Княжна

― И-и-и, кума, когда боги тебя не замечают, это еще полбеды. Куда страшнее, ежели они захотят над тобой посмеяться! из разговора, подслушанного на улицах Ключевска.

***

       Говорят, самое тяжелое в жизни ― ждать.        "Скверно, ага. Кто это придумал? Его-то, видать, жизнь ни разочка не охаживала сапогами, а то нашел бы чего пострашнее", ― мысленно ворчала Дубы́ниха всякий раз, заслышав эту фразу. И уж точно не думала, что когда-нибудь сменит мнение, но сегодня боги не жалели сил на пытку ожиданием.        Парило как в бане. Солнце, обжигавшее землю в полдень, клонилось на боковую и теперь лишь изредка поблескивало сквозь листву яблоневого сада, но прохладней от этого не стало ни на мизинец. Ни ветерка, ни дуновения. А Дубынихе было с чем сравнить: здесь, под липкой на чужом подворье она околачивалась без малого полдня, безнадежно следя за ползущим по небу светилом да слушая отголоски чужой беседы. И не наболтаются же, окаянные!        Еще чуток ― и ждать их будет некогда. Ведь Пахо́м распродастся и уедет, а без него до хозяйского имения сегодня нипочем не доберешься. Страшно помыслить, как господин будет зол! А уж сколько с ним потом рассчитываться... Ткачиха Дубыниха выторговала поездку в город по царской цене ― день отработки за каждый час отлучки ― и, кажется, уже нагулялась на бесплатное приданое для хозяйской дочки.        Но уйти тоже нельзя.        Неподалеку стукнула дверь, и по дорожке, обмахиваясь пухлой ладонью, зашагала ключница. Дубыниха тотчас подалась к ней, с надеждой заглядывая в лицо:        ― Как там, сестрица?        ― Да как и было ― калякают. Ф-фу-ух-х, ― она грузно приземлилась на чурбачок и замахала уже передником.        ― Во-от, а ты говорила, княжий гонец надолго не засиживается...        ― Так прошлый и не засиделся. Ну, когда приезжал к старому господину ― годков эдак десять назад. Шементом управились! А теперича и господин молодой, и гонец другой, и кто же знал, что эти двое ― послужильцы! Вот и гутарят ― не нагутарятся.        ― А ежели они так до заката и просидят? Сестрица, милая, мне же домой пора, Пахом ведь ждать не станет. ― Дубыниха переминалась с ноги на ногу, теребя завязку на холщовой сумке.        ― Ну ступай, раз пора, ― пожала плечами ключница.        ― Так ведь гонец... Где ж я отыщу другого князева служаку?        ― Почём я знаю. От меня-то ты чего хочешь? Или мне пойти к господам и приказать "На выход!"?        ― Что ты, сестрица, что ты! Можа, просто еще разок заглянешь? Можа, уж наговорились? ― Ключница нахмурилась, собрав лоб морщинами, и Дубыниха, опережая отповедь, зачастила: ― Ежели удастся встретить гонца, я же в долгу не останусь, сестрица!        ― Пф-ф. Зато если приметят, что подсушиваю, то мне же и достанется, не тебе. Ну ладно. Чего ради семьи не сделаешь.        "Ради подарков" было бы правдивее, и ткачиха это понимала. Что там за "сестрица" ― седьмая вода на киселе, они прежде только в юности видались пару раз. Но стоит посулить выгоду ― и любые родственные чувства крепнут, как по волшебству. Уговоренные отрезы ключница уже получила, проведя Дубыниху на подворье, и хватит бы с нее, но в отчаянии ткачиха не считала ни трудов, ни убытков.        ― Только я с тобой, сестрица. Потихонечку. Можно? Я не помешаю, жизнью клянусь!        Родственница не обрадовалась, поотнекивалась, но дала себя уговорить даже без новых подачек.        ― Ладно, Зорян с тобой, пошли. Убедишься, что не брешу. Тока не дури, ясно тебе? Не вздумай прямо там к нему лезть, в господский разговор сунешься ― огребешь совсем не милостей, а вслед за тобой и я. Выйдет на двор ― вот тогда и кидайся ему в ножки, проси, чего хотела, а до той поры ни-ни, уразумела? Подглянём тихонечко ― и ходу.        ― Конечно, родимая, нешто я не понимаю.        ― Надеюсь, понимаешь. А ежели что, ― дотошно наставляла ключница, ― ну, ежели кто спросит, то ты ко мне по делу...        ― Договориться о нарядах для Медяши, ― подхватила ткачиха, ― а то и мерочки с нее снять. А что гонец тут оказался ― совпадение.        ― То-то же. ― "Сестрица" утерла пот и тяжело, на выдохе, поднялась. Если в росте она перегнала Дубыниху на палец, то в обхвате ― раза в полтора, и хлебная работенка грозила еще упрочить это первенство. ― Сколько сынку-то? ― добродушно бросила она через плечо, вышагивая к господскому дому.        Дубыниха, прижав к груди шуршащую нутром торбу, семенила следом.        ― Осемнадцать зим сровнялось... Да, осемнадцать.        ― Уже справный мо́лодец, стал быть? Вот время летит... Братьёв-то ему не нарожала? Ну что ж, одна опора на старости лет ― и то хорошо, у иных и такого нет. И все-таки зря ты по молодости не прислонилась ни к какому мужику ― ладная ж была девка, как щас помню, ядрёная! Сразу притопила бы свое, прости Зорян, отродье ― глядишь, кто-нить еще и взял бы в женки.        Ткачиха не ответила, и «сестрица», спохватившись, уточнила:        ― Не подумай чего, я не про сынка, это я про старшее.        Кивок в ответ. Но ключница будто нарочно не давала отмолчаться:        ― Ох, как вспомню, чего кум сказывал, прямо дурно делается! Ну, когда тебя из деревни повыгнали, и ты к нему подалась. Кум, конечно, тот еще жук, среди ночи да с дитём мог бы и впустить, подумаешь ― испужался. Брешет небось, как Салюхин кобель. Тоже мне, мужик. Но как расписывал, как обсказывал ― по мне мурашины с кулак бегали, ей-ей! ― Она вразвалочку шла вдоль дома и, нащупав тему для будущих посиделок с дочерьми да соседками, явно никуда не торопилась. ― Правду сказывал, что у твоего отродья когтищи с полпальца длиной?        ― Нет, сестрица.        ― "А само, ― говорил, ― поперек себя ширше, цвета мертвечиного и дышит смрадно, а на маковке вместо волосни во-от такущие рожки", ― она, не скупясь, отмерила пальцами воздух. ― Тоже, скажешь, набрехал?        ― Набрехал, ― устало кивнула Дубыниха.        ― Что, и хвоста нет?        ― И хвоста.        Стайка воробьев, облепившая светлое пятно на дорожке, вспорхнула прямо из-под ног идущих. Захрустело под подошвами просыпанное птичницей зерно, и ключница мигом забыла об отродье страхолюдном, зато про другое, криворукое, высказала много чего интересного. А там и к прислужному входу подошли ― не до разговоров стало.        ― Но теперича оно хоть не с тобой? ― шепнула ключница, по-хозяйски отодвигая перед гостьей занавеску.        ― Не со мной, сестрица, не со мной.        Даже после духоты воздух в доме казался втрое плотнее уличного ― застоявшийся, пропахший потом, дымком и томящимся яблочным вареньем. По углам уже собирался легкий предвечерний сумрак.        Ключница топала вперед так угрожающе, что на глаза им никто не попался ― Дубыниха слышала, как поскрипывают половицы и удаляются чьи-то осторожные шаги. Зато господские голоса, неразборчивым фоном гудевшие на улице, сюда не долетали, хотя полагалось бы наоборот ― их же и шли послушать. Но ведь сестрица знает, что делает?        Уповая на это, ткачиха молчала, поспешала следом да стискивала торбу в побелевших пальцах. А потом как шарахнется в сторону! Да что она, от громового хохота мало что стены не подпрыгнули, а мухи взвились и загудели под низким потолком.        ― Да чего ты, право слово! ― зашипела ключница, выдергивая ногу из-под чужого лаптя. ― Цыц, дурёха! Ясно? ― и приоткрыла ставни.        Лица щекотнул ленивый ветерок. Дубыниха, раньше пытавшаяся разобрать, в какую каморку ее привели, мигом про всё забыла ― двухголосый хохот слышался прямо из-за окна, будто высунь руку в щель ― и до господ дотронешься. Ну, хотя бы до их башмаков. Хозяин с гостем, по словам сестрицы, столовались на террасе, а это крохотное окошко глядело на двор почти вровень с землей и годилось только для подслушивания. Чуть примятая ставнями трава топорщилась снизу, сверху в щель заглядывали усы дикого винограда ― не подглядишь.        Дубыниху, впрочем, волновало только одно: собирается ли гонец прощаться? Или вовсе заночует?!        ― Во дает, шельма, во дает! ― сквозь смех приговаривал его голос, резковатый и отрывистый. ― Сразу четверых! Его ж туда больше ни в жисть не пустят!        ― Так ему поди больше и не надо ― что с них еще взять? ― Хозяин дома, Еловит Позвиздыч Беляй-Залесский, говорил потише товарища, но его речь, басовитая и размеренная, привлекала внимание первой. Будто он вот-вот перейдет с предисловий на приказы ― не упустить бы их!        ― Да-а, ловкач, ― в последний раз хохотнул гонец и шумно отхлебнул. ― Но это ладно. Ты мне лучше расскажи, чего сынка не отдаешь?        ― Не считаю правильным, вот и не отдаю. Своих заведешь ― отправляй куда вздумается, а я со своими уж как-нибудь сам разберусь.        ― Упёрся, значит.        ― Упёрся. Слышь, Неждят, смени мотив, чего ты, как дружинный рог, дудишь одно и то же? Сказал же сразу: не отдам. Или ты меня нарочно забалтываешь ― ждешь, пока слово переменю? Так чтобы до этого допиться, надо что покрепче меда.        ― Хорошо ж ты обо мне думаешь! ― гонец стукнул кружкой по столу. ― "Нарочно болтаешь, нарочно поишь"... Сдался ты мне, чтобы так изгаляться! Я тут другу не нарадуюсь ― пять годков не виделись! ― а он...        Ставни беззвучно схлопнулись, будто бы от ветерка. Дубыниха потянулась к ним первой, легонько подтолкнула, но створки не шелохнулись. Ключница, оттеснив доходягу, налегла сама... И тоже не преуспела.        ― Поди опять перекосились, ― одними губами шепнула она, прижимаясь ухом к деревяшкам.        Ткачиха торопливо последовала ее примеру: слышно, конечно, хуже, но без труда разберешь, что господская размолвка поутихла, а не распухла до ругани и хмельных обид.        ― ...не подумав брякнул, ― примирительно гудел Еловит Позвиздыч. Зажурчал разливаемый мед. ― Но ты и сам хорош. Чего заладил? Мало мне, что жена третий день зудит над ухом: "Отдай, отдай, человеком вырастет", ― а тут еще и ты.        ― Так ведь вправду же вырастет. Эй, не кипятись! Знаю, ты для сынка ничего не пожалеешь: и выучишь, и воспитаешь ― но ведь и князь тоже. А где ты и где князь? Не обижайся, Еляй, но на таких наставников тебе не хватит, даже если продашь все свои делянки вместе с халупой. Наоборот, благодарил бы Четверых, что ушел корнями в род Залесских. Иные отдали бы всё на свете, лишь бы пристроить своих недорослей к нему поближе, только шиш. Тебе же вон как повезло! За просто так! А ты нос воротишь.        ― Да чего ты мне заплетаешь, будто я сам не провел все детство в крепости! Знаю получше твоего, и как там учат, и как там кормят... Только мой наследник будет подле меня расти, а не в чьих-то бесценных палатах. И хватит об этом. Вот народим второго ― так и быть, заберешь.        ― Ну-у, с этим можете не торопиться, ― хохотнул Неждан. ― Главное, за десять лет управьтесь ― будет повод заглянуть к тебе да погутарить.        ― А ты и без повода приходи.        ― Я бы рад ― но служба, Елька, служба, ― княжий гонец хлопнул по коленям, бряцнула кольчуга. ― Теперь при кенсуате старший тарянник ― я, вот догуливаю последние вольные деньки. А там как навезут сопливых, как навезу-ут...        ― Деток?        ― Ладно бы деток. Новобранцев! Дети ― не моя забота, а вот за каждого ушана, если что, уже с меня спросят. Но это ладно. Разберусь. Давай еще по чарке, да поеду, в самом деле. Надо еще в Плотницкий конец заглянуть.        ― К Иловатому?        ― Во-во. У него дочки. Зна-аешь родню!        ― Да какая он мне родня? Только ты зря проездишь. Говорят...        Дубыниха, отпрянув от окна, суетливо замахала "сестрице". Уйдет же! Вдруг уйдет! Только бы поспеть! Глаза у нее при этом были такие лихорадочные, что ключница тоже заразилась спешкой.        На улицу, в летнее безветреное марево, они вывалились загодя. Сильно загодя.        ― "Чарка, чарка", ― отдувалась ключница. ― Где чарка, там и две, а где две, там и четыре!        ― Так ведь...        ― У-у-у, оглашенная! ― замахнулась она для острастки, но тут же ухватилась за бок, привалившись к стене. ― Ну вот куда неслись, а? Учти, одним отрезом не отделаешься, ф-фу-ух-х...        Но Дубыниха почти не слушала. Все заготовленные слова и отрепетированные поклоны стаей вылетели из головы, а на их месте прочно обосновался страх.        "Куда ты лезешь, старая дурында?" ― пульсировало в такт зачастившему сердцу.        А вдруг не хватит духу подойти к гонцу? Или наглости ― его просить? А если откажет? Или согласится для виду, но вместо помощи подкинет молодому бойцу неприятностей? Или вдруг Еловит Позвиздыч осерчает и ввалит сестрице? Или на саму просительницу-нахалку спустит собак, чтоб не мнила себя самой хитрой?        Скрипнула дверь, забу́хали по крыльцу сапоги.        ― Эт я помню. Ну ты тоже не теряйся, соберешься в Старые Меду́ши ― черкани словечко, примем в крепости честь по чести, ух и гульнём! ― вещал из-за угла дома отрывистый голос гонца. Когда же наконец показался он сам, Дубыниха только и разглядела богато отделанный плащ. ― Поглядишь, от чего отказался, ха-ха! Не передумал, нет?        Послужилец ответил жестом.        Они смеялись да прощались, разок обнялись, хлопая друг друга по спине (звенел только посланник, но громко, как за двоих), а Дубыниха будто в землю корнями вросла. Даже не заметила, когда попятилась и скрылась "сестрица".        А гонец уже в одиночестве шагал к распахнутым служкой воротам, за которыми давно накормленные и отдохнувшие дружинники держали в поводу свободного коня. И отдалялась, отдалялась угольная крепость в венке дубовых листьев, вышитая на его плаще...        ― Сударь гонец! Су... сударь гонец! ― бросилась за ним Дубыниха. Страх обернулся резвостью ― она даже в молодости так шустро не бегала. ― Неждан Гудиславич!        Наверное, догнала бы. Да на ровном ― на ровном же! ― месте запнулась, полетела вперед. Сумка выскочила из рук, ладони и колени ожгло болью. Перед глазами на миг потемнело, а когда прояснилось, ее уже тянули вверх чьи-то крепкие руки.        ― Ты чего это, мать? Никак знаешь меня?        Не осмелившись глядеть в лицо, она зачастила, обращаясь, видно, к пластинам юшмана:        ― Неждан Гудиславич, родненький, заступник наш, не откажи в милости! Сынок мой там... ― она махнула в сторону улетевшей сумки, но поднять не решилась ― по земле приближались чьи-то тени. ― То есть сынок не там, там наградные грамотки... Благодарственные! И перстенек бранна Твердина ― за верную службу пожалован! А сынок у меня на службе. Седьмой год, почитай, ратничает... Тогда, под Челно́вкой, тоже воевал! Неждан Гудиславич, только на тебя, заступника, уповаю, не откажи! Он ведь...        ― Ну, что тут стряслось? Кто это? ― загудел подошедший Еловит.        В поле зрения вступили чистые башмаки да мелькающие из-под синего подола туфельки ― не иначе как пришла и хозяйка, провожавшая гостя с крыльца.        Дубыниха воспряла духом и закланялась всем подряд без разбору. Уж женщина должна ее понять! Одно скверно: объяснялась мать сбивчиво, про все сразу, перескакивая с ткаческих мерок на сыновнюю службу. А когда рискнула на мгновение оторвать взгляд от земли, гонец безучастно смотрел в сторону забора.        ― Неждят! ― окликнули оттуда. ― Пособить?        ― Не надо, я иду!        И пошел. Правда пошел.        Не вслушиваясь в ткачихино бормотанье, кивнул напоследок чете Беляй-Залесских, зашагал к дружинникам, взметнулся в седло и был таков. Не отказал, не согласился ― просто не дослушал.        Ее не бранили. Укоряли, не более. Еловит вскоре удалился, а его супруга, круглолицая пышка, дождалась, пока Дубыниха сгребет в сумку выпавшие грамотки, а сама всё глядела на дорогу, на оседающую пыль, и досадовала вроде бы на ключницу, которая не сподобилась проводить свою гостью за ворота, но Дубынихе казалось, что на мужа, отвергнувшего щедрое предложение. А может, чудилось.        Прежде, чем служка затворил за ней калитку, Дубыниха мельком оглянулась, но больше не увидела ни "сестрицу", ни наградной сынов перстень, ускакавший в траву и там забытый.

***

       Вызнать, где дом купцов Иловатых ― не много труда. А вот поспеть туда вовремя...        Дубыниха почти не рассчитывала на это: гонец-то верхом, и вряд ли у него здесь в каждом богатом доме по послужильцу, чтобы квасить до упаду, закусывая мед воспоминаньями. Но Дубыниха не собиралась отступать. Пес с ней, с этой отработкой! Гонец обязан ее выслушать. Надо лишь его догнать.        К счастью, возчик на порожней телеге согласился подвезти ее за спасибо, и до моста им было по пути. "Мир не без добрых людей", ― четвертый раз в жизни убедилась Дубыниха.        Но и не без злых. Эти почему-то попадались чаще.        Побывал гонец у Иловатых или по совету друга не совался, женщина на глаз не поняла. Ни дружинников, ни коней. Забор с новенькой калиткой и запертыми воротами. Пятнистый кобель, дежурно побрехав, вывалил язык и снова растянулся в тени крыльца, а угрюмый служка, шаркающий метлой, и вовсе не оделил гостью взглядом, даже голову не поднял.        ― Проваливай, покуда цела, ― буркнул он в ответ на расспросы о посланнике. ― Проваливай, говорю.        На их голоса из окна, как бес из Бездны, высунулась злая бородатая рожа.        ― Кто там, Голяш? Какую паскуду опять принесло?        ― Да про гонца, хозяин, спрашивает.        Рожа перекосилась еще свирепее и пропала. Дубыниха попятилась на шажок, перебегая взглядом с опустевшего окна на служку, но тут Иловатый выскочил на крыльцо и с рыком "Щас я те покажу, где гонец, щас я те покажу!" кинулся отвязывать пса.        Не дожидаясь, пока он управится, ткачиха без оглядки припустилась вниз по улице. Кобель догнал ее через два дома как стоячую, погавкал-погавкал, пощелкал зубами и вскоре отстал. Женщине резвости хватило до моста. Страх мало-помалу отпускал, и Дубыниха надсадно выдохнула. Утереть пот и схватиться за поясницу хотелось одинаково жгуче, но она первым делом закопошилась в сумке: не потеряла ли какую грамотку? Не помяла ли?        "Ну... Не вышло так не вышло. Даст Зорян, опосля получится", ― пообещала она мысленно, но сама же себе не поверила.        Гонец ускакал, и десять лет его можно не ждать ― поди еще протяни столько. А князява крепость далеко. Может, сюда, в Путилиху, его служаки порой и заезжают, а в замшелых Бородулях не бывали отродясь. Где другого будешь искать? Не в крепость же на поклон потащишься ― смешно.        "Всё как полагается, ― уныло напоминала себе Дубыниха. ― Ишь, куда замахнулась, старая курица! К князюшке поближе, к князюшке поближе... Да он на то и князь, что навроде богов: все знают, что есть, однако ж никто не видал".        Да что там, даже к богам попасть в услужение проще!        Кстати об этом.        Ткачиха в последний раз одернула подол, подтянула узел косынки и побрела в сторону трех острых башен, вилами торчащих над приземистыми крышами.        В Путилихе, бывшем приграничном городище¹, стоял храм одному богу из четырех ― Родрагу-Полусерду, Родрагу Свирепому, покровителю воинов. Вот их туда и брали на постой, не требуя при этом платы. Всех же остальных пускали только на молитву или с подношениями.        Именно в храм Дубыниха и шла, по пути без особой надежды заглянув на базар, но Пахом, как и грозился, ждать ее не стал.        Возле массивной бревенчатой ограды, какая была бы впору полевой заставе, а не божьему святилищу, Дубыниха долго кого-то высматривала через приоткрытые ворота, но впустую. Храмовое подворье, словно городок в городке, жило повседневной жизнью: одноглазый кузнец штопал кольчугу, хромая девица развешивала по веревкам целый таз портов и рубах, а на лестнице, матюгаясь в такт ее покачиваниям, лысый мужичок законопачивал щель в стене. Ну как лысый ― на правую половину. Похоже, обожженный. А помогал ему, придерживая лестницу, юнец без левой кисти.        Все с вычерненным "Ро" на щеке, а добрых две трети увечные ― таковы были невольники-даряне Родрага. Побитые жизнью, но еще крепкие вояки, старые оружейники да бронники, бездетные вдовы ― из всех, желающих подарить жизнь богам, Родраг принимал именно их.        ― Или глаза мне прилгнули, или Чаруша Дубова пришла меня наведать? ― размеренно прозвучало за спиной, и ткачиха, обернувшись, улыбнулась во всю ширь:        ― Осока!               Позже, сидя в комнатушке при лучине да в четыре руки перебирая пшено от сора, они скупо жаловались друг дружке не неудачи, норовя замолчать свои да выслушать чужие. Разговор выходил рваным, зато работа спорилась.        Россыпь слюнявых дырочек в подоле ― прощальный подарок Иловатых ― давно заштопали, одежду почистили, к наливающемуся синяку приложили холодный обломок сулицы², да только пуще ссадин под примочками ныло материнское сердце.        ― Ну, по этим грамоткам я тебя оставлю в храме с ночевой, ― дарёнка Осока стряхнула в миску последнюю горсть и обтерла ладони передником. ― А назад-то как?        Дубыниха, подперев щеку костлявым кулаком, не мигая смотрела на огонек. Дрожащий свет и не прикрытые платком полуседые волосы старили ее неимоверно. А может, в этом больше виноваты поблекшие глаза?        ― Да как-нибудь... Какая разница. Я так хотела Рогборушку пристроить где послаще, а теперь...        ― Ты прям как помирать собралась. Чего "теперь"? Ну будет служить, где и раньше. Лучше б ты думала, как пораньше вернуться и хоть чутка подскостить отработку .        Дубыниха вяло отмахнулась. "Нет у тебя детей, вот и не понимаешь меня", ― звучало бы слишком жестоко.        ― "Где и раньше", "где и раньше"... Да нигде! Опять Рогборушку прогнали, а ведь я-то думала, что коли удалось зацепиться в дружине, то дела пошли в гору, уж там-то Рогборушку оценят! А видишь... И полгода не прошло, как бранн к себе подозвал, одарил перстеньком за хорошую службу и прогнал. Дескать, воюешь ты справно, но не хочу из-за тебя Родрага гневить, благословения его лишаться. Да что он смыслит в благословениях! Попомни мои слова, кто-то его подговорил, кто-то на Рогборушку наушничал: жена ли, братья ли...        ― А перстенек хоть дорогой?        Жестом велев подождать, ткачиха вытащила из сумки кожаный кошель, из него ― свернутую тряпицу, а из тряпицы... ничего.        ― Стой-ка, ― Дубыниха почти чуяла, как темных волос на голове стало десятком меньше. ― Стой-ка, стой-ка, обожди, ― и закопошилась в торбе, трясущимися руками выбрасывая грамотки на стол. ― Это же... Я же... Не могла же...        ― Ну-ка не суетись. Ты его точно брала с собой?        ― Брала!        ― А может попросту забы...        ― Да брала же! Гонцу показывала!        ― Плохо. А Рогне ты говорила, куда едешь и что берешь? ― дарёнка, подняв лучину повыше, старалась светить в торбу.        ― Да Рогня в деревне уж сколько лет не живет, так, наезжает изредка! Это всё у меня на сохранении лежало! Ну вот я и подумала: чем Четверо не шутят, вдруг сумею подсобить кровинушке? Если не срастется, так Рогборушка и не узнает, а срастется ― заругает, конечно, меня за хлопоты, а потом охолонёт и согласится ― от таких подарков не отмахиваются! Ох, Осоша, ох, дурья моя голова... "Подсобила", называется... ― Дубыниха, чуть не плача, перевернула пустую сумку и потрясла за углы, но ничего не выпало.        ― Ты погоди реветь, ― опять одернула подруга. ― Деньги где? В другом кошеле? Не могла ты и перстенек туда засунуть? Ну, бывает же по забывчивости. Или в помутнении.        ― Не могла, не могла-а... Я ж нарочно его по отдельности хран-нила... ― Дубыниха, сдернув с пояса кошель, швырнула его на стол и зажала глаза кулаками, силясь вдавить назад закипающие слезы.        А из горловины, едва стянутой шнурком, выскочили три мелкие медяшки и серебристое колечко. Далеко не укатилось ― застряло в щели, да так и осталось торчать между досками столешницы.        ― И было бы из-за чего горевать. Эх, разинька.        Дубыниха нерешительно приподняла руки и, моргнув, уставилась на перстень, который подруга сунула ей прямо под нос. Миг посмотрела, другой, да как воскликнет:        ― Осоша... Осоша, оно!        ― Цыц! Уж догадалась, что не чужое. Да погоди, дай хоть взгляну. ― Дарёнка отдернула руку, не позволив выхватить находку, и поднесла поближе к лучине. ― Ишь, блестит... Серебряное?        ― Да что ты, посеребрёное, ― шмыгнула носом ткачиха и, придвинувшись, вместе с подругой залюбовалась, как в темной глубине камня вспыхивают винные блики. ― Это называется "басче́т"³. Клеймо-то видела? С гербом.        ― Угу. Это как же надо было отличиться, чтобы господин такое пожаловал. ― Она пошевелился кольцо, следя за искрящимися гранями как завороженная, а потом резко сунула его владелице. ― Убери, ― велела, глядя в сторону. ― Слишком красивое. И кошель завяжи ― ты чего, дурёха, ходишь с распущенным, еще и такую цацку швыряешь туда не глядя! Благодари Четверых, что никто не обчистил, народец-то ушлый.        ― Я не хожу! И не ношу, ― Дубыниха растерянно приподняла кошель и, по одной сколупнув со стола, забросила внутрь скудные сбережения. Последнюю медяшку она в раздумьях завертела в пальцах. ― Хотя... Хотя я и не помню, как собирала свое добро на дворе Беляй-Залесских, будто б всё в тумане. И как не растеряла половину? Слава Зо... ― едва не слетело с губ привычное, но споткнулось о внезапную мысль: а почему Зоряну-то? Он благоволит ремесленному люду, а потеря грамот и кольца не по Дубынихе ударила бы шибче всего. Стало быть, хвала Родрагу, сберег кровиночку от бед! ― Осоша, а когда пускают в требище⁴, поди с рассветом?        Та кивнула молча.        ― Ну и ладно. Подожду. Мне помолиться надо.        ― А умеешь? ― дарёнка недоверчиво приподняла брови. ― Это тебе не Зорян.        Вместо ответа Дубыниха пошарила за пазухой и выудила два нательных оберега. Один деревянный, с трещинкой, истертый и отполированный ладонями ее предков так, что и резьбу не разобрать.        А с каменного ― новенького ― скалилась на мир усатая горбоносая рожица.        Осока только вздохнула:        ― Повезло же Рогне с матерью.