряна и не понимала, что происходит. Пит истекал кровью, у меня было мало шансов помочь ему. И я сделала то, что, как мне казалось, от меня хотят. – Выстрелила в купол, – снова кивает доктор. – И этим выстрелом уничтожила весь свой дистрикт, – каждое слово забивает по гвоздю в мое кровоточащее сердце. – Но разве не это было частью плана ваших союзников? Арену могли разрушить и без твоего участия. Как считаешь? – Но это сделала я. И теперь все мои близкие мертвы, а мятежники вешают ленту Прим на ржавую арматуру, чтобы заманить меня в ловушку, – голос срывается на последних словах, и я опускаю голову. Эта личная боль, и она не для чужих глаз. – Думаю, на сегодня достаточно, – Аврелий берет в руки папку и, раскрыв, в течении нескольких минут делает какие-то записи. – Я рад, что мы поговорили, Китнисс. Поднявшись с дивана, он направляется к двери, и тут меня что-то подстегивает. – Доктор Аврелий, скажите, Пит в порядке? – спрашиваю я и тут же прикусываю себе язык. Еще не хватало, чтобы психотерапевт понял, что у нас с Питом проблемы и пытался в них лезть. Аврелий чуть хмурится, пряча ручку в карман белой рубашки: – Я не видел его все эти дни. Кажется, будто тело вмиг потяжелело. Конечности сводит легкими коликами, а сердце спешно пропускает удар за ударом. Если Пит не в Тренировочном центре, то где он? Выполняет какие-то поручения Сноу? Другого на ум не приходит. И если наша поездка в Двенадцатый оказалась такой опасной, то что могут сулить остальные миссии? – Вы можете помочь мне связаться с командиром Кэйдом? – взволнованно прошу я. Лицо Аврелия заметно меняется. Его темная кожа становится чуть светлее, а длинные пальцы нервно теребят край белоснежного листа, торчащего из папки. – Китнисс, – хрипло произносит Аврелий. – Командир Кэйд погиб.

***

С глубоким выдохом снова переворачиваюсь на другой бок. Шелковая пижама, влажная от пота, неприятно липнет к телу. Я скидываю с себя одеяло и ногами сдвигаю его к краю кровати. Пентхаус погружен в глухую тишину. Ночь снова пришла играть со мной в жестокие игры. Усталость давит на веки, и, лишь на секунду прикрыв их, я снова оказываюсь на той ловушке. Бледно-голубые глаза смотрят с укором, прожигая грудь тяжелой пустотой. Еще один человек погиб из-за меня. Кровь в висках пульсирует отголосками дрожащих хлопков – взрывов, лишивших Кэйда жизни. Я больше не кричу. Лишь хнычу в подушку, сминая её уголки пальцами. Головная боль зовет свою любимую подругу – тошноту. Пытаюсь дышать глубже. Протянув руку к тумбочке, нашариваю блистер с таблетками, но он оказывается пустым. Я никого не зову – пора перестать позволять всем считать меня беспомощной. Тихий скрип двери срывает вздох с сухих губ. Я распахиваю свою клетку. Птице пора выбраться на свободу. Я тихонько шагаю по темному коридору и, не встретив сопротивления в лице безгласых, быстро прокрадываюсь на кухню. Это не та кухня, где повара готовят изысканные блюда. В многочисленных шкафчиках хранится посуда, столовые приборы, скатерти и салфетки. И здесь, к счастью для меня, есть аптечка. Я судорожно роюсь в её содержимом в поисках обезболивающего. Упаковки пестрят незнакомыми названиями – в дистрикте мы таких лекарств сроду не видели, спасались лишь травяными сборами лекарей. Наконец, найдя нужный блистер, я беру одну таблетку, а остальные воровато прячу в карман пижамы. Холодная вода приятно освежает горло и, кажется, будто лекарство уже начинает действовать. Я выдыхаю с облегчением и опускаюсь на стул в углу кухни. Каждый вздох легче предыдущего – мнимое ощущение свободы кружит голову, и я стараюсь не думать о душной спальне, в которую рано или поздно придется вернуться. Провести ночь в этой темной и прохладной кухне кажется неплохой идеей. Я расслабленно откидываюсь на спинку стула, но тут же вздрагиваю и замираю, когда на пороге появляется чья-то тень. Пальцы белеют, сжимая стакан с водой. Я сижу в темном углу, и он не замечает меня, проходя к тому же шкафчику с лекарствами. Сердце ноет в груди, частым стуком прося отреагировать. И я подчиняюсь, потому что не могу позволить ему снова уйти. Встав, шагаю так тихо, как только могу. Боюсь спугнуть. – Пит, – его имя надрывным шепотом слетает с губ. Он резко оборачивается, и я едва не вскрикиваю. – Извини, – бросает Пит и дергается в сторону двери, но я останавливаю его, поймав за руку. – Что ты делаешь? – Неверный вопрос, – тихо произношу я. – Что все эти дни делал ты? Он снова поворачивается ко мне, и теперь я отчетливо могу разглядеть его лицо. Лицо, изувеченное синяками и ссадинами.