Драконье царство

      – Сматываемся! – выпалил я воодушевленно, снова вваливаясь в «палату тайного совета». Заседавшие тут манекены подпрыгнули на месте от моего неожиданного вторжения. А в остальном тут ничегошеньки не изменилось: как сидели тут раньше, так и сидели. Прямо музей восковых фигур – аутентичные (хотя это еще вопрос – насколько аутентичные) старинные костюмы в соответствующем, безуспешно притворяющемся не фальшивым, интерьере. Только теперь тут был еще и Мерлин. Наш собственный, неважно Мерлин ли, зато совершенно точно – материальный.       – Так и будете тут сидеть, до самого нашего «антипришествия»? – нетерпеливо поинтересовался я.       Справедливости ради надо сказать, что я не дал им шанса успеть ответить и толком пошевельнуться. Оттого они и казались мне такими застывшими и замороженными. Выдержав паузу, которая была, должно быть, не длинней мгновения, и которую, возможно, почувствовал только я, я резко повернулся, крутанувшись на «каблуке», к Мерлину:       – Один вопрос! Ты же не заходил сегодня ко мне, чтобы заглянуть в мой терминал?       Мерлин ответил только озадаченным взглядом, подняв брови. Может, он и хотел что-то сказать вслух, но я сейчас реагировал быстрее. Тем более что и без слов все было ясно. Я энергично кивнул, поставив в воздухе мысленный восклицательный знак.       – Отлично! Значит, если только никто из нас не страдает раздвоением личности, у нас еще одна проблема с привидениями. И я думаю, нам стоит их всех забрать отсюда с собой и больше не засорять здесь пространство! А то становится уже не смешно.       – Делирий налицо, – с тяжелой мрачностью констатировал наконец сэр Гавейн.       – Налицо гениальность! – парировал я с возмущенной напыщенностью. – Только вы об этом не знаете! Помните призрака на холме, в тот день, когда мы убили несчастного дракона? Когда у меня дважды сломался меч – привет моему Танатосу, а, Антея?       – Не говори так! – напомнила, нахмурившись, фея Моргана. О, все в порядке! Разве мысленно я называю вас сейчас не по правилам? Просто так, для равновесия, чтобы призраки слишком не расходились.       – Ох, да ладно! Имена нами правят, а фантазии порождают призраков, которые смеются среди механизмов и бродят по холмам, как будто им больше делать нечего! Когда мы уберемся отсюда, они исчезнут вместе с нами. Это всего лишь побочный эффект.       Гавейн откашлялся.       – Повтори-ка еще раз, что именно теперь ты считаешь проблемой? Привидений?       – Да! Которые блуждают по коридорам и открывают ящики Пандоры так, чтобы их непременно кто-то увидел!       Я рассказал им о произошедшем, но реакция оказалась вялой. Мягко говоря.       – Ты меня пугаешь, – тихо проговорила Моргана.       – Да никого я не пугаю! – раздосадованно отмахнулся я. Мне не удалось произвести на них ни малейшего впечатления. Будто они оставались за ментальным железным занавесом. – Нет, я прекрасно понимаю, как это странно звучит, но ты можешь спросить Гвенивер, как все это произошло…       – То, что она обнаружила незакрытым твой терминал? И ты теперь списываешь это на призраков? Прости, но кажется, у тебя действительно огромные проблемы!       Я смотрел на Моргану, наверное, целую минуту. И никто все это время не нарушал молчания.       – Когда я говорю, что схожу с ума, мне никто не верит. Когда я говорю что не схожу с ума – тоже никто не верит. Что дальше, а?       – Просто прекрати вести себя как маленький!.. – Моргана, кажется, испытывала за меня страшную неловкость перед всеми – именно в этом выражалась ее забота. – Ты же выдумываешь? Сколько можно?       Я снова выскочил прочь из этой комнаты, со злостью хлопнув дверью. Хотя хлопать тяжелой дубовой створкой не так-то просто. Я, конечно, был перевозбужден, и это едва ли тянуло на норму. Но во всем прочем!..       Привалившись к упомянутой тяжелой створке, я яростно вперил взгляд в противоположную стену, тошнотворно толстую, каменную, основательную, с желанием раскрошить ее в пыль!..       И стены в это же мгновение вдруг содрогнулись от оглушительного раската грома, больше похожего на артиллерийский залп.       «Я сплю!» – подумал я чрезвычайно трезво и, нервно нашарив железное кольцо на двери, снова распахнул ее. Не оставаться же одному в коридоре. Который, к тому же, можешь невзначай обрушить неосторожным желанием. Надо же чем-то отвлечься.       – Знаете что… – прохрипел я.       Они, похоже, уже если не знали, то догадывались, так как с неподдельным интересом взирали на нижнюю часть Ланселота, торчащую из окошка, которое он буквально затыкал собой, увлеченно высунувшись наружу.       – Ого!.. – глухо донесся до нас его голос. – Тут такая штуковина в небе!..       – Летающая тарелка? – спросил я. Чем черт не шутит? – Прекратите уже делать вид, что не верите! Кому от этого лучше? Это же не мистика, это какой-то вид резонанса. Может, не у всех нас, но у меня это точно происходит. И когда нервы не в порядке, и в особых случаях, наверное, – «само по себе». Так что пока мы тут не натворили еще больших дел одним сознанием или подсознанием, надо действительно убираться, как только будет возможность.       – А может быть, стоит сделать наоборот? – поинтересовался наконец отец.       – В каком смысле?       – В таком, чтобы успокоиться, здесь и сейчас и, может быть, действительно более-менее сперва тут все исправить – одним только сознанием или подсознанием – раз уж мы так можем?       – Э… Послушай, если «призраки» начнут тут куролесить – я не уверен, что мы сможем по-настоящему всем этим управлять!       – Для начала – стоит успокоиться.       – Да неужели! – несмотря на затыкающего окошко Ланселота, что-то ощутимо сверкнуло, и он поспешно выдернулся обратно в комнату. Опять громыхнуло.       – Ну вот… теперь, когда я знаю, что мы на самом деле со всем этим резонируем, я даже остановиться не могу…       – Круто! – воодушевленно тряхнул головой Гавейн. – Мне бы так!       – Иди к черту…       Я вдохнул побольше воздуха.       – Там хоть тучи-то есть?       – Есть одна, – беззаботно весело подтвердил Ланселот. – Похожа на черную воронку и торчит прямо над замком! А больше ни одной!       – Дивно.       – Это просто совпадение, – нервничая, воскликнула Моргана. – Как жаль, что так не вовремя!..       – Не переживай. Я же знаю, что это реальность. Только резонансу это ничуть не мешает… Отличные спецэффекты. Когда-то и электричество сходило за мистику, а на самом деле – все обычно, объяснимо, закономерно. Вот здесь это так.       Нимье тихонько возбужденно подпрыгнула.       – В чем дело? Раздумываешь о том, кто придумывает наш собственный мир? Наше коллективное бессознательное, или чье-то постороннее?       – Там все может быть совсем не так!       – Кто знает, кто знает!..       – Там подобное знание может быть совершенно бесполезно! И бесполезно будет выдавать желаемое за действительное!       – Ага. – Если кто-то этого действительно желает.       – Такое знание тоже не совсем бесполезно, – рассудительно заметил Мерлин. – Давайте мыслить позитивно хотя бы напоследок, и посмотрим, что получится!       – Вот она! – усмехнулся я. – Магия в действии! Ничего, все равно уже недолго осталось!       – Давайте думать о хорошем.       – «Жизнь коротка – потерпи немножко!»              В ближайшие дни мы получили донесение из Корнуолла о собирающихся там войсках. Не совсем нормальное явление по осени. Пусть и нельзя сказать, чтобы совсем неожиданное. Впрочем, войска пока никуда не двигались. Кадор и Константин как будто просто опасались нападения и тщательно готовились отразить его. Словно у них был какой-то достоверный повод остерегаться. И без слов всем должно было быть понятно, кого именно.       – Но ты ведь не собираешься на них нападать! – Кей выглядел недоумевающе и возмущенно.       – Конечно, не собираюсь.       – Но тогда какой смысл во всех этих полчищах? Они не захотят выглядеть дураками. Когда они соберут достаточную силу, им останется только напасть! Они понимают, что и для нас это очевидно. Выходит, они вынуждают нас напасть на них! И признать, что все их опасения имели основания, хотя их не было! – голос Кея напоминал глухое рыканье, если бы поблизости и так никого не было, он бы распугал всех случайных слушателей. Может, так оно и происходило, за дверями этого большого, прохладного гулкого зала. – Это очень плохо скажется на общем духе…       – Не вынуждают. Что они будут делать со всем этим войском зимой? Им все-таки придется напасть самим, чтобы не выглядеть дураками. И это очень плохо скажется на их общем облике.       – Ага. Но ведь мы-то войска не собираем! И значит, они будут в более выгодной позиции и даже смогут одержать победу!..       – Не будут в более выгодной позиции.       – Почему?       – Потому что будут выглядеть дураками и тогда, когда нападут. Не только, если останутся зимовать со всей своей армией. Кому они нужны? Кто их поддержит?       – Но кто остановит их вовремя? Они отлично знают, что делают!       – Думаю, что остановлю их.       – Как?       – Прокачусь к ним в гости – поговорю, выясню, что происходит, разберусь на месте.       – Значит, мы все-таки намереваемся собрать войска?       – Нет, не намереваемся. Я выеду с очень небольшим отрядом, этого хватит, чтобы разобраться.       – Но так же нельзя!       – Почему это?       – Ты просто напрашиваешься на предательство!       – Если они совершат его, им же хуже.       – Это каким же образом?!       – С какой стороны ни глянь… о них затем не вспомнят ничего хорошего!       – Если они победят – совсем неизвестно! А повсюду снова воцарится хаос!       – А ты этого боишься, Кей?       – А ты – разве нет?       – Нет. Какая разница богам, что тут у нас происходит? Если они этого хотели, если это было предначертано – я здесь. Если они хотят порядка и процветания – почему не позаботятся об этом сами? Но нет, всегда происходит что-то, что нам только мешает.       Кей, грузно опершись обеими ладонями о край стола и свирепо хмурясь, посмотрел на меня исподлобья.       – Это пустые разговоры! И ты об этом знаешь.       – Знаю. Я сам – пустой как эльфийский холм. И сосуд, ожидающий вдохновения. Если корнуэльцы чего-то желают, пусть встретятся с этим, и пусть боятся своих желаний. Я думаю, что смогу с ними разобраться.       – В одиночку.       – Ага.       – А тебе не кажется, что в некотором роде они на это рассчитывают? Им же известна твоя склонность вести себя странно.       – И проигрывать с наименьшими потерями.       – Ты сказал – проигрывать?!       – Я имел в виду – выигрывать. Оговорился.       – Знаешь, Артур, если бы ты не всегда был таким, я бы спросил, что с тобой творится. Но иногда я просто думаю, что ты слишком много имел дела с силами, которые нам непонятны, и потому разговаривать с тобой – то же самое, что говорить с кем угодно, но только не с человеком…       – А вот тут ты совершенно прав.       – С ветром, с морем – я не знаю, есть ли у них разум… Может быть и есть, только нам никогда его не понять. Именно поэтому, – он сделал паузу, потом махнул рукой, – кажется, что ты не можешь быть здесь долго. Это просто не твой мир.       – Спасибо, Кей. Так и есть. Vita brevis. И все мы в этом мире только гости.       – Некоторые – больше прочих!       – И это правда… Вот только ты не прав кое в чем. Просто ты этого не знаешь.       – В чем же?       – Многое из того, что тебе кажется странным – совершенно обычно и объяснимо. И на самом деле, все это человек может себе позволить. Самый обычный человек.       – Ненадолго.       – На сколько понадобится. Дело привычки. Или необходимости, или представления о том, как будет лучше. Или знания о том, что у тебя есть козырь в рукаве, или чужого незнания о том, что его у тебя нет. Но на самом деле ты отлично знаешь, что делаешь, хотя со стороны так не кажется. – Только не можешь этого объяснить при всем желании. Если бы, конечно, последнее возникло.       Кей помолчал, потом озадаченно моргнул и потряс головой, будто отгонял наваждение.       – Странно…       – В чем дело?       – Я вдруг сообразил, что ты на самом деле моложе меня. Давно об этом не думал… – Всего-то на тройку тысяч лет. – И правда привык, что ты как будто слишком хорошо знаешь, что делаешь, но ведь это может быть совсем не так. Только азарт и удача, но в этом нет ничего нечеловеческого. Кроме того, что это по-настоящему опасно.       «На самом деле нет», – подумал я. Все могло бы быть еще проще и безопаснее, если бы мы использовали все, что могли. Но это то же самое, что приручать птиц – потом их уже нельзя выпустить на волю без того, чтобы они погибли.       – Иногда все бывает еще проще, чем кажется. Настолько просто, что знай ты, частью чего это является, это было бы невыразимо смешно и безответственно! И только ничтожной частью того, что может быть сделано. Иногда так трудно понять – почему бы не сделать больше, если это возможно? Почему не перевернуть все на свете с ног на голову, не разнести, не уничтожить – раз можешь? Кажется, что делаешь очень мало, и терзаешься из-за этого угрызениями совести. Но если сделаешь большее, что-то очень важное потеряет смысл. Весь окружающий мир станет бессмыслицей. И уже не будешь знать, зачем ты это сделал.       – О чем ты? – вопросил вконец опешивший Кей на эту внезапную тираду.       – Прости. Нет, правда. Просто не сдержался.       С самого начала.              

* * *

      Выезжая из Камелота, я уже знал, что не вернусь. И это меня не тяготило. Почти. Не так, как могло бы еще месяц назад. Это ведь так же просто, как закрыть крышку ларца и отодвинуть ларец в сторону. И забыть. Засыпать со временем какими-то новыми вещами, событиями, идеями, воспоминаниями. Которые затем, когда-нибудь, тоже будут забыты. Уйти и отряхнуть прах.       В этом ведь есть что-то абсолютно замечательное – в том, чтобы никогда не возвращаться.       Колдуны пока оставались на месте. Ненадолго. Они догонят нас немного позже. Когда будет пора.       Мы собирались сделать с Корнуоллом то же, что обычно делал Константин со своими лошадьми – дать ему совершить ошибку. И тем вернее он ее совершит, чем дальше, на какое-то время, окажутся колдуны. В том числе и Моргейза.       Может быть, мы не собирались бросать все в спешке, немедленно, едва увидев призраков, но это не значит, что мы не собирались поставить точку так скоро, как могли это сделать. И так хорошо, как могли.       Пока даже мало кто знал, что я еду в Корнуолл. Все полагали, что мы держим путь в Карлион, наконец-то договориться с архиепископом Дубрицием о торжественной коронации.       Но, прежде чем мы покинули Камелот, произошло еще несколько «забавных» вещей. Всегда все самое веселое случается под самый конец. В самый раз для того, чтобы решить, что и тут было неплохо.       Во-первых, я понял, что Гвенивер наконец начала невольно побаиваться меня, после случая с открытым ларцом, и стала обращать все больше внимания на Мордреда. Он же так походил на меня, только был «более обычным».       Мордреда я большую часть времени прежде сознательно или бессознательно благополучно избегал. Ему тоже бывало не по себе, так что нельзя сказать, что у нас были шансы как следует сблизиться и хорошо узнать друг друга, но теперь, «на закуску», я наконец взялся изучить его получше. И очень скоро умудрился заметить, что почти перестал обращать внимание на наше сходство. Каким бы оно ни было, внешним или внутренним, слишком большую часть нас составляет память, и уж в ней у нас точно не было ничего общего, не говоря о том, что у меня ее было слишком много, и скоро я начал замечать другую проблему – собственно, нам просто не о чем было разговаривать долго. Меня совсем не интересовало всерьез то, что интересовало Мордреда – разве только в очень общих и абстрактных чертах, что само по себе было довольно скучно.       То же, собственно, и с Гвенивер – мне нравились ее теплота, человечность, непосредственность, но, едва впитав их, я чувствовал, что этого слишком мало. Очень, безмерно, непростительно хорошо! Но только «на один день». Любой одной жизни слишком мало. Нам нужно было гораздо больше. Так уж мы были устроены.       Если бы я все-таки вздумал тут остаться, рано или поздно мне бы понадобилось завоевать всю Землю, просто от скуки, и приняться за какие-нибудь эксперименты по освоению ближайших планет почти на две тысячи лет раньше положенного. Но смутно чувствовалось, что это будет как-то нехорошо… Да и все равно довольно предсказуемо и скучно. Как игра в шахматы в одиночку. Да, можно было помечтать о чем-то простом и человеческом. Но очень недолго.       Можно было «помечтать» и о коронации – со вкусом обсудив все с предполагаемой родней: Лот и Моргейза снова были здесь, как будто предчувствовали, что что-то назревает. Впрочем, в том, что касалось Моргейзы, «как будто» отпадало. Но стоило заметить, она серьезно нервничала. Она довольно сильно изменилась с тех пор, как мы встретились впервые – и можно ли было сказать, что в лучшую сторону? Пожалуй, она почти перестала улыбаться. Похудела, осунулась – хотя это был не совсем физический эффект, и стала внешне мрачнее. И вместе с тем, как мне казалось, искреннее.       Лот, как был беспечен, таким и оставался. Разве что почуял запах еще большей власти и воспрянул, окрыляемый радужными надеждами. Пусть надежды эти даже ему не представлялись прямыми – занять когда-нибудь верховный трон. Я ведь был уже женат, и в перспективе право наследования уходило в сторону, избавляться же от меня было в корне неразумно, он потерял бы последние основания находиться к трону ближе. Но прямо сейчас он был близок, и это его радовало. Тем более, он видел мою благосклонность в ответ на свою некоторую наивность, и справедливо полагал, что этого в кои-то веки совершенно достаточно, чтобы держаться на высоте!       Так что и коронацию поскорее, до прихода зимы, он поддерживал со всем энтузиазмом. Как и Леодегранс, и едва не отплясывающий джигу епископ Камулдунума Блэс, решивший принять самое непосредственное участие в намечающейся великой мистерии. Бран, разумеется, проявлял некоторую апатичность.       А что призраки? Призраки больше не появлялись. Должно быть, оттого что их раскусили. И гром больше не гремел с ясных небес – ведь основания к странным состояниям, их вызывающим, куда-то подевались. Не хватало перепадов в напряжении, или рассеялось уже накопленное.       Или они получили то, чего хотели?              – Моя дорогая сестра, ты давно хотела узнать, кто такой Мордред. Ты, конечно, имеешь на это право. И наверняка давно догадывалась о правде, но будет лучше наконец сказать об этом прямо, чтобы не было никакого непонимания и недомолвок.       Я сам привел к ней Мордреда, теперь, когда ее стража не сходила с ума от беспокойства, и жутковатая Летиция не болтала ногами на резном сундуке, а Лот не ломился в двери в безумной тревоге, подозревая бог знает что.       Моргейза и Мордред только взирали друг на друга с вежливым, до официальности, любопытством. Для них это было всего лишь «представление».       Я внимательно покосился на Моргейзу и, предупреждая ее досаду, заметил:       – Обещаю, теперь мы перестанем сыпаться с неба. По крайней мере, я надеюсь, что на этом «волшебство» заканчивается. Насколько мне известно, больше близнецов у меня нет.       Мордред с молчаливым изумлением поднял брови – насчет именно близнецов я ему пока не говорил. Бедвир, по-видимому, тоже. Но я ведь мог и просто шутить – и Мордред не отреагировал бурно.       А Моргейза резко вскинула голову, нахмурившись.       – У тебя их нет! – отрезала она. – Я присутствовала при твоем рождении. И не вздумай так шутить прилюдно! Это может иметь прискорбнейшие последствия, когда кто-то пожелает воспользоваться твоими словами против тебя!       Отпор был решительный. Что, неужели этот мир одобрит не все, что взбредет нам в голову?       – Разве здесь и сейчас – это прилюдно? – спросил я негромко.       – Почти, – сказала Моргейза, строго посмотрев на Мордреда. Которому стало очень неловко. Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на меня с укоризной.       – Тогда ответь мне, почти прилюдно – кто из нас, по-твоему, настоящий?       Она посмотрела на меня с озадаченным возмущением. В изумительных синих глазах плясали гневные искры.       – Зачем ты вздумал меня испытывать? Затем, что я все это время приглядывалась к тебе для того, чтобы сказать, что это ты?! Не глупи! Твой ум подобен моему! И одно это с самого начала уверило меня в том, что ты не самозванец! А ты думаешь, у меня не было сомнений?!       – Я знаю, что были.       – И теперь ты вздумал посмеяться над этим?.. – Моргейза перевела дух, и в ее глазах появилась неуверенность. – Это оттого, как я встретила тебя тогда?.. Потому ты так шутишь?       – Разве я не мог так пошутить, если бы он не был моим близнецом? Стала бы ты мне возражать, если бы была точно в этом уверена? – Моргейза, конечно, была уверена – до моих слов и еще несколько раньше. – Я, конечно, присутствовал при собственном рождении, но скажу прямо – запомнил мало. Так что тебе, конечно, лучше знать.       Хотя иногда мне кажется, что кое-что помню. По крайней мере, мое сознание любит интерпретировать это как первое воспоминание. И оно кажется мне отчетливо-осмысленным, как будто у меня уже был какой-то прежний опыт, какая-то прежняя взрослая жизнь. Но случилось что-то катастрофическое, и я внезапно оказался там, где оказался, в абсолютно ни к чему еще не способном инертном теле, без всякого перехода, и никак не мог объяснить, что случилось, и что мне очень нужно куда-то обратно – а это было очень важно. Ведь там было абсолютно все, что я знал – разумеется, теперь я не помнил, что именно, но тогда, казалось, что помнил, очень хорошо и ясно это сознавал, и мое сознание в этом воспоминании представляется мне удивительно полноценным. Я помню оттенки сложных эмоций, я как будто понимал, что происходит, я знал, кто такие люди и чего они хотят. Я не мог ничего объяснить, но решил, что могу сделать это потом – и сделаю, ведь я помнил что-то очень важное, в этом было какое-то преимущество, отложенная вероятность реванша, и я не должен был это забыть. Да и как я мог забыть то, что помнил так отчетливо. А потом только смутно догадывался – что о каких-то других людях, о какой-то другой жизни, и о том, что должен что-то не забыть.       Но кто знает, что именно интерпретирует в подобное моя память. Всего лишь какое-то раннее переживание. Насколько раннее на самом деле? И разве в детстве мы кажемся себе детьми? Мы ведь были «с самого начала», а потом уже стали появляться все остальные. Какое-то время я точно был уверен, что я старше моей бабушки. Сознание, как будто, функционировало самым привычным образом. Только информации катастрофически не хватало, и оттого возникали самые странные гипотезы.       Так что, несмотря на это вполне яркое «воспоминание», я все же не уверен в существовании каких-то прошлых жизней. Хотя, если рассматривать мир как огромный компьютер, а нас как информацию, которая может перемещаться с носителя на носитель… Но это всего лишь поэтическое допущение, пока не доказано, что «атомы можно увидеть», а «электричество – пустить по проводам и заставить его светить круглосуточно». И в отличие от доказанных вещей, это может навсегда остаться одной из «странных гипотез» – бесчисленных химер и утопий.       – И раз ты знаешь лучше меня, расскажи мне. Я действительно был один? Или усомнись во мне. Потому что – что значит «твой ум подобен моему»? На самом деле сходство, или только желание, чтобы это было так, потому что это нам понятно, или потому что каким-то образом тешит самолюбие.       – Ты думаешь, что это может как-то тешить самолюбие?!.. – Моргейза вспыхнула, и мне показалось, что я впервые вижу, как она делает это из искреннего смущения.       – Какое иное может быть доказательство, что я – это я? Да, я появился так удобно и вовремя, из ниоткуда, как будто это было подстроено. И даже вытащил меч из алтаря. Не потому, что это была магия, и не потому, что я знал секрет, как его спрятали, который открыли бы только тому, у кого есть на это право. Я просто догадался. В самом деле. Но видишь ли, что произошло еще – Мордред тоже нашел свой меч не просто так. И его история ничуть не менее волшебна, чем моя. А может быть, более.       – Но именно тебя в детстве воспитывал Эктор! Разве ты в самом деле ничего не помнишь?       – Ничегошеньки из этого. А вот Мордред, может быть, помнит.       – Прости меня… – хрипловато выдавил Мордред, и в глубине его голоса боль мешалась с гневом. Хотя они с Моргейзой оба еще проявляли терпение, чувствуя, что на самом деле, что бы я ни говорил, я отношусь к ним по-доброму и действительно хочу сказать в итоге что-то важное или заставить их относиться друг к другу правильно. Моргейза, похоже, искренне сожалела о том, что принялась поправлять меня, наставляя, чего не нужно делать. Но если бы она этого не сделала, все вышло бы не так. Не за что было бы зацепиться, чтобы расшевелить их и все перевернуть, оставить не равнодушными. Все было к лучшему, и наверное, они это даже чувствовали, хотя очень сомневались в своих чувствах. Никогда они не были так близки к тому, чтобы почувствовать друг с другом какое-то родство. – Я не могу больше это слушать.       – Можешь. И можешь вспомнить медведя. Ты его уже вспоминаешь, но тебе кажется, что это только фантазии, отголоски услышанной сказки.       – В самом деле, Моргейза – как он оказался в Корнуолле? Кадор велел, чтобы его доставили туда, верно? Последняя часть пути была морем. А корабль разбился. Вы знали. Но никто не видел его мертвого тела, по крайней мере, чтобы убедиться, что это действительно он. И вы предполагали, что он может быть жив. Скорее всего – нет, или скорее всего – потерян навсегда. Но возможность того, что он найдется – всегда существовала.       Моргейза была в ужасе. Только что волосы не шевелились на манер змей Горгоны. Но она все еще мне верила, потому что я хотел этого и давал понять всеми способами, какими мог, включая и слова, как бы с этим ни расходилось их содержание.       – Спокойно, Мордред. – Я резко предупреждающе повернулся к нему, хотя он тоже стоял застывшим. – Никто не хотел твоей смерти. По крайней мере, сразу. Но да – родня твоей матери хотела влиять на тебя. Ты можешь осудить их за это?       Мордред и слова-то не мог сказать, не то чтобы кого-то осуждать.       – Почему ты все время говоришь «он»?! – в отчаянии воскликнула Моргейза.       – Потому что именно он помнит медведя! Верно, Мордред?! Ты помнишь медведя, с которым вы играли – потому что он был ручным! И ты помнишь людей в ярких одеждах, потому что это были бродячие актеры. Ты помнишь их на самом деле и они тебе не снились. И ты по праву вытащил меч из разбитого «громом» камня.       – Но это был совсем не тот меч, – пролепетал позеленевший Мордред.       – Неважно, каким он был. Важно, каким он будет! Меч делает короля королем, или король делает меч королевским?       Под моим агрессивно-эмоциональным напором Мордред начал задыхаться. Кроме того, думаю, он действительно начал вспоминать – я ведь из него это буквально выколачивал. И это не могло не сказаться на нем буквально физически. Если он забыл не просто с течением времени, а под влиянием какого-то стресса – и чем не подойдет тут если не медведь, то разбившая корабль буря? Может быть – почти утопление.       – Но Мерлин! – воскликнула Моргейза. – Он прибыл вскоре вслед за тобой. Разве он не сказал тебе, как все произошло?! – Мордред посмотрел на Моргейзу с надеждой и перевел опасливый вопросительный взгляд на меня, прежде чем собраться по-настоящему свалиться с ног. – И разве все на свете звезды и знаки не подтвердили, что это должен быть ты?!       – Подтвердили, – неожиданно легко согласился я. И услышал, как они оба дружно выдохнули. Значит – я просто издевался… – Но все это не значит, что медведь когда-то унес именно меня.       Несколько секунд гробовой тишины.       – То есть… – проговорила Моргейза. – Все в порядке… Ты – сын Утера. И наверное, даже моей матери… Но на воспитание Эктору отдали не тебя…       – Правильно, – кивнул я – на воспитание Эктору отдали не меня.       – Но у тебя все равно та же кровь, те же права, и сами боги сказали тебе, как достать меч! Вот что на самом деле значило «догадаться»! – твердо сказала Моргейза. – Они дали тебе в спутники адскую гончую, странных друзей-героев и самого Мерлина. А мы… – она помолчала, – сами лишили себя права наследовать Утеру и Игрейн, когда похитили Артура. И боги послали бурю, и он был потерян для всех нас…       Сбоку послышался какой-то шум. Я вовремя успел повернуться и заметить, что Мордред уже падает. Как-то медленно и неуверенно, но тем не менее. Я решительно схватил его за шиворот и оттащил в кресло. У меня все было продумано – я уже приметил его раньше. Мордред был пока не в обмороке. Ему просто было нехорошо.       – Моргейза! У тебя же есть вода, правильно?       – У меня есть и вино… – растерянно предложила Моргейза.       – Пока не стоит. Не надо сейчас еще больше мутить ему разум. А вот вода – очень пригодится.       Моргейза суетливо метнулась к покрытому глазурью кувшину на таком же блюде и торопливо налила воды в бокал из цветного стекла. Передала его мне.       – Спасибо. Мордред, держи. Выпей-ка сразу половину!       Он машинально послушался. Не соображать же в самом деле в таком состоянии. А раз я так уверен – ему обязательно полегчает. И ему полегчало. В глазах появилась тень осмысленности.       – Я подумала об этом только сейчас, – проговорила Моргейза. – Ведь на самом деле ты немного старше него?       Я приподнял брови. И да и нет. Затруднение было настоящим по известным причинам, но выглядело как простое сомнение.       – Наверное.       Почему мы все-таки всегда затрудняемся перед прямым враньем? Даже когда оно ничего не значит. Или особенно когда ничего не значит. Слишком большая работа мозга?       Впрочем, тут имелась и иная причина для затруднения, потому что это должно было так выглядеть, не больше и не меньше. Должна же быть какая-то хирургическая деликатность и прочая врачебная этика… не говоря о том, что так просто было лучше.       – А может и… – Пауза. – Так было задумано, и тебя подменили, еще когда отправляли к Эктору? Что говорил Мерлин?       Хороший вопрос.       – Неважно, что он говорил, – ответил я рассеянно. – Важно, чему я верю. Или могу верить. Или должен. Или хочу. – Я снова повернулся к Моргейзе и посмотрел ей в глаза. Я точно знаю, что выглядел серьезней, чем заслуживал. – Но видите ли в чем дело. – Я взял правой рукой руку Мордреда, а левой руку Моргейзы и чуть приподнял. Нет, я не стал их соединять. Это было бы слишком. И ни к чему. Просто посмотрел на обоих по очереди. – Очень может быть, что на самом деле именно вы – настоящие брат и сестра. И поверьте, у меня есть поводы так думать. Что бы мне ни говорили звезды, и что бы ни говорил Мерлин.       Я ощутил немного испуганное восхищение Моргейзы. Неужели я мог быть так откровенен. А если мог – то именно с ней? Это ведь что-то значило. Я действительно доверял ей. После всего. Значит, очень хотел.       – Артур, ты бываешь слишком откровенен! – она не задумалась ни на мгновение, нисколько не запнулась, произнося это имя. Даже с пульсом не произошло ни малейших изменений – я же все еще держал ее руку. И это уже был не упрек. Дружелюбная внимательная констатация.       – Я знаю, с кем я бываю откровенен. Очень много неприятностей на свете происходит из-за недостатка откровенности.       Моргейза невольно рассмеялась. Мне показался очень теплым этот смех.       – Нет. Ты не старше. Ты просто вырос в пустых холмах. И твоя голова забита книжными премудростями и легендами. Но тем ты и хорош.       Мордред негромко подхватил этот смех.       – А я – среди монахов. И потому прочие боги не нашли меня…       – Пока ты не нашел свой меч, – сказал я. Смех Мордреда прервался. Он посмотрел на бокал, в котором еще оставалась вода, и как будто подавил желание закашляться. Моргейза налила ему воды. Его родня когда-то устроила ему морское путешествие, в котором он едва не утонул. Впрочем, сейчас я велел ему выпить, и ничего плохого не случилось. Но бокал с остатками воды он все-таки отставил в сторону. И даже попытался подняться. Я мягко подтолкнул его обратно.       – Ты же помнишь это морское путешествие, верно?       Мордред тихо кашлянул.       – Я помню медведя, – заявил он негромко и недоуменно. – Я думал, это что-то от магии, снов, чужой памяти…       – Нет. Это как раз твоя память. Ты должен знать, кто ты.       – Но зачем? – грустно спросил Мордред.       – Чтобы самому решать, что ты хочешь знать и помнить. Чтобы управлять своей судьбой. Не так как «должен». Так как захочешь. И насколько сможешь. Не преувеличивая. Но и не преуменьшая.       – Артур, – проговорила Моргейза. – Ты что, сам вздумал стать Мерлином?       Я рассмеялся. И увидел, что они оба улыбаются. На самом деле, они еще не были готовы признать меня ненастоящим, тем более что я был так восхитителен. И не готовы на самом деле считать себя родней… почти. Я держал их за руки. И если Моргейза была мне сестрой, а Мордред – братом, неважно, какие в нашем детстве произошли хитроумные комбинации – они уже были родней. А потом, когда будет нужно, останется только сделать последний шаг. Какой понадобится.       И круг замкнется, дракон закусит свой собственный хвост…       Вот только не надо трагически-эпической чепухи! Это упрощенный взгляд на вещи. На самом деле – это весело!       Как я сказал, все только «может быть». Но медведь и море были настоящими.       – Если бы я случайно оказался на твоем месте, меня бы уже давным-давно убили, – задумчиво заметил Мордред.       – Да уж, место то еще, – не стал я спорить.       А в глазах Моргейзы заплескалась тревога. Много тревоги. Как в бурном море.       – Я все еще боюсь… – пробормотала она.       – А вот бояться не надо, – остановил я бодро. Не прибавив: «Бесполезно!»              Больше никто из имеющих какое-то значение персон не присутствовал при моем рождении, и в поведанной мною по секрету версии, что Мордред мой близнец, не усомнились ни Мельвас, ни Леодегранс, ни Пеллинор… Если дать Моргейзе срок, даже она заподозрит, что чего-то не знала.              – Признайся, Гвенивер, ты ведь боишься меня?       – Нет. – Нервно, нежно и тонко. Печально, почти испуганно.       – С тех пор, как ты заглянула в ларец, это было неизбежно. – Неизбежно было и раньше, но это неважно.       – Я не хочу быть Пандорой! – негромко воскликнула она.       – Но тут решала не ты, решил сам ларец.       И ведь она действительно не боялась меня раньше, даже когда стоило.       – Я тебя не виню.       В светлых глазах Гвенивер что-то сверкнуло. Внутри нее прятался превосходный стальной стержень, или еще и серебряный, отлично отпугивающий оборотней, что не могло меня не радовать.       – Зачем мне нужно, чтобы ты винил или не винил меня?! Я ни в чем не виновна.       – Я знаю. Чего не скажешь обо мне. Потому что я обманул тебя. Я не говорил тебе, что прожил много разных жизней? Нет. Не говорил. Я заглядывал в чужие разумы и души. И конечно, я не совсем человек. Помнишь, ты говорила мне, что я сказочный? Это ведь на самом деле совсем не так здорово как кажется, правда?       Гвенивер медленно потянулась к собственной шее и коснулась чего-то под платьем. Конечно, это был крест.       – Но ведь ты же христианин? – спросила она меня впервые в жизни. – Ты был крещен, и касался святой воды, и мы венчаны по христианскому обряду?..       – Конечно. И как пел бард Талиесин: «я стар, и я молод, я умер, и я жив».       – Почему?.. – только и спросила Гвенивер.       – Я люблю тебя. Но знаю, что ты боишься меня. И это не может продолжаться бесконечно. – Мятущиеся тени и блики от масляных ламп постоянно меняли ее лицо, казалось, что она то смеется, то плачет, в каждую иную долю мгновения. – Потому что в отличие от меня – ты человек. У тебя есть живая душа.       – А ты? Разве у тебя ее нет?!..       – Я не знаю.       – Я знаю, что есть!       – Послушай, Гвенивер. Представь себе будущее. Дальнее, дальнее будущее. Да, это просто сказка. В ней есть небесные корабли, которые уносят людей к звездам, и они живут среди них. Потому что звезды – такие же солнца, как наше собственное, и там есть тверди, подобные Земле. А еще, люди могут иногда возвращаться в прошлое, на тысячи и тысячи лет, чтобы посмотреть – что же там было, и удивиться тому, что люди там те же самые, и тому, что прошлое и будущее существуют одновременно. И каким бы ни было будущее, в прошлом еще ничто не решено. И у него еще может быть свое собственное будущее, о котором мы ничего не знаем, и не узнаем никогда. Потому что у каждого из нас оно свое. И никто не увидит чужого, мы можем только догадываться о нем и предполагать.       – И надеяться, – проговорила Гвенивер. – А свое мы не знаем так же, как и чужое!       – Точно.       – Разве это делает его сказкой?!       – Сказкой? – Она поставила меня в тупик этим вопросом. – О чем ты говоришь, Гвенивер?..       – А о чем говоришь ты?! Я не понимаю ни слова! Что ты хочешь сказать? Что пришел со звезд? Или из пустых холмов? Что мы все тебя выдумали?! – А ведь на самом деле, так оно и было… – Чего ты хочешь на самом деле? Чтобы я перестала тебе верить?       – Да, – ответил я после паузы. – Именно этого.       – Почему?! Зачем тебе это нужно? Если ты лжешь, зачем мне знать, что ты лжешь?! А если говоришь правду… почему ты говоришь так, как будто ты лжешь?!       – Потому что какую бы правду я ни сказал, она будет выглядеть ложью.       – Но я тебе верила!       – В прошлом.       – Я любила тебя!       – В прошлом.       – Нет…       – Какую бы правду ты ни сказала…       – Она будет выглядеть ложью… – И Гвенивер вдруг разрыдалась. Я мягко обнял ее, и она впервые принялась остервенело меня отталкивать и в отчаянии бить кулачками. Разумеется, это не значило, что она хотела, чтобы я ее оставил, все было как раз наоборот, и не так уж сильно она и била, просто вымещала свое горе.       – Прости меня!       – Никогда!       – Хорошо, согласен. Проклинай. Как хочешь!       – Не хочу…       – Поверь, я этого заслуживаю.       – Не заслуживаешь!       Понемногу, очень понемногу, ее рыдания затихли.       – Если ты пришел со звезд, почему ты не возьмешь меня с собой? Я прошу слишком многого?       – Наоборот. Слишком малого. Ты потеряешь целую жизнь, и ничего не найдешь взамен. Тот мир для тебя навсегда останется призрачным. В нем не будет ничего настоящего.       – Так же, как для тебя в этом?       – Да, ты права.       – А я? Я для тебя тоже призрачная?       – Нет. А вот я для тебя – может быть.       – Если твой мир «призрачен» так же, как ты…       – Хуже, Гвенивер. Я все-таки могу сюда попасть, а он – это совсем-совсем другое. Чуждое. Я – где-то посередине.       Она подумала несколько мгновений, а потом содрогнулась всем телом.       – Это страшно, – призналась она.       – Я знаю, – заверил я.       – Почему ты женился на мне? – это и правда был главный вопрос, с которым мне нечего было поделать.       – Я думал, что этот мир может стать моим.       – Ты хотел этого?       – Да, очень.       – Почему же не хочешь теперь?..       – Реальность, – ответил я. – Она проскальзывает как песок сквозь пальцы. Хочу я или нет, я ускользаю сам, если хочу удержать ее. И ты всю жизнь будешь чувствовать во мне эту фальшь.       – Что же мне делать?       А ты думал, это будет просто? Или хотя бы возможно? Даже взять ее с собой было бы проще. Так же как было жениться на ней.       – Быть королевой, – ответил я совершенно неожиданно для себя самого. И подумал, не пожалеть ли об этом. Но не стал этого делать.       Перестав всхлипывать, Гвенивер отстранилась от меня – просто чтобы посмотреть большими потрясенными глазами.       – И самой быть сказочной. Немного.       – Артур!..       – Что, милая?       – Что должно случиться?!       – Только то, что должно, Гвенивер. Только то, что должно. Это случается в жизни каждый день…       – Пока еще ты здесь… – она решительно потянула меня за воротник. – Я не позволю тебе больше говорить, и лгать!..       Я хотел бы сказать ей еще многое, в том числе о том, что однажды она спасла меня от безумия, но любое «слово изреченное есть ложь», и иногда лучше обойтись без них. Если можешь выразить то, что чувствуешь – как-то иначе.              Друид и епископ – Бран и Блэс, приглашенные ко мне одновременно, переглядывались, как обычно, дружелюбно-задиристо.       – Рад видеть вас обоих! – приветствовал я. – И поверьте, я позвал вас по очень важному делу. Я хочу составить завещание. Вернее, я его уже составил. А вы – будете его свидетелями и хранителями. И знать о нем будете пока только вы. Я знаю, что могу вам доверять.       Челюсть Блэса отвисла, а глаза потеряли всякую осмысленность. Но он быстро совладал с собой, и даже вернул подбородок на место.       – Какой предусмотрительный юноша… – кивнул он одобрительно, и фамильярно ткнул друида в бок, чтобы тот с ним согласился.       Бран забавно округлил глазки-буравчики – они по-прежнему смотрелись очень маленькими и темными, но очень круглыми.       – А как же Мерлин?! – заинтригованно воскликнул спохватившийся епископ.       – Мерлин? – я невольно хохотнул от такого интереса именно епископа. – Он слишком не от мира сего, чтобы заниматься его делами… – я увидел, что Бран собирается что-то возразить, и добавил: – и дальше. С него уже хватило одного завещания. А это – дело для вас. – Они забавно подпрыгнули в своих креслах, приняв очень чинный и внимательный вид. – И для нас – почти простых смертных.       Они спорили. Спорили довольно яростно и долго, и не понимали, что происходит. Я объяснял. Тоже долго. И как мог – отчетливо…       Наконец они утерли пот со лбов и утомленно удалились, надеясь, что вся эта блажь потеряет всякий смысл через годик-другой сама собой. И уж им-то точно не придется заботиться об исполнении всего этого. В конце концов, это они – в преклонных летах, а я успею еще сто раз одуматься, пока доберусь до столь же почтенного возраста, когда это начнет иметь какое-то значение.              – Ну как? – поинтересовался Мерлин, увлеченно обмакивая перо в чернильницу. – Что именно ты там написал в завещании и кому оставил корону?       Я поведал, в общих чертах.       Мерлин расхохотался и весело отбросил перо.       – Стандартный идиот! – восхитился отец. – Ну и как ты себе это представляешь?       Я обиделся.       – Как бы разумно все ни было написано, все равно в итоге все пойдет не так. Я не считаю настоящего Мерлина стандартным идиотом, но вышло у него все так себе!       Отец только посмеивался.       – Поступай как хочешь – это твоя сказка.       Я ведь говорил, что он «не от мира сего»?       – Вот так и поступаю, – огрызнулся я. – Я помню твою распрекрасную теорию, что дети должны сами набить себе все свои шишки. В некотором роде, я предоставляю им то же самое.       – Наверное, это можно рассматривать и так, – ехидно согласился отец, пожав плечами.       «И никогда не знать, на что опереться, – подумал я, дуясь. – Или от чего оттолкнуться. Или что именно сломать…» Ну что ж, у всего на свете есть свои недостатки.       – И еще, я совершенно не собираюсь все это себе «представлять». Просто надеюсь, знаю и чувствую, к чему клоню. А если ошибаюсь, значит, разберутся сами. В конце концов, это их вселенная и их сказка, даже не моя!       – Ты теперь – изрядная ее часть.       – Так же, как и ты. А вернее, только их представление о нас всех. И они вызвали нас так же, как мы вызываем грозу. Если, конечно, мы это делаем…       – Если…       – А возможно, мы вообще не живем и нас не существует…       – С определенной точки зрения…       – Да нужна нам эта точка зрения? А вот в другом смысле ее поставить стоит. «Никто не может сказать, был ли счастлив человек, пока он не умер».