Дом там, где ты ждешь меня.

В игре последний раунд и усталый планшет показывает почти сдохшую батарею, но идти за зарядкой Мино лень. СынЮн бездельничает рядом, раскинувшись звездой поперек их широченной кровати. То ли музыку слушает, то ли уже задремал. Время - ближе к утру, наверное, около четырех. У Мино уже слипаются глаза и тихонько бурчит в животе. Первый совместный выходной за неделю; он банально забывал поесть. Очевидно, на обиженную трель его желудка все-таки не спящий, оказывается, Кан открывает глаза и говорит: - Хотя бы завтра надо дойти до магазина, - и шебуршит рукой в складках сбитого в кучу одеяла, выдергивая оттуда надорванный пустой квадратик. Лениво скидывает его на пол. На тощем боку уже проступили синяки, небольшие и симметричные в количестве пяти штук. Планшет, грустно мигнув на прощание, вырубается. Гаснет единственный источник света в спальне. Не успевший нажать на save Мино досадливо шипит и потягивается. Хочется спать. Он кладет планшет на пол рядом с кроватью, мстительно думая, что если случайно наступит на него, позабыв, то даже не расстроится. Глаза привыкают к темноте; жалюзи они не закрыли, поэтому мрак не сплошной и очертания все четкие. СынЮн передвигается головой на подушки, вытягивается длинной тощей щепкой и сонно фырчит. Сон вытаскивает из под него одеяло, расправляет его и ложится рядом, накрывая их обоих. - О нет, только не это! - Возмущенно бормочет Кан и вылезает наружу. - СынЮн, укройся, - пока еще спокойно просит Мино. Младший фыркает и просьбу выполнять не собирается. У них это почти традиция. Мино и сам удивляется своему странному желанию, все время пытаться закутать СынЮна на ночь, чтоб видна была одна макушка. Да еще и одеяльце подоткнуть в довершении. Просто ему кажется, что дохляк Кан обязательно замерзнет пока будет спать. Абсурдно, конечно, но Мино ничего не может с собой поделать. СынЮн фэйлспалмит, обзывает его всякими нехорошими словами и каждый раз выворачивается, привыкший засыпать в раскидку. Стремление проявить заботу столь странным способом заканчивается обычно возней, возня предсказуемо заканчивается сексом, а осоловевшему после секса Мино трудно уследить, чтобы хитрый СынЮн не вытряхивал из одеяла ноги. Он и сейчас бухтит и упорно отползает, пока Сон притягивает его к себе и снова кутает. - Мино, отстань, я спать хочу, - жалобно взывает к нему СынЮн и скидывает с себя то его руки, то злополучное одеяло. - Ну и спи. Кан смотрит на него злобно - Мино скорее чувствует, чем видит. Гибко выворачивается из его плена, подминает одеяло под себя, чтоб Сон не вытащил опять, закидывает на него самого руку и ногу, а потом победно говорит: - Хватит. И, пока Мино раздумывает - не обидеться ли, демонстративно и по-дурацки, Юн цепляет его руку и примиряюще укладывает на свой голый не укрытый ничем живот. - Давай уже просто спать, хорошо? - Просит даже немного всерьез. - А греть меня можешь так. Мино перебирает по коже пальцами, и боящийся щекотки СынЮн слегка дергается. У старшего под руками сынюновы беззвучные смешинки проходят по телу едва заметной дрожью. Сон ухмыляется /хорошо, что в темноте не разглядеть/ и смещает ладонь ниже. СынЮн поворачивает к нему голову. - Ну и что ты делаешь? - Интересуется он с наигранным любопытством. - Ты сам разрешил тебя греть, - невозмутимо отвечает Мино. - А лучше всего греется трением. СынЮн смеется уже не сдерживаясь, и в сонной тишине его смех неожиданно громкий и счастливый. Мино радуется удачной шутке и ему нравится этот смех, поэтому он ждет и не целует в губы, пока стягивает с СынЮна трусы. - Да когда же это кончится? - Риторически спрашивает Кан у потолка, подставляя Мино шею. - Я за всю неделю так не заебался. Невозможно же все время трахаться и трахаться! - Вот уже сутки мы доказываем обратное, - возражает старший, укладываясь на него сверху. СынЮн привычно ворчит, потому что просто не может без этого, это часть его странной, неординарной личности. Мино слушает его вполуха, воруя некоторые слова в поцелуи, из-за чего речь Кана становится все более обрывочной, а потом и вовсе скатывается в мычание и прерывистые вдохи. Потому что, на самом деле, СынЮн совсем не против. Он скользит под ним - дразнит. Урчит удовлетворенно, облизывает губы и жмурится. У Мино от напряжения начинают немного дрожать плечи, потому что когда СынЮн раздвигает перед ним ноги, то каждый чертов раз, ему от этого немного подсносит крышу. Он придерживает его, целует мимоходом в плечо и оглядывается. - В какую сторону на этот раз укатился Вотерглайт? - В сторону ванной, - запоздало припоминает Кан. Мино досадливо шипит. - Ну вот какого хрена ты его опять туда уволок? - Прости, - тот виновато целует его и трется бедрами. - Хочешь, я сам схожу? - Лежи уж, - обреченно проговаривает старший, скатываясь и с него и с кровати, и демонстративно машет на прощание стоящим на три часа членом. СынЮн фыркает, делает ручкой, мол, иди уже, и потягивается. Когда Сон возвращается, прихватив с собой злополучный тюбик, младший, изображая послушную детку, накрыт одеялом по самые брови. - Ну и как это называется? - Вежливо интересуется Мино. СынЮн сдвигает одеяло с мордашки. И пусть старшему не видно выражение его лица, но он и так прекрасно представляет себе эту хитрую морду. - Я сделал, что ты просил, - голосом отличника, отчитывается СынЮн. - Теперь мы можем просто поспать? - Хм, - Мино в задумчивости присаживается на кровать. Осторожно забирается прохладными руками под одеяло, а потом рывком подтягивает к себе озорника за щиколотки. - Нет. СынЮн в ответ брыкается и хохочет. *** За растянувшееся до обеда утро, покинуть пределы спальни им так и не удается. СынЮн готовится к промежуточной контрольной, Мино старается ему не мешать, но получается плохо. Одному идти в магазин не хочется, а есть, наоборот - очень, поэтому время от времени он примеривается зубами к Юну и даже пугается в какой-то момент, что может его ненароком сожрать. Спасителем оказывается Сынхун, прознавший про их выходной и заскочивший в гости. - Готов поспорить, что ничего съедобного у вас дома не обнаружу, - говорит он с порога, потрясая пакетами с эмблемой их дружно любимого тайского ресторана. У Мино от божественного запаха острых специй немного даже темнеет в глазах, он набрасывается на Сынхуна и тащит вместе с его драгоценной ношей на кухню. Тот сгружает пакеты ему, по-хозяйки заглядывает в шкаф, достает первую попавшуюся футболку и кидает ее СынЮну. - И все-таки, ты - застенчивый парень, - улыбается Кан, натягивая ее на искусанные бока. - Никому не говори, - прикладывает палец к губам Хун. Мино, к тому моменту добравшийся до еды, уже с аппетитом жевал и радостно свинячил вокруг. Сынхун одно время жил с ними, въехал тогда сразу после ДжинУ-хёна, поэтому его мало чем можно было удивить. Вот и сейчас, когда он, интереса ради, заглянул в один из валяющихся учебников СынЮна и обнаружил там ленту презервативов в качестве закладки, подвигал бровями, поржал и положил себе спокойненько на место. Он в этом доме насмотрелся всякого, но почти всегда это было чем-то хорошим. Бездумно нахватавшегося всякой вкуснятины без разбора Сона, одолел приступ тяжести, и он отходил от сытного обеда с комфортом и подушками растянувшись на полу. Сынхун, еще не расправившись со своей частью еды, ловко орудовал палочками, а в перерывах делился планами. Рассказывал, что пока Бом в Японии по работе, он собирается смотаться в Пусан. СынЮн обрадовался этой новости и попросил его передать подарок для матери. Хун, естественно, согласился, поэтому Кан принялся искать что-то во встроенном шкафу, да так увлекся, что забрался туда полностью, только дверца хлопнула. Когда его странное исчезновение стало затягиваться, Мино забеспокоился. - Ты там, вообще, где? - В Нарнии, блин, - приглушенно отозвались в ответ. Хун покатился со смеху и даже палочки выронил. Оттуда же, из гардеробной, послышался глухой сигнал пришедшего сообщения. - Он там в какао задрачивается, - присвистнул старший. - Ага, - вздохнул Мино. - Сидит на обувных коробках и чатится. А про подарок, наверное, уже и забыл. - Ничего я не забыл, - СынЮн отодвигает эффектно зеркальную дверь и появляется перед ними: пакет - подмышкой, в руках - телефон. - А к нам в гости, между прочим, еще один, правда не совсем неожиданный, визитер. *** Джинхван медленно поднимается по лестнице, игнорируя лифт и намеренно оттягивая момент встречи, хотя в гости напросился сам. Он уже двести раз пожалел о своем решении прийти к СынЮну, но, с другой стороны, разве был у него выбор? У него вся последняя неделя была словно плохой нуарный фильм. В котором мелькают никак не связанные отдельные кадры и вроде как в них нужно углядеть особый смысл, но мозг упорно отказывается собирать их в одну связную логичную цепь. Потому что он, мозг, перерабатывает и думает - сутки напролет, совершенно о другом. Чертов Ким Ханбин. Чжинхван даже спотыкается, хватается за перила и досадливо чертыхается. Существуют мысли, которые просто нужно разрешить себе додумать. Они должны "выдуматься" все, прогореть. И, как правило, если говорить строгое "нет" своему сознанию, то мысли будут подкрадываться незаметно, а затем вспышками ярких образов выбивать почву из под ног, будить по ночам, оглушать в душе и, каждый раз, это словно удар - сердце замирает, живот скручивает, становится трудно дышать. Так и застываешь посреди улицы/контрольной/разговора, хватаешь судорожно ртом воздух и кажешься совсем невменяемым. Он банально устал. От этого было никуда не деться. Раньше его взгляды на жизнь напоминали целехонький кубик-рубик: эта сторона красная, эта - синяя, каждый цветной квадратик в своей ячейке. Джинхвану нравилась эта игрушка, в ней было все понятно и гармонично. Что и кому он должен, чего хочет и как этого добиться. Джинхван думал, что это правильно, значит, что он повзрослел, сложил этот ребус и теперь может поставить его на полочку и любоваться всю жизнь. Но. Чертов Ким Ханбин. Джинхван и не думал что у младшего так легко получится превратить давно решенную задачку в бесконечное число вопросов, а гармоничный цветовой спектр в хаотичное разноцветье. Ханбин все еще оставался подростком, только мало кто делал на это скидку. В его мире все было черно-белым, без теней и полутонов. И он сам был таким же. То мрачнее тучи, то сиял так, что Джинхвану приходилось прятать глаза и заставлять себя на него не смотреть, чтобы случайно не ослепнуть. Потому что у Ханбина выводы делаются один раз и навсегда. Потому что у Ханбина если свой, то "я с тобой до конца" и никак иначе. И это он их всех этому научил, хоть сам и не понял, конечно. Вцепляться друг в друга так, словно от этого зависит жизнь. Джинхван осознал это секундой позже того, как ушел. И за всю следующую неделю он осознал еще много разных вещей. Вернувшись к родителям - что больше не считает это место домом, хотя ему все там все, по-прежнему, нравилось, и его старики, в общем-то, были рады его возвращению. Что он все же повзрослел, потому что, во-первых, несмотря на душевный раздрай может переключаться на подготовку к экзаменам. А во-вторых, спокойно смотреть Ханбину в глаза. /хотя внутри ломаются и рушатся собственные душевные небоскребы/. Это было бы ребячеством - пропускать занятия, избегать встречи. Джинхван не понимал как это может быть у других, чтобы раз - и чувства стали противоположными, все потухло и оборвалось. Он был растерян, сбит столку, он злился, да, но этого было ничтожно мало, чтобы перерубить тот стальной канат, что их связывал. Ближе, чем чертов Ким Ханбин у него никого не было. Когда первый шок прошел, и он получил по морде /дебильный способ прийти в себя, спасибо, Дживон, что научил/ Джинхван ловил бессонницу в собственной спальне и думал, что в его отношении к Ханбину ничего не стало меньше и уж тем более ничего не ушло. Просто добавилось вопросительных знаков. Тогда до него и дошло, что он заигрался в чужую игрушку и кубик-рубик был не его мнением на мир, а тем, каким должно быть это мнение, чтобы быть правильным. Джинхван неделю искал слова на разговор. Искал в себе то, что хотел сказать. Остальные не мешали им и не пытались их помирить. Джинхван с неожиданной благодарностью понял, какими хорошими друзьями они на самом деле были. Как чутко смогли уловить, что лучше не спрашивать, отчего он больше не ночует с ними и почему у них с Ханбином только взгляды и ничего больше. И сталкиваться им желательно как можно реже, а не наоборот. А еще, что Джинхван безумно по всем скучает. Поэтому Юнхен тащил его в родительский ресторан, Донхек вешался на шею при каждом удобном случае, а Джунхэ приходил к нему домой, без спроса и без приглашения. Прикидывался букой, ворчал: - Я-ничего-не-понял-на-уроке-объясни-не-рассказывай-Донхеку, - а потом улыбался своей всегда неожиданной, чуть плутоватой улыбкой. И так каждый день, всю неделю. И даже в выходной. Бобби к нему домой пришел всего раз. И после его визита Джинхван оказался тут. СынЮн открывает почти сразу. - Привет, - и никакого красноречивого тона, никаких пронизывающих взглядов. Будто он и не в курсе, что произошло и на самом деле верит, что Джинхван пришел как всегда - заниматься. На самом деле, он не был уверен наверняка, известно ли его взрослым и не совсем традиционным друзьям о том, что произошло между ним и Ханбином, но что-то подсказывало, что младший, если кому и рассказал, то именно СынЮну. Старшие в гостиной бесятся под "hound dog" Элвиса, Мино подвывает очень натурально и даже в такт. Джинхван не удивлен присутствию Сынхуна. Он как-то привык уже, что в этот дом постоянно кто-то наведывается. Сколько бы он не приходил, в гостиной каждый раз довольно шумно. В любое время у них кто-то ночует, ржет или наоборот рыдает, кто-то остервенело спорит с Мино или просто валяется на диване и листает журнальчик. И самое интересное, что хозяев дома, вечно сменяющийся калейдоскоп гостей, нисколько не удручает. Мино пытается танцевать твист. На четвереньках, все еще изображая пса. - Не пугайся, - успокаивает его СынЮн и ведет мимо, на кухню. Кима этим не напугать. Он с внезапной теплотой думает, что выживал и не в таком дурдоме. И что от пятерых мальчишек шума и дурости больше, чем от целого выводка мартышек. Джинхван припоминает тот раз, когда Бобби внезапно пришло в голову приготовить кимбап, и вся кухня, а также Ханбин и Донхек оказались измазаны в рисе, кунжуте и превратившейся в месиво передержанной морской капусте. Или тот эпичный случай, когда сломалась стиральная машинка и на отжиме внезапно стала резво скакать по всей ванной с оглушающим бряцанием под не менее оглушающий дружный ржач. Кто же тогда это снимал? А когда, наконец, ее агония завершилась и на пол выплеснулось целое море, они посадили на ханбинову вьетнамку крохотного хомяка-джингарика, что был у них на передержке и пустили в хоть и недолгое, но крайне увлекательное плавание по грязно-пенным волнам. У Джинхвана в голове ворох бестолковых, но каких-то очень уютных воспоминаний, а в груди спирально-ноющая тоска. Почему-то в этой квартире это ощущается острее. СынЮн привычно усаживает его за стол, дает задание и забирается на подоконник с планшетом. Он уже подметил, что Джинхвана не отвлекает посторонний шум. Киму на самом деле так даже спокойнее, привычнее. Он немного расслабляется, словно до этого всю неделю жил в том нервном состоянии, что возникает, когда опаздываешь на рейс и боишься не успеть. А вот теперь, наконец, он понял, что можно облегченно выдохнуть и в полной мере ощутить интригующее чувство предвкушения. Джинхван послушно прорешивает тесты, механически ставя вопросительный знак там, где сомневается в ответе. Вскользь, неожиданно мелькает мысль о том, как бы начать разговор с СынЮном. Почти сразу грифельный кончик карандаша ломается о бумагу. Джинхван думает, что начать придется с поцелуя и не успевает себя одернуть. Он тогда не сразу и понял, что произошло. У Ханбина были мокрые волосы, а дома не было никого. Ни Бобби, с которым у них было негласное соперничество в крутости, ни младших, перед которыми нужно было /по его собственному и абсолютно идиотскому мнению/ казаться серьезней и старше. Дома были только они вдвоем и сквозняки из открытых форточек, которые Джинхван и кинулся закрывать, чтоб младший не подхватил простуду. А Ханбин удержал его за руки, перехватив поудобнее в запястьях, сказал озорное: "забей", - и капля с мокрой прядки шлепнулась ему на нос. Он сморщился до того забавно, совсем по-детски, что Джинхван не мог не рассмеяться. Ханбин улыбнулся на его смех, тряхнул волосами и следующую каплю поймал уже языком. А потом наклонился и поцеловал его. Джинхван помнил, как сжались и разжались его руки, просто от неожиданности, все еще обвитые по запястьям пальцами Биая. Помнил, что не оттолкнул его, пока тот не отступил сам, виновато прикрывая рукой глаза. И помнил, что совершенно растерялся. Понимание, что так не целуют случайно, происходило на каком-то подсознательном уровне. Оттуда же, из каких-то потайных архивов посыпались картинки всех их с Ханбином таких привычных прикосновений. На затылке, руках, плечах и коленках фантомными отголосками ощутилось чужое тепло. А потом, очень ясно и остро пришло осознание, что Ханбина все это время жгло сильнее. Джинхван испугался. Ноги сами понесли его на выход. Биай его не удерживал. Стоял, как и прежде, прятал в руках лицо, и капли стекали по ним и падали на пол. Джинхван неделю терзал себя за то, что так свалил. Хотел думать, что мучается чувством вины, но на самом деле изводился тоской. Ханбина ему попросту не хватало, и это единственное, что он ясно понимал. Ну, кроме того, конечно, что сам Биай довольно конкретно дал понять в каком качестве он понимает самого Кима. Возможно тормозил он именно из-за этого, но появление Бобби на пороге его комнаты здорово поспособствовало ускорению всех его мыслительных процессов. По Дживону Джинхван тосковал почти также отчаянно. И горел обидой, потому что он, единственный, не считая Ханбина, не подошел к нему ни разу. Словно ребенок, выбравший после развода одного из родителей. Джинхвана мучила совесть даже за то, что в мыслях, отчего-то, он предполагал, что выбор будет в его пользу. И ошибся. Но когда увидел его у себя, такого привычного, расхлябанного и звенящего на каждом шагу от килограмма навешанных цепочек, в груди все сдавило болезненным необъятным облегчением. Во взгляде Бобби - темнота, он не прячет ее в смешливых щелочках своих лисьих глаз. Его озорной привычный тон не скрывает этого, да и видно, что Дживон не намерен утаивать свою серьезность. Он рассаживается на кровати, широко расставляя ноги и подгребая под спину неубранное одеяло. А потом говорит сразу, будто бьет наотмашь, без размаха: - Нам всем плохо без тебя, хён. И я не знаю, чем перед тобой виноват пакостник Ханбин, но, судя по уровню его угрызений, ты уличил его либо в шпионаже для Северной Кореи, либо в фанатской принадлежности к SM-семье. Из Джинхвана смех выходит нервными, обрывочными толчками. Биай не рассказал Дживону правду, значит, не будет и он. - Но я точно знаю, - Дживон продолжает как ни в чем не бывало, не обращая внимания, на почти задыхающегося старшего. - Что Ханбин сожрет себя живьем, если так будет продолжаться. У Джинхвана не хватает воздуха на ответ. - Серьезно, хён, - Дживон идет в наступление. - Я тоже зол, между прочим. Он ни слова не сказал, а у тебя, я знаю, и спрашивать бесполезно. Вы - сволочи оба, это факт, я - волнуюсь, Юнхён - на нервах, Дони, чуть что, дрожит, а как Джунхэ психует в двух словах и не передать. И скажи мне, что я ошибаюсь, но ты и сам понимаешь, что это все уже пора сворачивать. Джинхван понимает. Только сказать ничего не может. Ни Дживону, ни Ханбину. И тогда Бобби говорит за них обоих. - Единственное, чего он хочет, это чтобы ты вернулся домой. - Но мой дом тут, - Беспомощно протестует Ким и понимает всю никчемность своей попытки. - Нет, - твердо отвечает Дживон. - Твой дом - с нами. От дома Джинхвана, до дома СынЮна - полчаса на метро. Угольные глаза Кана уже напротив. - Ты хочешь о чем-то спросить? Он от неожиданности теряется с ответом. - Ты подвис прилично, прям в астрал выпал, - продолжает СынЮн. - Не понял что-то? Помочь? - Помоги, - решается Ким. - Ты знаешь, хён? - Что именно? - СынЮн придвигает учебник ближе. Джинхван не отвечает и продолжает на него смотреть. Кан отрывает взгляд от задач. Понимает. - Знаю. Он рассказал. Довольно кратко. - Ему... - Киму даже разговоры о Ханбине даются с трудом, как он с ним самим-то собирается разговаривать? - Ему было очень плохо? СынЮн усмехается. - Переживет. Джинхван не понимает, и старший поясняет с удовольствием: - Это от тебя зависит. И смеется, наблюдая как тот стремительно заливается краской. - Мне бы на разговор решиться для начала, - делится переживаниями Джинхван, разглядывая блики на плафоне настольного светильника. - Ну, это уже кое-что, - подбадривает СынЮн. Джинхван хочет спросить, чем конкретно Ханбин с ними поделился, но смотрит на профиль СынЮна, который повернулся на грохот из комнаты, где развлекал их гостя его парень и неожиданно для себя выпалил: - Это трудно? СынЮн, отвлекаясь, снова поворачивается к нему. - Что именно? Джинхван уже пожалел о своих словах, но другого шанса может не представится. - Пойти против? Кан поворачивается к нему полностью, как-то даже теряя свой привычный уверенный вид. Видимо, даже умный СынЮн не ожидал от него такой прыти. Ким и сам от себя ее не ожидал. - Такое тебе лучше у Мино спрашивать, - наконец отвечает старший, когда Джинхван уже готов удавиться от стыда. - Мой выбор был давно и произошел столь естественно, что я не смог бы ни тогда ни сейчас оценить, много ли я потерял. Но вот ему, - он кивает в сторону гостиной, - пришлось многим пожертвовать. Едва СынЮн договаривает, словно приманенный на звук своего имени, в кухню входит Сон. Кан тут же пользуется случаем, несмотря на страшные глаза Джинхвана и переадресовывает вопрос уже тому. - Он спрашивает, - бестактный тычок пальцем в сторону младшего из их гостей. - Сложно ли это? Пойти против? Мино суть вопроса читает в сынюновых интонациях. - Поймешь, - обращается он к Джинхвану, но смотрит все равно на Кана и это такой взгляд, что у Кима перехватывает дыхание. - Если риск того стоит.