Последняя месть Королевы

Регина нервно сжала одной рукой запястье второй, чувствуя бешеную пульсацию крови. Ее глаза не отрывались от спины Свон, которая стремительно удалялась вдаль по улице. Ненависть… Ее сладко-кислый привкус Королева ощущала на языке. Она привыкла к этому чувству, жила с ним долгие годы, но в Зачарованном Лесу у нее не было сомнения в том, что ее ненависть однажды найдет выход, и поэтому она могла жить. Она точно знала — однажды она убьет Белоснежку, и ее жажда будет утолена. Теперь же все изменилось… С тех пор, как она, Регина, помогла спасти Сторибрук, как почти пожертвовала своей жизнью ради многих, с тех пор, как не убила Белоснежку, хотя судьба услужливо подкидывала шансы, она потеряла вообще всякий смысл жизни. Ненавидеть больше было некого, ведь она сама отпустила свою злобу и сделала так, что все кругом были счастливы. Она отдала гораздо большее, чем жизнь, потому что взамен получила абсолютное одиночество в толпе счастливых людей. Ее больше не избегали, не обзывали Злой, не пытались убить, не боялись. Да, ее сделали мэром в который раз, но ведь сделали они это не потому, что любили ее, а потому, что у них просто не было возможности от нее избавиться. Кому-то надо быть мэром, пусть она и остается, приносит хоть какую-то пользу. Везде и всегда, идя по улице, Регина чувствовала настороженные взгляды. Спустя годы, когда родятся дети, зачатые после обрушения Проклятия, родители расскажут им одно — «Это Регина Миллс, Злая Королева, которую мы приручили и посадили на цепь. Остерегайтесь ее, она опасна». И дети тех детей расскажут своим детям все то же… Одно, что только держало ее на плаву — Генри. Пусть он не с ней, пусть они отобрали его, пусть он считает Эмму мамой, но ведь он здесь, рядом. Он может поговорить с ней, хотя никто другой ни по каким вопросам, не связанным с делами, с ней не разговаривает и не будет. И вот они решают забрать его. Забрать единственно ценную вещь в ее жизни! Регина сжала зубы, пытаясь усмирить ярость. Она не колдовала уже несколько месяцев, с тех пор, как Нил и Эмма решили пожениться и весь город погрузился в туман счастья и праздника. Ей незачем было колдовать. Иногда, на кухне, глядя, как медленно поворачивается обед в духовке, она ловила себя на мысли, что могла бы усилить жар, чтобы побыстрее поесть. Но фокус был в том, что есть ей не хотелось. Она заставляла себя садиться за пустой стол, пила и ела что-то только чтобы не упасть в обморок, заставляла себя наносить макияж, одеваться, выходить из дома. Ее жизнь была адом, о котором и мечтать бы не смогла эта выскочка Свон, если бы даже пожелала Регине самого худшего. И, возможно, пришла пора начать колдовать снова. Вспомнить, что она Королева, что она владеет могуществом, не меньшим, чем то, что связывает семейку Чармингов, противопоставить их любви свою силу. Да и любви-то никакой бы не было, если бы не приехала Свон. Свон… Регина захотела внезапно, чтобы они очутились в Зачарованном Лесу, в то время, когда она еще властвовала, полная сил и могущества, не скованная моральными запретами, чтобы остались один на один в чаще и там бы, без взглядов горожан и Генри, она бы убила Эмму самым изощренным способом, какой только могла бы изобрести. А потом бы стерла из памяти Генри и всех жителей Сторибрука тот день, когда Эмма появилась в городе. Стерла навсегда! И ее жизнь бы продолжилась, такая, какую она сама себе создала — она правит челядью, а Генри ее сын, и он ее единственную называет мамой. Регина так увлеклась, мечтая об этом, что не заметила, как ногти впились в ладонь. Почувствовав боль, она глянула на руки. Она должна что-то сделать. Она все еще мэр, она все еще Королева, черт побери! И белокурая дочь Снежки не посмеет отобрать у нее последние крупицы ее жизни. Никогда! Она придумает что-нибудь и сделает это сама, без помощи Голда, чтобы никому не быть обязанной, и кое-какая идея уже посетила ее. Только что… Эмма вошла в кафе «У бабушки» и улыбнулась, глядя на свою семью, беззаботно распивающую какао за одним столом. Здесь были и Чарминги, и Нил с Генри, они весело смеялись, видимо, обсуждая предстоящую свадьбу. От увиденного у Эммы полегчало на душе. Недавняя стычка с Региной отняла у нее много сил, но сейчас она почувствовала, как падает с ее плеч камень, как пелена гнева, вызванная Региной, куда-то улетучивается. Контраст между веселыми родными и напряженно-презрительным лицом Королевы был особенно неприятен. Стряхнув с себя мысли о Регине, она подошла к столу. — Привет! — Привет, — отозвались хором Нил и Генри, а Снежка подвинулась, освобождая место дочери. Все внезапно замолчали, глядя на ее лицо, потому что знали, где она была и что делала. Эмма взяла меню и принялась изучать, словно не замечая устремленных на нее вопросительных взглядов. — Ну как? — первым не выдержал Генри. — Да, родная, расскажи, — Мэри-Маргарет коснулась плеча дочери. — Да что рассказывать, — сказала Эмма, посмотрев на Нила, — вы-то сами как думаете? — Очень плохо? — спросил Принц. — Она убить тебя не попыталась? — Что странно, нет. Но она в ярости. Сказала, что помешает нам. — Это в духе Регины, — вздохнула Снежка, а Генри испытующе смотрел на мать. — Не волнуйся, любимая, я не допущу этого, — Нил через стол коснулся ладони Эммы. — Она больше ничего не сделает нашей семье. Эмма покачала головой. — Она все еще владеет магией. Кто знает, какие еще заклинания у нее есть. У нее…или у Голда… Все замолчали. — Но заклинание любви она уничтожила, — сказал Принц, — значит, она не сможет заставить Генри любить себя. — Меня не надо заставлять любить ее, я и так люблю, — пробурчал Генри, на глазах становясь все угрюмее. Нил потрепал его по плечу и бросил укоризненный взгляд на будущего тестя. — Мы знаем, дорогой, и она тебя любит, — сказала Эмма ободряюще, — но она не хочет тебя отпускать в Нью-Йорк… — Она останется совсем одна здесь…- прошептал мальчик тихо, и Эмму как током ударило. Третий раз… Те же мысли как будто связывали их троих, как будто они все об этом думали…мы там, она здесь, мы вместе, она одна… — Ты же хотел поехать, — вступил Нил. — Ты мне это сам сказал, когда мы обсуждали отъезд. — Я хотел, но думал, она согласится. Я думал, она поймет, что я не бросаю ее, а просто уезжаю на время. Тут Нил и Эмма переглянулись. — Милый, — начала Эмма, — но ведь мы уезжаем не на время. Генри, до того смотревший в стол, поднял голову. — Как это? Мы навсегда уезжаем? — Ну конечно. Мы будем жить в Нью-Йорке, там будет наш дом. — А как же бабушка и дедушка? Как же все остальные наши друзья?! — Мы будем приезжать, но ты же понимаешь, Сторибрук не обычный город. Мы не сможем часто ездить, только время от времени, чтобы никто не догадался, откуда ты. И ты не должен никому говорить ни про волшебство, ни про Сторибрук… — Ничего себе! — Генри вскочил, и глаза его были полны слез. — Вы хотите меня забрать от магии, от моих друзей, и сделать из меня обычного мальчика? Такой, что ли, план? — Вообще-то да, — твердо сказал Нил, — твоя психика и так могла пошатнуться от всех этих перемещений и прочих прелестей сказочного мира. Мы хотим, чтобы в этом мире ты жил хорошо, как все… Как обычный человек… — Я не как все! — закричал Генри, выбираясь из-за стола. — Я не хочу быть как все! Я хочу скакать и сражаться, хочу побеждать драконов и спасать принцесс, а вы…вы…вы хотите, чтобы я забыл свою жизнь и своих друзей и притворялся! Никогда! Он бросился к выходу. Нил остановил ринувшегося за ним Принца и вышел следом. Оставшиеся за столом молчали. — Может, это действительно…- начала Снежка, но Эмма перебила ее: — Мама, не начинай. Мы все решили и уезжаем. Я не хочу, чтобы Генри рос тут, в окружении постоянной опасности. Ты как мать должна меня простить и понять. — Да я понимаю, но, Эмма… — Не хочу слушать, — Эмма отмахнулась и, встав из-за стола, пошла к стойке. Принц и Белоснежка смотрели друг на друга и молчали. Вечером Генри попросил отвезти его к Регине. После нескольких часов молчания это было первое его обращение к Эмме, и она обрадовалась. Но следовало позвонить Регине, потому что о встрече с Генри они не договаривались. Скрепя сердце, Эмма взяла телефон и набрала номер. — Алло? — ледяная вежливость этого голоса ударила в самое сердце. — Что вам нужно, шериф? Эмма откашлялась, пытаясь представить Регину, стоящую в своем идеальном доме в абсолютном королевском спокойствии. — Мм…мисс Миллс, Генри…он хочет сегодня приехать к вам…вы не против? — Конечно, нет, — в голосе Королевы прорезались человеческие нотки, но их было немного. — Я завезу его после 8-ми. Щелчок и разговор окончился. Эмма положила телефон, чувствуя, что ее ладони вспотели. Чертова королева…весь день из-за нее насмарку. Весь день она ломала голову, как ей уговорить Регину не уничтожать все вокруг, а принять их выбор. Вспоминала ее непреклонное лицо. Она, конечно, не отступится, просто не сможет. Хотя Регина и прожила 28 лет в современном мире, замашки у нее остались королевские — привыкла получать все, чего ни пожелает. И теперь она желает ее, Эммы, несчастья. Впрочем, она желала его всегда, но у нее ничего не вышло. Регина одна, ей никто не помогает, она никому не нужна, а у нее, Эммы, есть родители, жених и сын. Вот только сын этот не разговаривает с ней именно из-за той, которая никому не нужна. Он очень холодно попросил ее отвезти его к Регине. Сказал: «Эмма, я хочу у мамы ночевать». Сказал так, словно опять Регина его мать, а она, Эмма, — женщина, проезжавшая мимо. Внезапно Эмма поняла, что ощущала Регина каждый день с тех пор, как она перестала быть ему матерью, какое унижение она испытывала, зная, что мальчик теперь не принадлежит ей, что его может увезти навсегда какая-то женщина, которую он будет называть мамой вместо нее. Но она отогнала от себя жалость к Королеве. Еще чего не хватало! Эмма дотянула до 8-ми и посадила Генри в жука. Ее трясло от предстоящей встречи с Региной. Каждый раз, когда они виделись, из Эммы словно высасывали энергию. Словно магия Королевы могла подпитываться только злобой, которую та изливала на кого-то. И она вела машину медленно, подбирая слова, пытаясь спрогнозировать ситуацию, а потом вспомнила — Регина ведь не выходит даже на крыльцо, так что сегодня ей не нужно быть готовой. Подъехав, Эмма остановилась и взглянула на сына. Он сидел понуро, глядя себе в колени. — Я тебя люблю, Генри, — ничего лучше она не придумала, но слова были правильные. Генри поднял голову и улыбнулся. — Я тебя тоже, мам. Эмма хотела сказать еще что-то, но дверь с золотыми цифрами 108 вдруг распахнулась и на крыльце появилась фигура мэра. Скрестив руки, она стояла, не выходя за пределы крыльца. На ней было строгое черное платье, поверх которого она набросила жакет. Эмма смотрела, как Генри выбирается из машины, как бежит к Регине, а потом внезапно ее как укололо — она выскочила из машины и помчалась следом. Регина, уже наклонившаяся поцеловать сына, подняла голову, и глаза женщин встретились. — Вы же не собираетесь похитить его? — не успев отдышаться, спросила Эмма. Ее голос срывался от волнения. Веки Регины чуть опустились, отчего взгляд стал насмешливо-томным, а губы опять шевельнулись в той самой усмешке, которую так ненавидела Эмма. — Мама! — возмутился Генри, глядя на Эмму, но она не отрывала глаз от Регины, пытаясь определить, солжет ли та. Наконец, царственные уста разомкнулись, и Регина сказала: — Вы явно устали и переготовились к свадьбе, мисс Свон. Вам бы лечь, а то упадете в обморок, когда придется говорить «ДА»… Она развернулась, увлекая сына за собой. — Стойте! — Эмма сдаваться не собиралась. — Я не отпущу его после сегодняшних угроз. Регина повернула голову, улыбаясь. — Зачем же вы привезли его, если боитесь, что я его украду? Генри вклинился в разговор, пытаясь достучаться до Эммы. — Мама, она не собирается красть меня, ведь это глупо… Да и куда она меня украдет, если из Сторибрука нельзя уехать? Ну, мам, успокойся. Регина с улыбкой смотрела на Эмму. Та все не могла вздохнуть от волнения. — Генри прав, Эмма, — неожиданно мягко сказала Королева, — мне из Сторибрука нет выхода, а одного я его не отпущу. Да и армия ваших друзей и родичей не даст мне далеко уехать. И ваши гномы следят за мной по очереди, я это знаю. Вы им скажите, что вести наружное наблюдение они не умеют… С этими словами Ее Величество отвернулась от шерифа и пошла к двери, а Генри чмокнул Эмму и, шепнув ей «Все будет хорошо», исчез вслед за приемной матерью. Эмма вздохнула и поплелась к жуку. Ее томило предчувствие беды.