Клетка для Пересмешницы

Meg Myers — Heart Heart Head

Полопавшиеся сосуды окрашивают белки глаз кровяной сеточкой. Голова гудит от писклявых голосов и резкой музыки, но я упорно не выпускаю из рук пульт, прячась от бессонницы в рассеянном свете телевизора — моего основного спутника в последние дни. Не успевая понять смысл очередной глупой передачи, перещелкиваю канал в страхе пропустить что-то важное и вместе с тем в надежде, что ничего важного не произойдет. Я боюсь даже думать о том, чем занимается Пит, но через неделю, когда его специальные тренировки, наконец, заканчиваются, он возвращается без единого синяка и царапины. Полная регенерация, не иначе. Кажется, Пита вполне устраивали те зверские методы обучения Антониуса, о которых он так упорно молчит, на что я недовольно дую губы. — Почему черный? — спрашиваю, оглядывая его новую военную форму. — Белый — для боевой и парадной формы, — сухо поясняет Пит. С момента официального назначения, о чем не забывают упомянуть в обзорных новостях, я снова упускаю его из виду. Пит появляется лишь поздними вечерами, к давно остывшему ужину, когда до чертиков надоевшая мне компания Эффи и команд подготовки уже покачивается в хмельном мареве, хихикая над глупыми шутками друг друга. Но я упрямо мучаю себя и не выхожу из-за стола, пока не приходит он и не одаривает уставшим и чуть отстраненным взглядом. Тринкетт беспрестанно щебечет о том, как она гордится своим трибутом, ведь выбиться в высшие ряды армии Панема, будучи жителем дальнего дистрикта — невозможно. Пит снисходительно отмалчивается на её трескотню. Восторгов Эффи он не разделяет и назначением не гордится, для него оно — необходимо. Роли переменились. Теперь Пит — объект повышенного внимания. Он больше не парень из тени Огненной Китнисс, надевший кольцо на её палец. Его имя — на языках телеведущих, в восторженных вздохах известных капитолиек, обсуждающих самых завидных женихов Панема. Но самого Пита это мало волнует. Сомневаюсь, что он вообще знает о своей популярности. Молодой командир все больше уходит в себя. Я часто порываюсь заговорить с ним, но каждый раз мне хватает смелости лишь на несколько дежурных фраз, и после односложных ответов беседа затухает в звоне столовых приборов. А после ужина Пит удаляется в свою комнату и проводит часть ночи, склонившись над ворохом каких-то бумаг. Однажды я даже прокрадываюсь к нему днем в надежде понять, над чем Пит трудится, но кипа чертежей, помеченных цифровыми кодами, так и остается для меня загадкой. Скука и одиночество, холодным сквозняком продувающие душу, толкают меня к дверям тренировочного зала, где я снова получаю отпор, но теперь уже не от Кэйда, а от угрюмого миротворца, с натянутой вежливостью пославшего меня обратно на свой этаж. Теперь у меня появляется веский повод вытащить из своего командира пару лишних слов. Вечером я без лишних прелюдий бросаюсь в атаку, требуя допустить меня до тренировок. Но лишь после продолжительного допроса врача, срочно вызванного на осмотр, Пит кивком обозначает свое согласие. Довольная, ухожу в комнату считать часы до утра, когда можно будет сменить пульт телевизора на ласковую вибрацию рукояти лука. С первыми лучами солнца я уже натягиваю на себя майку и шорты из лайкры. Шаги пружинят из-за подошвы кроссовок. Хочется не идти, а бежать навстречу забвению. Средоточием на тренировках я собираюсь уморить мысли, проедающие дыру в душе, кровавыми мозолями и болью в мышцах — притупить боль, выжигающую сердце. Решительно распахнув двери зала, замираю на пороге. Кто-то не пожалел сил, чтобы полностью преобразовать бывший Тренировочный центр. Привычный полумрак с маленькими островками света в секциях сменился ярким освещением люминесцентных ламп. Вместо оборудования для обучения полезным на арене навыкам — боевые симуляторы для солдат. Решетчатые стенды с холодным оружием заменены стойками с винтовками и автоматами. В дальнем углу, где раньше располагалась секция маскировки, красуется высокая прозрачная капсула из толстого стекла. Рядом на каталке висят несколько скафандров и перчатки из кевлара. Я пытаюсь понять, для чего нужно это оборудование, и ответ мне дает ряд узких столов у стены, где над несколькими десятками блоков со схемами и разноцветными проводками стоят таблички с инструкциями. Мины и ловушки. Пробежавшись глазами по описаниям, я уделяю особое внимание тем, что помечены, как особо опасные. — От этих даже скафандр не спасет, — резким эхом раздается голос за спиной. Вздрогнув, я ощущаю, как по коже разбегаются стайки мелких мурашек, вздымающих волоски. Скрещиваю руки на груди в попытке спрятать волнение, когда Пит становится рядом. — Все ловушки поделены по типам, в названии они обозначаются буквой, а цифры — номер регистрации в системе, — объясняет он. — Тип «Е», например, всегда обозначает взрывчатку, «B» — газовые атаки. — Здесь стоит «А», — я все еще не свожу взгляда с таблички. Тело гудит в легком оцепенении. Кажется, если шевельнусь, Пит вспомнит о своей привычке молчать, или того хуже — исчезнет, и его настрой на беседу окажется лишь плодом моей воспаленной фантазии. — Солдаты называют такие ловушки «бойнями». Лазерные сети, винты, как в мясорубке. Много крови и мало шансов выжить. — Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я, решаясь, наконец, повернуться к нему. Трепет кончиками тонких иголочек покалывает грудь. Впервые за последние недели я вижу Пита прежним: строгую форму сменили футболка и просторные тренировочные брюки, шнурки на кроссовках, как раньше, завязаны двойным узлом. Взлохмаченные светлые пряди, беспорядочно спадающие на лоб, манят протянуть руку и коснуться мягких волос. Чуть сведя брови, Пит кивает на стеклянную капсулу: — Я проторчал там около суток, прежде чем Антониус позволил мне выйти. Дыхание перехватывает, а по позвоночнику бежит сковывающий холодок, когда до меня доходит, что это значит. В одну из ночей, когда я вновь и вновь жалела себя и ненавидела Пита, он мог умереть в этой самой стекляшке. Возможно, его тело собирали бы по кусочкам, а потом оттирали кровь со стенок. А я бы лежала на пропитавшихся потом простынях и ненавидела бы его до тех пор, пока страшная новость не сожгла бы последнюю живую частичку моей души. — Он заставил тебя тренироваться с настоящими ловушками? — шепотом выдавливаю я. — Я не уверен, были ли они настоящими, — Пит пожимает плечами. — Но это дает стимул не ошибаться, потому что на экзамен ты входишь туда без защиты. Я снова бросаю взгляд на тренировочную кабину, ощущая гнев, жаром заполняющий вены и с дрожью подкашивающий колени. — Ты чертов псих! — с горечью цежу я. Пятки пылают желанием сорваться и убежать от этого незнакомца, так легко рассуждающего об испытании, едва не стоившего ему жизни и чуть не отнявшего его у меня. Я уже разворачиваюсь, но мое запястье в мгновение оказывается в тесном кольце тонких пальцев. Пит тянет меня назад, и я, оступившись, врезаюсь спиной в его грудь. — Что не так? — хрипло спрашивает он. Горячее дыхание мурашками касается оголенной кожи шеи. Я на мгновение прикрываю глаза и тихо выдыхаю, пытаясь сохранить самообладание, пошатнувшееся от близости Пита. Мне не хватает его. Не хватает теплого взгляда, ласковых рук, способных отогнать страх и кошмары, не хватает губ, целующих несмело, трепетно. Я почти готова признать это вслух, но вовремя одергиваю себя. Этого недостаточно, чтобы Пит простил меня. — Почему ты так поступаешь? — с трудом сглатываю вязкую слюну. Несколько секунд он молчит. Его пальцы едва ощутимо поглаживают кожу на моем запястье. Легкие впитывают глубокие вдохи. Мы дышим в унисон. — Так я чувствую, что ты в безопасности, — наконец произносит Пит. — Теперь я могу защитить тебя. Я поджимаю губы, сдерживая всхлип. Пустите меня в бой без бронежилета, если это будет означать, что Пит перестанет рисковать собой ради моей безопасности. Мне не нужна его грудь в качестве щита, я сама первая брошусь под пули, чтобы защитить напарника. — Разве я волную тебя теперь? — спрашиваю едва слышно. Я повинуюсь его рукам, когда Пит разворачивает меня к себе. Наши лица слишком близко друг к другу. Его внимательный взгляд разгоняет кровь в венах. Тонкие пальцы скользят по моей косе, теребят кончик. — Волнуешь, — шепчет Пит. — Всегда будешь волновать. Тело немеет в сладком ожидании. Это происходит. Пит наклоняет голову, и его губы мягко накрывают мои. Теплые ладони ложатся на талию, теснее прижимая к сильному телу. Я льну к нему, обхватываю ладонями шею. Поцелуй — совсем легкий, едва ощутимо перекатывающийся между губ. Необходимый вдох разрывает контакт. Шумное дыхание обжигает кожу. Я снова тянусь к Питу, но новый поцелуй едва успевает коснуться губ, когда массивные двери распахиваются, и зал наполняется гомоном грубых голосов. Тепло объятий резко исчезает. Пит отходит от меня на пару шагов, на мгновение прижав кулак ко рту. — Это солдаты нашего отряда, — говорит он. — Ты можешь присоединиться к общей тренировке, если хочешь. Отвернувшись, делаю вид, будто разглядываю солдат. На самом же деле я просто не хочу смотреть на Пита сейчас, потому что боюсь увидеть сожаление. Этот поцелуй ничего не значит, он ничего не изменит. Мысленно бью себя кулаком в грудь. Дура. Дура. Дура. Потребность в Пите делает меня слабой. Перед ним, перед Сноу, перед всем миром. Защищая, он одновременно с тем делает меня уязвимой. Пит прав. Однажды его любовь заключила меня в клетку, но теперь дверца открыта, а я всеми силами цепляюсь за прутья, не желая покидать свой плен. Но выживу ли я, если стану свободной? Выживу. Но останусь ли живой? Отряд выстраивается посреди зала в две линии. Сорок человек — в два раза больше, чем сопровождало нас в Двенадцатый. Солдаты отточенным движением прислоняют прямую ладонь ко лбу, приветствуя вышедшего к ним командира, и замирают в ожидании указаний. Я размышляю, стоит ли мне встать вместе с ними или все же понаблюдать за тренировками отряда роботов со стороны. Выбираю последнее — хочется оттянуть тот момент, когда мной начнут командовать. Пит делит всех по небольшим группам и расформировывает по секциям. Его голос — холодный и властный — эхом разносится по залу. Острые лезвия вспарывают душу. Это не Пит. Не мой Пит. Я пячусь в дальний угол зала. Холодными пальцами касаюсь своих губ. Сладостный трепет при воспоминании о поцелуе все еще расцветает в животе, но от надежды не остается и следа. Пит другой, и только сейчас я, наконец, смогла понять это. Мой мальчик с хлебом не смог бы командовать этими людьми, заставляя отжиматься до потери пульса или драться друг с другом до первой крови. Я оглядываю новую секцию симулятора стрельбы в поисках своего любимго оружия. Блестящая рукоять новенького модифицированного лука удобно ложится в ладонь. Выбрав программу на цифровой панели, я захожу в просторное помещение с высоким потолком. Свет меркнет, и в темноте ярко-оранжевым светом вспыхивают проекции противников. Каждый выстрел — точно в цель, и каждый раз отпуская стрелу, я представляю настоящего врага. Последним на сотни кубиков рассыпается Антониус. Тяжело дыша, я сжимаю пальцами наконечник неиспользованной стрелы. Свет вновь загорается, и мой взгляд опускается на пол. Белоснежную поверхность оскверняет маленькая капля крови, упавшая с острого наконечника, распоровшего кожу пальцев. Я не обращаю внимания на боль, не сводя взгляда с алого пятнышка. В голову настойчиво просится какое-то мутное воспоминание, и оно, безусловно, связано с тем, что я вижу. Но простояв несколько минут в напряженных попытках понять, что меня так интересует, я с раздражением носком кроссовка размазываю кровь по белому полу и выхожу обратно в зал.