Слезы Ангела

The only hope for me is you alone...

Знаем ли мы, что наш путь будет таким? Знаем, что он будет именно таким? Коротким ли? Длинным ли? Наполненным смыслом, жизнь по сценарию или жизнь импровизация? Кто даст ответы на все эти животрепещущие вопросы? Никто, сама жизнь. Мой путь был таким – простым, незамысловатым, наполненным дневной рутиной, но в тоже время, у него был один смысл. Его дарила моя способность. Эмпатия. Сочувствие. Сопереживание. Умение ощущать эмоции и чувства других людей. За какие такие заслуги Всевышний наградил меня этим даром, я не знаю. А даром ли? Проклятием скорее. Вот такой вот – дар-проклятие. Меня зовут Джерард Уэй, мне двадцать пять лет. Я работаю детским врачом в местной клинике. У меня есть младший братишка – Майки. Он тоже учится на врача последний год. Затем планирует пойти на флот. Он будущий военный врач. Моя гордость и самый близкий человек на свете. Мы живем с ним вместе в славном городе Вашингтоне. Почему нас занесло аж сюда, когда родители живут в Нью-Джерси? Мы просто хотели жить подальше от разврата Лас-Вегаса, шума Нью-Йорка, соблазнов Лос-Анджелеса. И наш скромный выбор пал на Вашингтон. Я думал, так будет легче справиться с моим даром, но и здесь ему нашлось применение. Оглядываясь на все прожитое, я понимаю, что не так и плохо это умение сопереживать. Но прошло много времени, прежде чем, я смог осмыслить это и научиться помогать людям. Я помогаю людям своим особым и странным способом. Я оказываюсь в нужном месте в нужный час. Джерард Уэй - недостающая деталь пазла, человек-тень, которая появляется на крышах домов, забирает лезвия из рук в ванных дешёвых мотелей, перерезает веревки, выбивает таблетки и просто говорит с такими людьми. До утра, иногда оставаясь с ними на целый день. Просто поговорить, позволить им излить свою боль на меня. Я пропускаю через себя их чувства, а потом страдаю головной болью. Это побочный эффект моей эмпатии. Я одинок, но не чувствую одиночества. Со мной всегда сотни других людей. В моей голове звучат голоса отчаявшихся, брошенных и страдающих созданий. И я проникаюсь к ним симпатией. Пару раз я не смог помочь, я не успел. В такие моменты я чувствую себя ужасно раздавленным, никчёмным и виноватым. Майки приходится вытаскивать меня из моего состояния истерической кататонии. Я сам придумал это название. Многие люди, когда им плохо, кричат и буянят, я же нет. Я впадаю в прострацию, часами неподвижно сижу и давлю на себя грузом мыслей, прокручивая, что я сделал не так и почему не успел помочь. Но, к сожалению, Всевышний не дал мне дара путешествовать во времени, соответственно он не дал суицидникам третьего шанса. А их вторым шансом был я. И если я лажал, то виноватым чувствовал себя всегда. Только я, моя вина и я. Наедине с совестью и самосудом. Знал ли, когда родился, что мой путь будет таким? Ох, нет, конечно. Но, сколько себя помню, этот дар-проклятие был со мной. Только много лет прошло прежде, чем я научился с этим жить. И не просто жить, а помогать другим. Майки называл меня ангелом. А я смеялся в ответ на эти слова. Какой из меня ангел? Мрачный, редко улыбающийся тип, постоянно куда-то исчезающий, бормочущий про себя непонятно что. Ангел, просто чудак. У меня есть несколько вредных привычек, а разве у ангела они могут быть? Так об одиночестве. Я не состою в отношениях, и вы думаете, меня это напрягает? Нисколько. Все дело в том, что я же чувствую, помните? Я заранее чувствую, что мои потенциальные партнеры ко мне ощущают. Они не ощущают ничего. А кому хочется встречаться с пустотой. Мне лично, нет. Вот таков мой путь, находите ли вы меня странным? Да, собственно говоря, я сам нахожу себя на грани между шизофреником и идиотом, но это так – лирика. Знал ли я, что тот мартовский вечер, почти за месяц до моего дня рождения изменит мою жизнь? Перевернет с ног на голову. Знал ли я, что тот мальчишка изменит мою жизнь? Знал ли я, что тот парень своими слезами ангела перевернет мою жизнь вверх тормашками, изменит все? Изменит меня… Обычный вечер марта. С утра было не холодно, поэтому я отправился на работу без автомобиля. Вечером, когда я возвращался с тяжелой смены в больнице, также не похолодало. Только легкий приятный ветерок шевелил волосы на моей голове. Я снова шел пешком, позволяя себе наслаждаться шумом города и уютным теплом апрельской почти ночи. Я свернул в переулок, чтобы сократить дорогу до моего дома, и тут я почувствовал. Почувствовал его. Точнее его боль. Она захлестнула меня, как волны океана захлестывают берег в шторм. Это была такая дикая и мучительная боль, смешанная с отчаянием и безысходностью. Я никогда прежде не ощущал таких сильных эмоций. Они поглотили меня, мне стало трудно дышать, я судорожно сделал вздох, а мое тело, как и всегда, понесло меня в направлении конца переулка. Почему я прежде не чувствовал такого? Зачастую, люди совершают суицид, или пытаются его совершить, от каких-то довольно надуманных проблем, но не сейчас. Эмоции этого парня, а я точно знал, что это парень, убивали меня. Я быстро двигался вперед. Вот недостроенное здание, и на его крыше я замечаю одинокую фигуру, стоящую у самого края. И почему падение с крыши - один из самых распространенных способов завершить земной путь? Может, человек хочет в последний раз насладиться жизнью, воздухом, ощущением полета перед падением в вечную пропасть? Этот парнишка стоял на самом краю, на самом краю Вечности. Эх, парень, знал бы ты, что это не выход. Твоя душа не попадет ни туда - на небо, ни туда - в ад. Она будет вечно маяться между небом и землей. Мысленно говорю:"Не делай этого, подожди," - пока поднимаюсь по крутым ступенькам здания. Я знаю, он меня не услышит, это ведь я – эмпат, а он просто очередная жертва обстоятельств. Которой я так отчаянно хочу помочь, как еще никогда в жизни. Я уже на крыше, внезапно ощущаю холодок, хотя вечер был теплым. Может, просто здесь слишком высоко. Сколько пролетов я прошел? Он стоит у самого бортика, еще чуть-чуть и сорвется вниз. Мною овладевает робость, я не знаю, что предпринять. Я не хочу его напугать, но и не могу ждать, пока он решится прыгнуть. Как же ему больно! Мое сердце сжимается стальными тисками от отчаяния и усталости. Он сдался, хотя боролся до последнего. Бедный мальчик. Такие неподдельные страдания, а ведь, кажется, он едва ли старше двадцати лет. Всевышний, благодарю тебя за то, что осенил меня, не брать сегодня автомобиль, за то, что я пошел пешком и решил сократить путь! Это не просто так. Бог так устроил сегодняшний день. Он хотел, чтобы я помог этому мальчику. Спас его душу от вечных мытарств между адом и раем. - Парень, - глухо говорю я, чтобы не напугать. Он не движется, хотя по его телу пробегает заметная дрожь. - Эй, - впервые за свою практику, я не знаю, что сказать. Что сказать? Всевышний, помоги мне! Я обращаю глаза к небу, умоляя ниспослать на меня озарение. - Эй, послушай, парень, здесь довольно холодно, не замечал? - и что за бред я несу? Господи! Но эти слова сами выходили из меня, как по мановению волшебной палочки. - А ты в таком легком свитере, должно быть ты замерз, - кто-нибудь заткните этот словесный понос. – Я вот уже продрог, несмотря на то, что в куртке. Внизу теплее, тебе не кажется? Он повернулся слегка ко мне. Огромные глаза смотрели на меня со страхом и подозрением. Он точно принял меня за психа, который рассуждает о погоде, когда парень стоит на краю крыши, пытаясь лишить себя драгоценного дара жизни. - Хотя, чему я удивляюсь? Еще только март на дворе, - он повернулся ко мне почти полностью, – а я люблю апрель, а ты? А еще знаешь, люблю, когда вишни начинают цвести. Я ведь из Джерси. А ты знал, что этот штат называют садом? Лично, я бы назвал его помойкой, но весной он действительно преображается. Сегодня мой словесный понос не остановить. И что я плету? Окончательно убеждаюсь в том, что я – идиот. - Парень, я понимаю, не самый удачный момент разговоров о жизни и погоде, но все же. Что бы ни случилось, ничего не стоит того дара, который дан нам свыше. Жизнь, малыш, - малыш? Боже, за что наделил меня даром, но лишил меня ума. Какой же я кретин, Господи! - Это самое дорогое, что у нас есть, - он молчит, просто смотрит на меня своими огромными глазами и молчит. Хах, да, кто будет разговаривать с таким психом, как я. А я с каждым своим словом подхожу к нему все ближе, даже если надумает прыгнуть, то я успею схватить его за руку. - Иногда мне тоже так хочется покончить со всем этим. Одним махом. Раз и нет меня, но я понимаю, что это будет не конец страданий, а только начало. Душа будет навечно погребена под грузом тяжкого греха. И тогда я вспоминаю, как в детстве я приходил домой, обиженный, униженный, растоптанный, иногда побитый, из школы. Я сворачивался калачиком на кровати, и тогда всегда приходила мама. Я всхлипывал в ткань ее цветного платья, а она гладила меня по волосам, и каждый раз убеждала в том, что я – особенный, что все пройдет. Завтра будет лучше. И сейчас, когда мне становится очень плохо, я вспоминаю теплые руки моей мамы, ее запах, уютный и маленький домик с садом, черничный кекс бабушки, братишку, которого я никогда в жизни не смогу оставить. И знаешь, мне хочется жить, чтобы наполнить день каждого их дорогих и близких мне людей, смыслом, радостью, своими негрубыми шутками, хотя они у меня очень тупые. Ведь я почти идиот, - что это? На его губах мелькнула тень улыбки. Я схватился за это, как за ниточку. Пусть мой пустой треп станет его надеждой, единственной надеждой в этот мартовский вечер. Только я и этот парень с такой жестокой болью внутри. И я смогу ему помочь, я знаю. Я здесь не зря. - Мой брат – Майки, ему уже почти двадцать один год, и он в этом году заканчивает медицинский колледж. Он хочет стать врачом, военным доктором. Я тоже врач, но я работаю с детьми. Знаешь, когда в больницу поступает ребенок, который обречен на смерть, это самое ужасное в моей работе. Мне требуется несколько минут, чтобы натянуть улыбку и сказать малышу, что все будет хорошо. И в этот миг я сам себя готов ударить кувалдой по балде за эту гнусную ложь. Но я не могу не соврать, глядя в эти чистые глаза, сказать, что он больше не будет играть в футбол, что мама не позовет его кушать, и он не получит плохой оценки. Он никогда не поцелует девушку, ну или парня, он никогда не вырастет. Боже! Я не могу этого сказать. Это так жестоко и несправедливо по отношению к маленьким ангелочкам. Но, знаешь, во всем этом есть одно утешение. Они попадают на Небеса, так и не познав всего дерьма этого мира. Я смотрел в его глаза. От чего-то они казались такими же по-детски наивными, но исполненными страданиями. Кто-то, или что-то, забрали весь свет и всю надежду из этих глаз. Вот так же и в больнице, я смотрел в детские глаза и знал, что не могу помочь. Но сейчас я еще могу помочь. Не допустить, чтобы этот мальчик отправился на бесконечные страдания, застрял между мирами и никогда не обрел покой. - Меня, кстати, Джерард зовут, можно просто Джей, а тебя? - Франклин, можно просто Фрэнк, - сказал он тихим голосом. Становилось все холодней. Я даже не мог понять, почему здесь все пространство будто льдом охвачено, а на затылке я ощущаю чье-то морозное дыхание. Я поежился. Разыгралась моя буйная фантазия сегодня. - Пойдем отсюда, Фрэнки, - он вздрогнул от того как я произнес его имя. – Ты совсем замерз, пойдем, - я протягиваю ему руку и жду, не подталкиваю его, не тороплю. Первый шаг сделан, теперь его ход. Несколько минут мне кажутся вечностью, они тянутся, словно плохая жевательная конфета. Кстати, я люблю конфеты. Очень люблю. Фрэнк смотрит на мою руку и все не решается взять ее. Но теперь я молчу. Все, что надо, сказано. Главное я привлек его внимание. Еще минута. Две. Три. Пять. Становится холоднее. Еще холоднее. Порыв ледяного ветра срывает доску с соседнего дома. Я вздрагиваю. Это может напугать мальчика, но Фрэнк не видит этого. Он продолжает смотреть на мою руку. И что он там рассмотрел? Обычная такая худая рука, с часами на запястье. Надо бы его поторопить, пока он совсем не окочурился в своем легком джемпере. - Фрэнки… - его тело снова напрягается при произнесении мной его имени. Мальчик тяжело вздыхает и хватается за мою ладонь. Какая она холодная у него. Так недолго и простудиться. Он будто тут же хочет одернуть руку обратно. Э-нет, парень, так не пойдет. Я обхватываю его запястье и резко тяну на себя. Так, что он оказывается в моих объятиях. Я отступаю подальше от края и прижимаю его к себе сильнее. Фрэнк утыкается носом мне в плечо и вдруг произносит: - От тебя приятно пахнет, - это вызывает улыбку. Ребенок, ей-Богу. Мне все дети так говорят. Это от того, что я всегда пользуюсь вишневым шампунем и ем пончики с ванилью. Дети любят запах сладкого. Это их успокаивает. - Пойдем, Фрэнки, - я снял куртку с себя и заботливо укутал его плечи, по-прежнему прижимая его к себе. - Джей. - Да? - Можешь сказать так еще? Назвать меня так, пожалуйста. - Фрэнки? Мальчик молча кивнул и улыбнулся, совсем, как ребенок. - А куда мы идем? - Домой, Фрэнки, ко мне домой. Он снова кивнул, кажется, позволяя быть мне его надеждой на жизнь в этот вечер.

Can I be the only hope for you?