Клетка для Пересмешницы

Marco Beltrami — This Is The End (мелодия из ролика) 30 Seconds To Mars — This Is War Предупреждение людям, Добру и злу: Это война. Солдату, горожанину, мученику, жертве: Это война. Это момент истины и момент лжи, Момент жизни и момент смерти, Момент сражения, шанс сразиться, сразиться, сразиться!

Мягкое одеяло с нежным шорохом скользит по моему телу, укрывая теплым уютом. Воздух неслышно потрескивает душным напряжением. Пит знает, что я не сплю, но все же позволяет себе коснуться моего лба подушечками пальцев, провести по волосам. Это становится своеобразным ритуалом молчаливой заботы. Каждый день на тренировках я изматываю себя до предела, прерываясь лишь на обед. А после ужина, не дожидаясь Пита, заваливаюсь на диван в гостиной и под тихое потрескивание голосов из динамиков телевизора, проваливаюсь в призрачную дрему. Он всегда приходит после десяти, когда начинается шоу Цезаря Фликермана. Как только гостиную наполняют звуки торжественной, чуть резковатой музыки, сердце пускается отбивать торопливый ритм, а волнение покалывает кончики пальцев, ведь я знаю, что вот-вот услышу тихие шаги, а потом сильные руки бережно подхватят мое тело с дивана. В такие моменты, когда он несет меня на руках, я позволяю себе забыть обо всем, что произошло и хочу стать обычной девочкой, которая мечтает вернуть своего мальчика. Нужные слова пощипывают на языке, но как только Пит укрывает меня одеялом и собирается уходить, страх сдавливает горло, и я просто утыкаюсь носом в подушку и прикрываю уши, не желая слышать хлопок двери. Но в один вечер все меняется. Я снова укладываю голову на диванный валик и закрываю глаза в ожидании знакомой музыкальной заставки. Приглушенная кнопкой пульта, визгливая болтовня прошлой передачи толкает меня в сон, но просыпаюсь я не от мягких прикосновений рук Пита, а от его шепота: — Китнисс, проснись, — он чуть сжимает мое плечо пальцами. На меня набрасываются десятки мерцающих белых точек, когда я резко приподнимаюсь и едва не сталкиваюсь лбом с его подбородком: — Что случилось? — Посмотри, — Пит встает с корточек и отходит в сторону, чтобы не загораживать телевизор. На экране вместо бодрого мужчины с синими волосами застыл герб Капитолия, перечеркнутый кровью. Алые капли стекают с золотых стрел в лапах орла. Я вздрагиваю, когда динамики начинают распылять в тишину тревожную мелодию. По коже течет волна колючих мурашек. — Что это? — сипло спрашиваю я. Пит молчит. Свет от экрана очерчивает напряжение, сковавшее его лицо, острые скулы заметно подрагивают. Повинуясь порыву, я беру его за руку и слабо сжимаю ладонь. — Похоже, наши враги хотят поздороваться, — Пит опускается на диван рядом со мной. Около часа мы сидим, уставившись в экран и ожидая, что что-то произойдет: трансляция прервется, или напротив — герб сменится новыми кадрами. Но ничего не меняется, и музыка на фоне переливается по кругу. — Выключи, — тихо прошу я, глядя на объятия наших ладоней. Пит так и не отпустил мою руку. Мелодия прерывается, а гостиная окрашивается полутьмой, когда он нажимает на кнопку пульта. — Странно, что они не остановили это, — задумчиво произносит Пит, тихонько барабаня большим пальцем по моей ладони. — Если только… — Если что? — переспрашиваю я. — Если только у них не получается остановить, — он трет глаза и устало выдыхает. — Идем. Ты пропускаешь полезные часы сна. А сейчас они необходимы. — Скоро все начнется, так ведь? — я внимательно смотрю на него. Пит молча кивает, и этого достаточно. Он знает. Война ускоряет свой шаг. Пит провожает меня в комнату и ждет, пока я лягу в постель. Когда заботливые руки укрывают меня теплым одеялом, я снова ловлю его ладонь и шепотом прошу остаться. По груди разливается горячий трепет, когда с губ слетает эта непозволительная просьба. Я готовлюсь услышать отказ или молчаливый хлопок двери, но вместо этого слышу шелест ткани, когда Пит снимает с себя черную футболку. Он остается. Я топлю улыбку в мягкой подушке, когда матрас слегка прогибается под его телом. Пит ложится поверх одеяла и придвигается ближе к моей спине, опуская тяжелую ладонь на талию. Я выдыхаю и зажмуриваюсь. Нос щекочет теплая слеза. — Спасибо, — шепчу я. В ответ он упирается лбом в мой затылок. Горячее дыхание путается в волосах. — Спи.

***

Попытки мятежников снова прорваться в эфир все чаще увенчиваются успехом. В какой-то момент мне даже начинает казаться, будто Сноу намеренно позволяет им раз в день крутить ролики о прогрессе повстанческого движения. Мы смотрим сюжеты об эвакуации жителей из полуразрушенного Одиннадцатого дистрикта: люди организованно проходят по трапам в планолеты, не забывая со счастливыми улыбками на чумазых лицах благодарить солдатов в темно-серой форме и с черными шлемами на головах; о том, как формируются грузы с гуманитарной помощью для отправки в нуждающиеся дистрикты. Во время этого ролика я едва удерживаюсь, чтобы не запустить тяжелую статуэтку с журнального столика прямо в экран телевизора. Не досмотрев сюжет, убегаю в комнату и, корчась от ненависти, давлюсь слезами, пока не засыпаю от бессилья. Этими роликами они пытаются отмыться от крови жителей Двенадцатого. Словно хотят доказать всей стране, что они на стороне добра, на стороне лучшей жизни. И, возможно, у них это получается прямо сейчас, когда мать, потерявшая на Голодных играх сына, с широко распахнутым сердцем смотрит передачу, в которой жители Одиннадцатого буквально на глазах обретают счастье на стороне повстанцев. Когда брат, потерявший сестру, получает маленький мешочек с зерном и чуть подгнившее яблоко. Но только я не приемлю стороны, оскверненной кровью нескольких тысяч человек, кровью моих родных. Если война — это весы, то мой камушек ляжет в чашу, наполненную кровью лишь наполовину, а не в ту, где она расплескалась через край. И лишь в самом конце, если не утону в вязкой алой жиже, я разрушу весы, опрокинув победившую чашу. Во время четвертого сеанса агитационной кампании мятежников мы с Питом чуть не подскакиваем с дивана в желании подойти к телевизору как можно ближе и удостовериться, что это не обман зрения, и мы действительно видим на экране Финника Одэйра. Его снимают в хорошо освещенном студийном помещении. Серые стены, темно-серый костюм. Вот их цветовая гамма — серый. Серые против белых. Белые против серых. Я горько усмехаюсь, натягивая рукава теплого белого свитера на запястья. Бросаю мимолетный взгляд на Пита, облаченного в черный, словно он не один из нас, и не один из них. Он где-то с краю. Выше. Готова поспорить, добрая половина Панема сейчас приникла к экранам, с которых страну обнимает уютный взгляд бирюзовых глаз. Бронзовая шевелюра блестит в свете съемочных софитов. На лице Финника нет привычной улыбки. Сейчас он играет роль своего парня из толпы, победителя, годами истязаемого Капитолием. Бархатистый голос доверяет историю подпольного мира столицы, где все покупается и все продается, в том числе и люди. Особенно люди. Я вопросительно смотрю на Пита, на что он лишь пожимает плечами. Нет сомнений в том, что это правда, но мой напарник остается непосвященным в ту грязную жизнь, и осознание этого согревает кончики пальцев. Но ролик Финника пускают в эфир вовсе не ради разоблачений. Цель одна — оправдать повстанцев, отрицать вину в покушении на мою жизнь, в результате которого погиб Кэйд. — Китнисс, я знаю, что ты слышишь меня, — произносит Финник, будто глядя прямо на меня. — Никто среди нас не мог желать тебе смерти. Я хочу, чтобы ты просто спросила саму себя: можешь ли ты доверять президенту Сноу? Я не знаю как реагировать на его выступление. С одной стороны, я рада, что Финнику удалось выжить, с другой — это станет серьезной помехой. Одэйра любит почти вся страна, и что хуже — его любит весь Капитолий. Многие могут захотеть пойти за его сладкими речами. Красивые бирюзовые глаза исчезают с экрана, сменяясь буйством красок в наряде одной из капитолийских ведущих. Я выключаю телевизор и поворачиваюсь к Питу. Мы молча смотрим друг на друга, пока тишина гостиной не захлебывается в стенаниях Эффи — один из её любимчиков в Капитолии стал врагом страны. И сейчас я решаю для себя, что теперь Финник Одэйр — и мой враг тоже. Все предыдущие ролики мятежников были своего рода забавой: убийцы, пытающиеся выглядеть милосердными меценатами. Но на арену информационных игр вышла новая сильная фигура. Теперь нам остается ждать ответа Сноу — приказа для отряда Сойки. И президент отвечает. В тот же вечер Питу приходит сообщение на его коммуникатор. Сердце затевает прыжки к горлу. Я выжидающе смотрю на Пита, подтягивая колени к груди. — Шестой дистрикт, — отвечает он на мой немой вопрос, пряча коммуникатор в нагрудный карман. «Скоро» настало. Началось.