Княжна

"Кабы знать да кабы ведать, Где подстерегают беды, Преподал бы им урок ― Сам с дубиной подстерёг!" любимая частушка Медоуста.

***

       Велика ли разница между воробьем и селезнем?        Или вот: между капустным пирогом и слоеной медовой коврижкой?        Или... Или между сермягой и вышитым кафтаном?        Сколько Рогбо́ра ни гадала, все впустую. Наверно, в мире вообще не было такого сравнения, чтобы только сказал матери ― и та вмиг поняла, чем на самом деле досточтимый наследный ветты́с отличается от служаки-бранна, хотя вроде оба они ― господа.        До сегодняшнего дня Рогборе уже однажды посчастливилось видеть веттыса ― того, что напутствовал дружину под Челно́вкой. До сих пор, как приедешь в Бороду́ли, кто-нибудь непременно захочет в тьмутысячный раз послушать байку о той судьбоносной встрече ― всем ведь интересно, каков из себя живой взаправдашний веттыс! Ну или его копье, стяг и позолоченная верхушка шлема ― всё, что Рогбора тогда, издаля, из-за спин, разглядела.        А чтобы лицом к лицу... На расстоянии пять ступеней и семи шагов...        Спускаться с крыльца господин, разумеется, не собирался, а Рогбора не решалась поднять голову, в глубоком поклоне таращась на чистые-пречистые носы его ботинок, выглядывающие из-под густо обрамленного вышивкой подола, да придумывала глупые сравнения.        ― Вот она, сударь Ратми́р Светла́ныч, как я и обещал, ― где-то над ее плечом отрекомендовал Нежда́н Божья Шутка ― ему-то, родовитому, приличия не наказывали гнуть спину так долго.        ― Кхм-м. Пусть поднимется.        Рогбора неуверенно глянула вбок, на нежданов пояс, и, не дождавшись иных приказов, выпрямилась. Полмига постояла. Подняться ― уж не наверх, не на крыльцо же? С чего бы такая честь?        Будто почуяв ее сомнения, Божья Шутка сам вышел вперед, заступая дорогу, и, вставши к родичу вполоборота, простер руку в сторону гостьи:        ― Вот! ― повторил. ― Какова?        Ради этой встречи ей справили новое снаряжение: и стеганку, и кольчугу, и шлем, и топор ― «потому что Ратмир Светланыч не берет на службу голодранцев», так что посмотреть и впрямь было на что. Может, даже полюбоваться. Уж сама-то Рогбора, едва облачившись в обновки, долго не могла оторвать взгляд от собственного отражения в начищенном щите.        ― Кхм-м. Пускай повертится.        Она покладисто затопталась на месте. На глаза попадались то суетящиеся на широком подворье служки, то собравшаяся в стороне пятерка дружинников, то Божья Шутка, то дюжие охранники, стоящие за спиной веттыса, то сам господин, чинно сложивший руки на животе ― и снова по кругу, и снова. Закружить, что ли, решил? Ждет, пока ноги начнут заплетаться? Так не дождется!        Рогбора отлично помнила Нежданов наказ: «Хочешь на службу к веттысу Борово́му ― не вздумай даже чихнуть без его дозволения» ― и потому не рискнула останавливаться по своему почину. Равно как и смотреть Ратмиру Светланычу выше груди. А ну как сочтет за дерзость?        ― Довольно. ― Господин перебрал пальцами и снова застыл. ― Пусть снимет шлем. Кхм-м. Почему такая светлая? Нечистокровная?        ― Именно, однако на то и расчет. Я как ее увидел, сразу понял: «Вот такая Ратмиру Светланычу и нужна!» Волосы ― это ладно, их можно спрятать. ― О том, что и сам сейчас рассчитывал на эту уловку, Неждан Гудимыч, понятное дело, говорить не стал. Рогбора тоже помалкивала. ― Зато она выросла не бес пойми где, а у нас в Залесье, и отлично знает свое место. Меж тем заметь: силёнок в ней как положено. Коли захочешь, изобразит отменную дикарку, но вместе с тем не доставит значимых проблем.        ― Как зовут?        ― По рождению ― Рогбора Ду́бова. Но можно выдумать что-то эдакое.        ― Кхм-м. Пусть поднимет, ― скупой жест в сторону.        Рогбора, проследив за ним, едва не крякнула от удивления, но послушно отошла шагов на десять, обнялась со старой наковальней и, поднатужившись, оторвала ее от земли. Долго не продержала, бухнула обратно без команды и, переводя дух, снова оглянулась на Божью Шутку ― тот выглядел вроде бы довольным.        Еще бы знать, что думает его милость веттыс...        ― Теперь пусть пробежится. Быстрее. Хватит. Пусть оскалится.        Этот момент был столь же неотвратим, сколь и опасен. За все свои двадцать лет Рогбора и помыслить не могла, что проблемой могут стать короткие клыки, а не длинные. Но Неждан Гудимыч говорил, что сойдет и так, говорил же!        ― Кхм-м, ― в голосе Ратмира Светланыча почудилось пренебрежение, и Рогбора, не утерпев, мельком глянула ему в лицо: щеки полные, борода с обильной проседью, высокий лоб с залысинами. А взгляд непонятный. Да и устремлен куда-то мимо. ― Пускай подождет у ворот, Неждан.        «Не сгодилась», ― без всяких объяснений поняла Рогбора.        До высоченной ограды, за которой впору осаду держать, дреянка шла ровно, лишь у самых ворот не стерпела, наподдала ногой по подвернувшемуся камню.        Сегодня Безголовое Братство уйдет из Путилихи на запад. А Рогборе до той Путилихи ― ерунда-то какая! ― теперь три дня пути.        Три, чтоб их Бездна жрала, три!        На нее косились ― поди не каждый день на веттысовом подворье ошиваются дреяны! ― но Рогборе было все равно. Настолько все равно, насколько может быть только зеленокожей помеске, выросшей среди людей. Сталкиваясь с чужим взглядом, она каждый раз широко, вызывающе улыбалась в ответ, обнажая ровные зубы.        А ждать пришлось порядком.        ― Эй, клыкатая, пошли. Господин зовет, ― окликнул дружинник, когда дреянка начала подозревать, что о ней попросту забыли.        ― Ратмир Светланыч?        ― Щас-с. Неждан Гудимыч.               Лестница ― ступеней пятнадцать ― круто ныряла вниз, в полумрак. Мастерили ее, само собой, не под дреянов, но Рогбора нагибалась так низко, что уже через пять шагов заподозрила: да здесь и человечьим ратникам было бы тесновато. Зато босая девчонка с пустым ведром промчалась вниз чуть ли не кубарем и давно исчезла из виду.        После такой крысиной щели радовали даже тяжелый воздух и горелый душок, главное ― на просторе. Да на каком просторе!        Между четырех столов и восьми лавок белесым призраком стелилось марево. Вытянутые оконца под низким потолком, подвальный сумрак. Три выхода, вместо дверей закрытые тканью ― вон, один полог еще колышется, видать, потревоженный той быстроногой девчонкой.        Неждан Божья Шутка восседал под окном в одиночестве ― разумеется, если не считать за компанию тарелки на столе и торбу с Рогбориными пожитками на лавке ― и, сдвинув брови, что-то читал. Шаги он наверняка слышал давно, но обернулся только когда дреянка выбралась с лестницы. Легонько, будто с сожалением, пожал плечами.        Вот и всё.        Не дожидаясь лишних подтверждений, она сложила дареные шлем и топорик на лавку и начала стаскивать кольчугу.        «Возвращать не надо, рассчитаешься с получек», ― помнится, отмахнулся Неждан Гудимыч, когда полукровка, впервые облачившись, сумела интересоваться чем-то кроме своего бравого отражения ― например, ценой новья.        Но теперь получки будут не господские, а такие, с которых до седины не расплатишься даже за бармицу¹.        Неждан Гудимыч, отложив свиток, с полминуты наблюдал, как она дергает вверх застрявший доспех, потом фыркнул:        ― Лестно, конечно, когда баба при виде тебя сразу начинает раздеваться, но ты бы хоть спросила, надо ли.        Дреянка сердито выглянула из-за полы:        ― Надо! Я к нему на службу не пойду. Отказываюсь! Не хочу! Коли надо, так и передайте!        ― Хо! Вот те на. А заутро не передумаешь, назад не прибежишь?        ― Ни в жисть!        ― Что ж, так даже лучше. Ратмир Светланыч и сам не захотел тебя брать.        ― Ну и… ладно! ― в последний момент поправилась она. В сторону господина веттыса ядрёными словечками даже от злости не кидаются. ― Не подохну и без его милостей.        ― Ишь, ― повторил княжий посланник, вновь невидимый за ее кольчужным пленом. Помолчал, слушая сердитое пыхтенье, а потом веско бросил: ― Да ты как будто уже и не надеялась.        Она наконец высвободилась и бережно разгладила доспех, наслаждаясь мелкой вязью колечек под пальцами. Когда еще доведется-то…        ― Напрасно. Боги любят пошутить, Рогборушка.        ― От этих шуток тока им смешно. ― Она резко опустила руки, обрывая мгновение слабости. Уложила кольчугу возле топора, пару мгновений на нее посмотрела и вдруг снова взъярилась: ― Ну вот чё ему там не сгодилось-то, а? Бабья порода? Или чё, клыки не шибко врастопырку? Да я и такими любого беса загрызу, пусть тока сунется! Вот прямо этими руками башку отверну и к заднице приделаю! Глотки повырываю! Хошь бесам, хошь псам, хошь людя́м! ― Оскалившись, она прямо через стол сунула кулак к Божьей Шутке, словно призывая убедиться, а то и поучаствовать. ― Вот чё ему не любо-то, а?! Да я!..        ― Я понял. ― Неждан Гудимыч небрежно отпихнул кулак и раскрытой ладонью указал на противоположную лавку, рядом со сложенным снаряжением: ― Сядь. И не шуми.        ― Или ему грамоток мало? Да кто ваще эти грамотки ценит, окромя моей мамки?! А я ж вот этим самым топорюгой... ― Она схватилась за рукоять лежащего на лавке, но замерла, осеклась. Топор был новенький, не тот. Не её. И напротив сидел не сослуживец и даже не батька-десятник, а родич веттыса Борового, посланник самого князя Залесского, пусть и по-дурацки прозываемый Божьей Шуткой. И внимательно, без улыбки за ней следил.        Рогбора выдохнула и, осторожно опустив топор на прежнее место, перешагнула через лавку и уселась подле него.        ― Разумно, ― после короткого молчанья сказал Неждан Гудимыч. Оглянулся вправо ― там чуть колыхнулся дверной полог. Из-за края опасливо выглянула конопатая девчонка и, дождавшись от господина повелительного кивка, метнулась наискось через комнату, обеими руками стискивая ведро и развевая короткой, до середины щиколотки, юбкой. Несколько мгновений ― и босые пятки уже стучали по лестнице.        По виду Рогбора дала бы девчонке не больше десяти лет.        Она сама в эти годы уже взялась за топор.        ― А вот так выступать, ― вновь заговорил Неждан Гудимыч, и она нехотя перевела взгляд на его спокойное лицо, ― надо было перед нашим сударем веттысом. То бишь кулаками размахивать, рожи корчить и ногами топотать.        ― Чё-о? ― Упершись обеими ладонями в стол, Рогбора подалась вперед, точно могла ослышаться. ― Да меня бы утыкали стрелами, чисто ежа!        ― Это запросто.        ― Ну! И вы же сами наказали мне слушаться!        ― Наказал, наказал. Выходит, слегонца просчитался. Я думал, жизнь Ратмира хоть чему-то научила, ― рассказывая будто между делом, Божья Шутка деловито скручивал свиток, ― да только шиш, куда там. Говорит, мол, дреянка уж больно тихая да мелкая, будь здесь Халзур ― не оставил бы от нее мокрого места. Это, может, и правда ― он служил здесь аккурат до тебя, здоровущий такой лосяра, ломал подковы как бублики. Только где ты и где Халзур? С середины весны гниет в поле. Надрался, пошел буянить. Пока скрутили, испортил девку и забил пятерых дружинников. Насмерть. Ну и поплатился. А до него... Но это ладно. Вообще-то... ― Он упрятал свиток в новенький футляр и, опустив уголок рта, многозначительно постучал себя по нижнему клыку. ― А остальное ― чушь, можно было бы договориться ― не сейчас, так вечером, за чарочкой. Но вот с зубами наша милость заартачился: лучше, говорит, куплю корову без вымени, чем дреяна без клыков.        Рогбора недоверчиво прищурилась:        ― А Безголовым на них было начхать. Чё ж они сударю веттысу-то так впёрлись?        ― Хм. Обычно люди их боятся.        ― Типа мной тока и можно людёв пугать? ― нахмурилась она.        Божья Шутка чуть заметно усмехнулся.        ― Есть хочешь? ― вдруг спросил. ― Налетай. Это накрыли для тебя.        ― Да я ваще-то...        ― Ешь. Кокетничать будешь потом.        ― Чё-о?!        ― И смотри не лопни от возмущения, ― над «Рогборушкой» он откровенно посмеивался, и дреянка, смекнув это, зареклась давать ему поводы. Нашел шута-потешника! Хрен ему!        С вызовом глянув на князева посланника, она подгребла к себе всё, до чего смогла дотянуться.        ― Решила вместо этого лопнуть от обжорства? ― с легким недоумением уточнил он.        ― Это ж всё для меня? Вот и не завидствуйте!        ― Буду стараться изо всех сил.        Есть за одним столом с простолюдинкой он бы и не стал, Рогбора это прекрасно знала. Хлеб не делят с кем попало. Свои дружинники ― это одно, а чужачка, полукровка, баба ― совсем иное.        По лестнице снова зачастили шустрые ножки. На сей раз девчонка, пользуясь затишьем в разговоре и не боясь ему помешать, не стала выглядывать из-за полога, проскочила сразу. Рогбора проводила ее взглядом, щурясь в попытках разглядеть шею ― невольничьи метки ставили как раз с правой стороны.        ― Нет, свободная, ― будто угадав ее мысли, пояснил Божья Шутка. ― Батька с мамкой ― закупные², а она тут при них околачивается.        ― Счастливая.        ― Да ну? Она-то? Вот помрут старшие быстрее, чем отработают ― свалятся долги на детей. И всё, мой шею. Где ты счастье-то углядела?        Разве ж ему объяснишь?        Рогбора, сосредоточенно обгрызая мосол, мельком глянула на Неждана Гудимыча ― тот внимательно смотрел на нее и, похоже, ждал ответа. Смотрел, смотрел. И когда изображать жуткую занятость уже не вышло, полукровка буркнула:        ― Зато она среди своих.        ― А этого, по-твоему, должно хватить для счастья?        Вместо ответа Рогбора, насупившись, не глядя ухватила пирог и отхватила зубами такой кусище, какой только влез.        Неждан Гудимыч, приподняв брови, пару мгновений наблюдал, как она героически давится, потом отчего-то покачал головой, бросил свое обычное: «Ну это ладно», ― и, перегнувшись через стол, подхватил с лавки непригодившееся снаряжение. Так и провозился с ним, лениво осматривая, пока Рогбора торжествующе не пристукнула по столу кружкой.        Теперь даже мыши не нашли бы, чем поживиться на ее тарелках.        ― Сильна, сильна. Может, и правильно Ратмир тебя не взял. Да проще всю дружину накормить!        ― Вы чё, опять смеетесь? ― подозрительно сощурилась полукровка.        ― Смеюсь. Но, как говорится, в каждой шутке...        Такие недомолвочки она еще с детства терпеть не могла: хочешь говорить, так говори до конца, без виляний! ― но компания не располагала к выкатыванию претензий.        Да и место, кстати, тоже.        Смекнув, что осталась только одна причина тут задерживаться, Рогбора неопределенно покивала в ответ и стала эту причину, то есть стеганку, с себя снимать. Ах да, еще ведь сапоги... Она вытащила из торбы свои ― левый явно собирался запросить каши, правый недавно уже просил, но вместо нее получил две заплатки.        Поставила новые сапоги возле лавки. Через стол протянула стёганку. Вытащила свою ― поношенную, тоньше новой раза в три. Надевать было то ли противно, то ли досадно. Но всё ведь правильно. Правильно.        Отчего-то вспомнились настороженные взгляды слуг и дружинников на подворье. Тогда подумалось: это потому, что они редко встречают дреянов. А похоже-то, наоборот ― слишком часто.        ― Неждан Гудимыч. А его милость терь будет подыскивать себе другого дреяна?        ― Будет, ― кивнул тот, укладывая стёганку поверх кольчуги. ― Что, дружка присоветуешь?        Может, и присоветовала бы, да только дружков среди дреянов у нее не было. И знакомых тоже, не считая Безголовых. Рогбора вообще лет до шести, глядя на белые лица матери и соседей, думала, что она на свете одна такая уродилась ― проклятая.        ― Да не. Неждан Гудимыч, а на кой ляд ему ваще дреян? Вдобавок страшный, ― она поднесла к лицу растопыренные «козой» пальцы, изображая не то торчащие клыки, не то рога на подбородке, и угрожающе ими пошевелила. ― У его ж милости дружинников больше, чем кур в Бородулях!        Божья Шутка смерил ее недоверчивым взглядом.        ― Шуткуешь? Дружинники ― это одно. А в иных вопросах не обойтись без помощи чужеземцев, и тут дреянов сложно кем-то подменить. Вон хотя бы собирать долги. С дреяном это удобно ― миряне ж вас боятся. Хватит одной зверской рожи, чтоб коленки подломились. Ты-то баба, тебе бы поди пришлось разок-другой кому-то навалять для острастки, зато уж потом...        ― Чё-о-о?!        ― Ну-ну. Чего надыбилась? Как будто у вас в Путилихе так не делают.        Она приподнялась, опираясь стиснутыми кулаками на стол:        ― У нас дреянами долги не выбивают!        ― Ну, пускай не дреянами, ― вот и вроде смотрел на нее, взбудораженную, снизу вверх, но так невозмутимо, что Рогборе чудилось наоборот ― сверху вниз. Как на дурынду. Или, хуже того, как на соплюху. ― Только есть ли разница? Кто-то все равно должен этим заниматься. По-твоему, откуда у веттыса и браннов берутся за́купы? Думаешь, у вас они все приходят сами, говорят: «Нетути, сударь дорогой, у нас силёнок с тобою рассчитаться, возьми, Четверых ради, нас в невольники»?        ― А чё вы себе думаете, и приходят!        ― А я думал, скажешь, что у вас долгов не берут. А раз берут, Рогборушка, то и возвращать надобно. Вот представь: веттыс горстями станет отсыпать устенцы́³ кому попало, за просто так, по доброте душевной. И что? Пять годков, ну десять, ну от силы двадцать ― обеднеет. Станет не на что дружину снаряжать и кормить, он и распустит половину. А тут р-раз ― комя́ки или вережу́ны! Они слабину завсегда чуют. Разок сунутся на зуб попробовать, а на второй ― уже пограбить. Сомнут поредевшую дружину, пойдут селища разорять. Ну и кому от такого расклада будет лучше, кроме вережунов?        Дреянка угрюмо смолчала.        ― Так что хозяин, Рогборушка, должен быть сильным. И ради этого стараются не только дружинники, четники или миряне, а даже те ребята, которые собирают долги. Полезная служба, кстати говоря. И платят не шибко хуже, чем дружинникам.        ― А я бы на такую всё равно нипочём не пошла!        ― Ага. Как с Безголовыми разбойничать ― это, значит, тебя только кликни, а как веттысу послужить...        ― Не разбойничать, а купцов сторожить на дорогах!        ― Ну да, давай, ещё порасскажи мне, чем эти клыкастые хари на дорогах чаще занимаются: грабят сами или грабителей шугают.        ― Да ну их всех в задницу! Мы толковали не про Братство. Вот вы насчёт долгов так складно баете, Неждан Гудимыч. ― Дреянка с показным спокойствием села и скрестила руки на груди. ― У меня ни в жисть не хватило бы умишка, чтобы вам поперечничать, хотя прям кишками чую: чё-то там не всё так гладко, как по-вашему выходит. Но эт я чую. А знаю… Знаю я одно: коли собрался жить промеж людёв ― надо жить по совести, в мире, а не жилы с них тянуть, пускай даже за-ради какого-то там далё-окого-далёкого блага. Я же думала, вы меня в дружинники зовете, а вы…        Долгий изучающий взгляд она выдержала, воинственно выпятив подбородок. Но ни укоризненной речью, ни упрямой миной Божью Шутку, кажется, не проняло.        ― Так ты, выходит, именно для этого клыки сточила? Чтобы «жить в мире промеж людёв»? ― вдруг осведомился он. ― И с непокрытой макушкой тоже поэтому шастаешь ― чтобы волосы за лето выцвели? Что ж, поздравляю, удалось ― не черные. А вот с лицом-то ты что сделаешь? Раз на то пошло, надо и рожу по утрам сметаной мазать да мукой присыпать, чтобы была как полагается ― белая. Только разве не смешно? ― Она молчала. ― Ну вот и остальное так же смешно: и клыки твои обтесанные, и волосы, и потуги выслужиться меж дружинников. Вроде от клыков избавилась ― а чуть что, по старой привычке скалишься. Вроде к людям, к людям тянешься, а как прижмет ― рвешься с Безголовыми в степь, чисто душегуб на небеса. Только и на тех, простите Четверо, «небесах» тебя не примут. Туда одних дреянов берут, а ты не дреянка. Как и не человек. Так, может, хватит пыжиться и корчить из себя незнамо что? Вертеться надо с тем, что боги тебе на руки выдали. А не с тем, что тебе мечтается от них заполучить.        ― Вам-то откуда знать, ― выдавила она глухо.        ― Уж мне ли, Рогборушка, не знать? ― сощурился он по обыкновению так лукаво, что полукровка мигом взбеленилась:        ― Да чё вы меня так кличете-то, а? Какая я вам «Рогборушка»?! ― она состроила свирепую рожу, словно надеялась враз дослужиться до «Рогборища», но Божья Шутка лишь расхохотался, да так заразительно, что она и сама широко улыбнулась, оскалив два ряда завидных ровных зубищ.        ― А чего, нельзя, что ли?        ― Меня так мамка зовет. Вы как сказанёте, так мне прямо чудится, что она щас из-за печки вышагнет и опять кинется куда-нить меня пристраивать!        ― Видать, не впервой?        Рогбора хмыкнула. Кажется, из всех возможных мест ее пока не порывались пристроить только замуж ― потому что поди найди такого дурня. Но до недавнего случая у матери дело всегда кончалось разговорами, потому дочь и не воспринимала это всерьез. Раньше.        Кстати о разговорах. Не чересчур ли затянулся нынешний?        Сама Рогбора уже никуда не торопилась, да и уходить, в общем-то, не рвалась: время от времени ее подмывало пересчитать кое-кому ребра или зубы, но чтобы поскорее сбежать ― не было такого. И всё ж это не значит, что надо тратить время занятых господ.        Она наклонилась к так и не обутым доходягам-сапогам.        И вроде надо бы отчасти утешиться, но почему-то досадно было вдвойне: и что не сгодилась, и что звали-то, оказывается, не в дружину. А уж как размечталась, размечталась-то!.. Дубина.        Рогбора с неслышным вздохом подтянула голенище, выпрямилась и встала.        «Вертеться надо с тем, что боги послали», ― непрошенным эхом посоветовал Божья Шутка в голове.        Зато Божья Шутка за столом не повторялся:        ― Теперь назад, в Путилиху? ― спросил, в задумчивости разглаживая ладонью стеганку, аккуратно сложенную на лавке поверх кольчуги. ― Дорогу-то найдешь или подсказать?        ― Обижа-аете, ― ухмыльнулась дреянка, подхватывая свою полупустую торбу.        ― Ну гляди, чтоб потом Четверым не жаловалась, что из-за меня заблудилась в трех соснах! ― по обыкновению поддел Неждан Гудимыч и вдруг, ничего не поясняя, бросил стёганку ей в руки.        Рогбора вздрогнула, но поймала.        ― А…        ― Ну так иди себе, раз знаешь.        ― Ага, ― она, оглядываясь, сделала несколько шагов к выходу, подозревая, что сейчас он рассмеется и отнимет. И что-нибудь умное завернет. Например, про великовозрасных, но легковерных баб.        И он, подперев кулаком щеку и наблюдая за этим опасливым отступлением, в самом деле сказал, но совсем не другое:        ― Псами-то ― травили?        Непонимающе проследив за его взглядом, она тоже посмотрела на свои руки, сжимающие подарок.        ― А-а… Ага.        Уже у самой лестницы она снова остановилась и обернулась. Надо было что-то сказать: то ли «Спасибо за помощь!», то ли «Катитесь в Бездну за то, что притащили меня сюда и изгадили все планы!», то ли «Я вам еще покажу, чего стою!».        Сейчас на нем не было ни начищенного юшмана, ни кольчуги, ни шлема, ни богатого плаща с черной крепостью на гербе, но почему-то даже так Божья Шутка не растерял солидности ― широкоплечий, кряжистый, уверенный. Настоящий командир. Рогбора определяла возраст по лицам куда хуже матери, да и бороды всегда сбивали ее с толку, но морщина у него была всего одна ― поперек лба, а глаза еще не растеряли пытливость и не выцвели до того устало-зеленого, какой дреянке запомнился у последнего хозяина ― бранна Твердина.        И она вдруг поняла, что хочется сказать на прощание. Не хорошее, не плохое, просто… нужное.        ― Это… Вы ж того, Гудиславич, а сударь веттыс ― Светланыч. Он вам дядька, чё ль?        Божья Шутка, усмехнувшись, мотнул головой. Помедлив, заухмылялся еще шире:        ― Да не, племяш.        Рогбора вытаращилась так, что он наверняка остался доволен произведенным эффектом.        ― Он-то? ― Дреянка порывисто ткнула пальцем вверх, куда-то в потолок, вспоминая лысеющего седобородого «племяша». ― Чё, взаправду?! Нет ― взаправду??        ― А я похож на шутника?        ― Тада уж скорее на шутку! В смысле... Ну ладно. Я это… По-моему, из вас бы получился веттыс не хуже.        И, нырнув за полог, так громко затопала по лестнице, словно нарочно старалась заглушить ответ.        Да его поди и не было.