Клетка для Пересмешницы

Laurel – Blue Blood Secret Garden — Lullaby (последняя часть главы) Скорлупа шлема противно трещит при ударе о камень. Боль стреляет по вискам и стремительно разливается по телу, ярче всего пульсируя где-то в плече. Я дергаюсь и едва не взвизгиваю, когда при попытке сдернуть шлем с головы рану словно прижигают раскаленной кочергой. Из горла вырывается булькающий смешок, разбавленный всхлипом. Еще никогда я не чувствовала себя настолько жалкой, барахтаясь в пыли и корчась от боли, будто жук с оторванным крылом. — Гейл! — сипло кричу я. Он должен услышать меня, должен хотя бы узнать голос, если ему и в голову не придет, что я могу носиться по дистрикту в прежде ненавистной форме. И я ненавижу её прямо сейчас, когда лежу на земле, подстреленная своим… лучшим другом. На грязное тонированное стекло опускается пыль. Тело сотрясается от сильных порывов ветра и заходится мелкой дрожью. Если Гейл не собирается спасать меня, то почему хотя бы не добьет окончательно? Меня бы устроили оба варианта. Чьи-то руки бережно приподнимают мою голову. Я слышу голос, но словно через плотную толщу воды. Шлем поврежден. — Гейл, — грудь болит от сдавленных всхлипов. Я глотаю слезы и тянусь вслепую. — Гейл, это я… Когда треснувшую скорлупу все-таки снимают с моей головы, я вижу все четко и ясно. Меня накрывает до омерзения противоречивыми чувствами: облегчением и разочарованием. — Китнисс, ты с ума сошла? — Пит сжимает зубы, явно с трудом сдерживая свои эмоции. — Куда тебя понесло, черт побери… Остаток фразы скомкан и горячо касается шеи. Пит крепко прижимает меня к себе до боли в ребрах. Мне трудно дышать и почему-то совсем не хочется. Я вырываюсь из сильных рук и отползаю от него, судорожно озираясь по сторонам. — Гейл, — его имя дрожью скатывается с губ. — Там Гейл! Пит непонимающе оглядывается и, взъерошив седые от пыли волосы, снова поворачивается ко мне. Я лишь на мгновение задумываюсь какие эмоции он сейчас прячет под уже привычной маской невозмутимости, но это не так уж и важно. Гейл. Мой Гейл жив. — Это он тебя? — холодно спрашивает Пит, без особой нежности коснувшись раны на моем плече. Я сжимаю зубы от боли: — Он… он не узнал меня — я была в шлеме, — губы непроизвольно растягиваются в глуповатой улыбке, а горло щекочут нервные смешки. — Гейл жив, понимаешь? Кажется, если прямо сейчас прикоснуться к лицу Пита губами, можно ощутить лишь горечь — отравляющую и смертельную. Он выдыхает и отводит взгляд. — Гейл с ними, Китнисс. С теми, кто уничтожил наш дом. Он сражается за наших врагов. Слова Пита хуже пули — вспарывают кожу, пробираются под ребра и стремятся разорвать сердце. Руки сжимаются в кулаки в желании его ударить. Я уже открываю рот, чтобы сплюнуть свое яростное возмущение, но не могу произнести ни слова. Потому что Пит прав. Он помогает мне подняться и придерживает за талию, но я не хочу сейчас ни его помощи, ни прикосновений, поэтому сразу отхожу, старательно делая вид, будто пулевая рана — всего лишь царапина, и я вовсе не расшибла бедро при падении. Пит поджимает губы и отворачивается, вешая автомат за плечо. — Идем. Нужно выбираться отсюда как можно скорее. Капитолийская эскадрилья на подходе. — Бомбардировщики? — выдыхаю я. — Не волнуйся. Подорвут пустые здания для острастки. Никто не пострадает, это мой приказ. Пит разворачивается и шагает в сторону третьего цеха, и вскоре исчезает за рваным куском бетона. Он не ждет меня, потому что знает — я пойду за ним. Другого мне не остается. Я оглядываюсь по сторонам с пустой надеждой, лишь на мгновение допустив мысль о новом побеге, и с тянущим грузом на сердце неровно бреду за удаляющимися шагами Пита. Планолет забирает нас на прежнем месте. Нереус предлагает мне помощь с перевязкой, но нас с Питом тут же вызывают в соседнюю кабину, где над квадратным столом парит голографическая карта Шестого дистрикта. — Связь с президентом Сноу через 15 секунд, — раздается из рации голос связного диспетчера. Я сжимаю дрожащие пальцы — такой вызов уж точно ничего доброго не сулит. Вряд ли нас погладят по головке и поблагодарят за безупречную службу, ведь сегодня мы по-крупному облажались. Я. Я облажалась. — Командир Мелларк, — на небольшом настенном экране появляется лицо президента. — Доложите обстановку в Шестом дистрикте. — Президент, — кивает Пит и с готовностью выкладывает всю информацию: об исследованном цехе, где так и не обнаружились детали разобранных планолетов, о воздушной атаке и подтвердившейся информации о мэре, погибшем при бомбардировке. Свои же и убили. Разумеется, о моем побеге и уж тем более о Гейле Пит умалчивает. Я поражаюсь его выправке и строгости речи. За какие-то жалкие три недели мой мальчик с хлебом превратился в настоящего солдата. Солдата Капитолия. Видимо, Антониус оказался слишком хорошим учителем. Я устремляю взгляд на свои запачканные ботинки, избегая пронзительного взгляда Сноу. Он внимательно слушает Пита, но все его внимание сосредоточено на мне, отчего в коленях появляется неприятная дрожь. Я молчу в надежде, что речи командира отряда президенту будет достаточно, но Сноу, очевидно, не устраивает моя безучастность: — Солдат Эвердин, как прошла Ваша самостоятельная разведка? — чуть прищурившись, спрашивает он. Почти неудивительно, что даже вдали от Капитолия за нами пристально наблюдают. Не доверяют. Я бросаю мимолетный взгляд на Пита в поисках поддержки, но он молчит, неотрывно глядя на карту. Оно и ясно — тут уж крыть нечем. Я ослушалась, мне и отвечать. — Я хотела помочь людям, — начинаю оправдываться, но вовремя понимаю, что слезливые оправдания не помогут. Сноу от меня нужно другое. Я вытягиваюсь по-солдатски и смотрю прямо ему в глаза. — Простите, президент, такого больше не повторится. Сноу растягивает губы в широкой улыбке, удовлетворенный моей покорностью. Это ведь не так сложно — подчиниться? — Несколько минут назад мне прислали довольно интересную запись из Шестого, — продолжает президент. — Думаю, вам обоим будет интересно. Экран делится на две части, и на левой мы видим одну из промышленных улиц Шестого, по которой бодро шагают несколько человек в темно-серой форме. Затылок сковывает льдом, и я перестаю дышать, когда узнаю среди этих людей Финника, Джоанну и Гейла. Тело немеет. Я понимаю, что Сноу показывает эти кадры не ради того, чтобы полюбоваться на старых… друзей? — Я уже развернул в сторону Шестого один из наших бомбардировщиков, — потирая подбородок, говорит Сноу. — Очень удобный способ избавиться от их навязчивых роликов. Я не помню, как начинаю кричать, не помню, как Пит хватает меня в охапку, зажимая рот ладонью, и как я вонзаю в нее свои зубы. Боль стекает по горлу, по пищеводу и прямо в желудок, где сворачивается, жжет и кусает. — Президент, — голос Пита звучит глухо и, кажется, где-то очень далеко. — Эти люди могут оказаться полезными. Вместо того, чтобы убить, мы можем захватить. Это их звездный отряд — рычаг давления, но не бойцы. Я замираю, вслушиваюсь в тишину. Кровь стучит в висках. Тук-тук-тук. А еще она на языке. Кровь Пита. — Мне нравится ход Ваших мыслей, командир Мелларк. Я не прогадал с Вашим назначением, — Сноу смакует каждое слово, будто праздничный тыквенный пирог. — Солдат Эвердин, утрите слезы и соберитесь. Мы с вами на войне. Личные привязанности лучше спрячьте поглубже, откуда сами не сможете достать. И не забудьте перевязать рану. Но не надейтесь на скорое заживление. Такие пули ранят… глубоко. И сейчас я осознаю, что не выходка в Шестом стала сегодня моей самой серьезной ошибкой. Президент блефовал насчет бомбардировщика. Он никого не убьет. Сноу играет. Со мной, с Питом, с мятежниками. С нами всеми. Но на другой стороне его большой шахматной доски восседает еще одна фигура — не менее жестокая и куда более интересная для меня, и доберусь я до нее, лишь пройдя через все поле, по каждой клетке. Когда Сноу отключается, в кабине воцаряется гудящая тишина. — Китнисс, ты угробишь меня раньше времени, — тихо и с царапающими ледяными нотками в голосе произносит Пит. — Прости, — выдавливаю я из себя. Мне снова хочется разрыдаться и броситься к нему на шею, чтобы обнял, согрел и сказал, что все будет хорошо, и мы доберемся до нужного финала. — Просто помни в следующий раз, что я отвечаю за тебя головой, — добавляет Пит и выходит из кабины, в которой я остаюсь до тех пор, пока планолет не приземляется на крыше тренировочного центра. В лифте мы едем молча. Я отвлекаю себя мыслями о том, стоит ли мне отстирывать кровь с белоснежной формы самостоятельно или же мне приготовят новую. Пит стоит максимально далеко от меня. Кажется, вот-вот поцелует дверцы лифта. Его руки сложены на пояснице. Сейчас Пит больше напоминает бездушного телохранителя, нежели… кого? Напарника, друга, жениха? Возлюбленного? Тихий звоночек вырывает меня из размышлений, и я спешу выйти из кабины вслед за Питом. В пентхаусе нас поджидает солдат в белой форме. Такую я до этого видела лишь в президентском дворце. Мужчина передает Питу небольшой конверт и спешит удалиться. Я смотрю на плотную белоснежную бумагу, зажатую между длинными пальцами, и желаю только одного — чтобы конверт никогда не открывался, отправившись в огонь в камине нераспечатанным. То, что не было сказано президентом по видеосвязи, пришло Питу прописью, как то, что нельзя произносить вслух. Треск бумаги скребет по сердцу, когда Пит быстро вскрывает конверт и пробегается глазами по короткому тексту. Он заметно напрягается, по движению скул я вижу, как он сжимает челюсти. Плохой знак. Слишком плохой. — Пит? — я несмело касаюсь его плеча, пытаясь заглянуть в записку, но он быстро сминает ее и прячет в карман. — Все в порядке? — Да, — довольно резко отвечает он, но тут же старательно смягчает тон. — Мне нужно идти. — Куда? — желудок скручивается в узел. Точно знаю, что не хочу его отпускать. — Меня вызывают… Антониус. В этот момент подсознание подсовывает мне сегодняшние слова Пита о том, что он отвечает за меня головой. Я напортачила в Шестом, не послушалась командира. И, возможно, теперь он должен будет ответить за это. Антониус просто так не вызывает. Не зря другие солдаты с каким-то животным страхом за глаза зовут его Мясником, и воспоминания о кровоподтеках на лице Пита не позволяют сомневаться в подтексте. — Я пойду с тобой, — решительно заявляю я, хватаясь за его руку. — Нет, — отрезает Пит, высвобождая свою ладонь. — Хочешь, чтобы и тебе досталось? Я молчу, опустив голову. Ругаю себя последними словами и даже вспоминаю арсенал крепких выражений Хеймитча. За мои ошибки снова расплатится Пит. Так будет происходить снова и снова, пока я не стану послушной и не научусь исполнять приказы. — Я справлюсь, Китнисс, — устало выдыхает Пит и, развернувшись, шагает обратно к лифту. Перед тем, как исчезнуть в кабине, он замирает на несколько мгновений: — Не жди меня сегодня вечером. Не надо… Я понимаю, о чем он просит. Пит не хочет, чтобы я видела его таким снова — изувеченным, униженным и слабым. Но я не знаю никого в этом мире, кто был бы сильнее. Двери лифта закрываются слишком громко в этой мертвой тишине — пронзительно и печально. Я не могу сдвинуться с места, безуспешно вслушиваясь в беззвучное движение цепей, тянущих кабину вниз. Прогоняю в памяти каждый сегодняшний эпизод, когда я позволяла себе своевольничать, и мысленно представляю какова может быть цена каждому моему проступку: десяток синяков или пара сломанных ребер? Я ложусь на пол прямо посреди гостиной. Повязка, наспех наложенная Нереусом в планолете, уже давно насквозь пропиталась кровью, и, вероятно, я запачкаю ковер, что очень не обрадует безгласых и Эффи, любящую порядок и безупречность. Тело гудит от усталости, тревога кипит в крови и разносит по конечностям нервную дрожь. Я принимаюсь считать секунды, минуты, часы в ожидании, когда мой мальчик с хлебом вернется, сполна хватив боли за мое упрямство, ставшее смертельно-опасным. Подчиняясь порыву, срываю с плеча повязку и с силой давлю на рану. Кровь начинает течь сквозь пальцы, и боль неожиданно приносит облегчение — так я могу прочувствовать хоть малую часть боли Пита. Пит возвращается за полночь. Я слышу, как он с трудом передвигает ноги. Глухой удар о стену, тяжелое дыхание с хрипом. Послание для Китнисс Эвердин с доставкой на дом: «За все твои ошибки расплатится он». Я сжимаю зубами рукав своего костюма, чтобы не зарыдать в голос и едва держусь, чтобы не броситься к Питу сейчас же. Минуты текут нестерпимо медленно. Я насчитываю десять, прежде чем все-таки позволяю себе подняться и пойти к нему. Каждый шаг тяжелее предыдущего. Сердце воет, а трусливый голосок внутри призывает остановиться, ведь Пит сам просил не ждать его. Но я отмахиваюсь от малодушных мыслей и упрямо бреду вперед. Комната погружена во мрак, и только свет фальшивой луны, сымитированный огромным экраном за окном, очерчивает свернувшуюся калачиком фигурку, хрипящую от боли. Я тихонько, на мысках, подкрадываюсь к постели и присаживаюсь на край. — Я же просил тебя… — выдыхает в подушку Пит. Я качаю головой, хоть он и не видит меня. Чуть склонившись, протягиваю руку и касаюсь светлых и влажных от пота волос. Я молча глажу Пита по голове, пытаясь не плакать в такт хриплым всхлипываниям, которые он пытается сдавливать в горле. Нос улавливает сладковатый запах крови и мне уже хочется выть. Как бы я хотела забрать часть его боли… — Не трогай меня, — надрывно просит сгорбленная фигурка. — Пожалуйста…. Уйди. Не удержав всхлипа, я отстраняюсь и сползаю к краю, но не тороплюсь уходить в надежде, что Пит не станет прогонять меня. Но он настойчив. — Прошу тебя, просто уйди, — в его отчаянной злости звучат горькие ноты мольбы, бьющей прямо под дых. Держась за живот, я поднимаюсь на ноги и, уже не сдерживая слез, иду к двери. Мы с Питом сейчас далеки, как никогда. Нас разделяют война, горе, мое упрямство и мой эгоизм. Кажется, словно все мимолетные моменты были так давно и даже происходили не с нами. Мы стали другими: наш разум извращен злостью, болью и отчаянием. Сейчас мы такие, какие нужны Сноу: изувеченные душой и готовые подчиниться. Я выхожу из комнаты Пита и медленно оседаю на пол, прислонившись спиной к двери. Так мы и плачем: Пит в своей постели, корчась от нестерпимой боли, а я под его дверью, не имея возможности помочь. Среди бесконечной вереницы сбивчивых мыслей я хватаюсь за одну — самую полезную и страшную. Пит больше не должен страдать за меня, расплачиваясь своим телом за мои промахи. Теперь я стану настоящим солдатом, который беспрекословно выполнит любой приказ своего командира. И если ради этого мне придется занести имя Гейла в список наших врагов, то я сделаю это. Ради моего мальчика с хлебом.