Сироты

- Он был хорошим, - как-то ночью говорит Стайлз только что вернувшемуся со свидания Дереку. Парень тихо прикрывает окно, в которое он влез, смотрит недоуменно на Стайлза. Они вообще очень редко разговаривают, только иногда перебрасываются фразами на бытовые темы. Возможно, потому, что для подростков разница в три года - целая пропасть. А уж плакаться о том, как сильно они скучают по родственникам... нет уж, спасибо. По крайней мере, именно так думает Дерек, просыпаясь ночью и чувствуя на языке горький вкус пепла. Стайлз продолжает, а оборотень вновь чувствует этот кисло-горький запах самобичевания: - Я никогда не спрашивал его о работе. Мы вместе ходили на футбольные матчи, гуляли в парке, катались на аттракционах... он был хорошим папой. Мальчик поворачивается набок, прижимает колени к груди, моргает мутными, сонными глазами. - Он мне снится, - шепчет. - Каждую ночь. А мама нет. Может быть, потому что я видел, как она умерла? На часах - два ночи и немного серости. - У нее была лобно-височная деменция. Дегенеративные изменения поражают лобные доли и передние отделы височных долей мозга. На нее приходится одна пятая всех случаев раннего слабоумия. Это неизлечимо. Дерек раздевается, а в его ушах стучит кровь. - На первой стадии человек перестает вести себя... этично. Просто начинает себя вести нетактично. Может сказать что-нибудь обидное или... она всегда говорила, что жалеет, что родила меня, - Стайлз как-то рвано вздыхает, словно пытаясь сдержать слезы. Говорит, стараясь унять дрожь в голосе. - На второй стадии... появляется гиперорализм. Это когда человек постоянно чмокает или жует. Примерно тогда... папа отвел ее в больницу. А потом уехал и... не вернулся. У нее все губы были изодраны. На третьей стадии... человек уже исчезает. - День за днем я видел, как она исчезает, понимаешь? Как всё вокруг нее, всё, растворяется, потому что она сама словно... "Мне жаль", хочет сказать Дерек. - Я не помню ее нормальной, - сипит Стайлз. - Совсем. Когда я думаю о ней, то вижу только эту... тень, худую такую, страшную, с пустыми глазами. - Я тебе завидую, - говорит он через какое-то время, смотря на Дерека, снявшего футболку, сидящего на своей кровати, - У тебя была нормальная семья. Дерек поднимается, хватает свою подушку и, бросив почти что грубо "Двигайся давай", ложится рядом со Стайлзом. Наверное, в этом виновата ночь. В том, что в груди Дерека тянет от невысказанных слов, что горло дерет запах пепла, что он, впервые за четыре года, хочет сказать то, о чем лучше даже не вспоминать. - У меня было две сестры, три дяди, пять тёть, мама, папа, пять кузин, семь кузенов, бабушки и дедушки с обеих сторон. Был большой праздник, чей-то день рождения, или что-то такое, не помню. Я тогда задержался на тренировке. После нее мы с ребятами пошли в пиццерию. Стайлз совсем притих под его боком, только моргает испуганно. - Когда я вернулся, дом уже догорал... Давай спать.