Офицеры. Червовая дама

Маша встретила их на пороге. За это время она почти не изменилась — всё такая же красивая, только в глазах прибавилось грусти. — Заходите, — тихо сказала она. — Я вас ждала. В комнате было тепло, пахло пирогами. Из-за спины матери выглядывали три пары глаз. Старшая, Аня, уже совсем взрослая — девятнадцать лет, серьёзный взгляд, собранные в пучок волосы. Учится в педагогическом, как рассказала Маша за чаем. Средняя, Лена, пятнадцатилетняя егоза — вертится, разглядывает гостей, задаёт тысячу вопросов. И младшая, Катя. Десять лет, огромные глаза, русые косички. Смотрит на Павла и Степана так, будто пытается вспомнить. — А я вас помню, — вдруг говорит она, глядя на Павла. — Вы тот дядя, который тогда... с автоматом. Павел улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Помнишь, значит. — А дядя Володя где? — спросила Катя, и в комнате повисла тишина. Маша отвела глаза. Аня опустила голову. Лена перестала вертеться. — Катюша, — мягко начала Маша, — дядя Володя... — Он погиб, — тихо сказал Павел. — При выполнении задания. Катя нахмурилась, поджала губы. — А я его видела, — вдруг выпалила она. Все замерли. — Когда? — спросил Степан, подаваясь вперёд. — Ну... недавно. Месяца два назад. Я в школу шла, а он стоял на углу, у магазина. Большой такой, в куртке. И смотрел на наш дом. — Точно он? — Павел впился взглядом в девочку. — Ну... — Катя задумалась. — Я его маленькой помню. А тут издалека. Но мне показалось, что он. Лена вдруг оживилась: — А я тоже! Недавно, когда из музыкалки шла. Какой-то дядька в машине сидел, напротив школы. Я ещё подумала: чего он тут? А он на меня посмотрел и быстро уехал. — Аня? — Маша посмотрела на старшую. Аня покачала головой: — Я не видела. Но... мам, ну мало ли. Может, показалось? Маша молчала. Потом встала, подошла к старому серванту, открыла дверцу. Достала маленькую рамку и протянула гостям. На фотографии был Володя. Стоял в форме, улыбался во весь рот, щурился на солнце. — Он мне писал, — тихо сказала Маша. — Всё это время. Каждую неделю. Письма такие... тёплые, смешные. Про службу, про горы, про то, как скучает. И фото прислал. — Она провела пальцем по стеклу. — А потом... потом письма прекратились. Вдруг. Как обрезало. — Когда? — спросил Павел. — В октябре девяносто девятого. Павел переглянулся со Степаном. Октябрь девяносто девятого — тот самый бой. Маша долго молчала, глядя на фотографию. Потом подняла глаза на дочерей. — Знаете, — сказала она тихо. — Я каждый день молюсь. За вас. За него. За всех, кто не вернулся. Она перевела взгляд на фотографию Володи. Павел молчал. Потом полез во внутренний карман куртки. Достал жетон. — Маша, — сказал он. — Это его. Мы нашли там, где он... где это случилось. Маша взяла жетон, поднесла к груди, прижала обеими руками. Глаза её наполнились слезами, но она не плакала. — Мужа не дождалась, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Думала, хоть его дождусь... Она замолчала, сжимая жетон так, будто он мог согреть. Аня обняла мать за плечи. — Если у одной из вас когда-нибудь родится сын... назовите его Володей. Не вместо отца. А в память о том, кто стал нам родным. Кто спас нас тогда и, может быть, до сих пор бережёт. Катя шмыгнула носом и кивнула. Лена отвернулась, вытирая глаза. Аня крепче прижалась к матери. Они сидели за столом до вечера. Говорили о всякой ерунде, вспоминали прошлое, смотрели фотографии. Когда стемнело, Павел и Степан вышли на крыльцо. — Думаешь, это был он? — спросил Степан, глядя в звёздное небо. — Не знаю, Кот. — Павел затянулся, выпустил дым в темноту. — Но если девочки его видели... — Они не врут. Катя вообще не врунья. — Вот именно. Степан помолчал, потом усмехнулся: — Помнишь учебку? Когда мы жребий тянули, кто пойдёт под прикрытие. Шут тогда сказал: «Всегда мечтал в шпиёнов поиграть». Павел усмехнулся в ответ, но усмешка вышла горькой. — Ага. А полковник ему: «Утки иногда жареными бывают». А он: «Прорвёмся». — Прорвался, — тихо сказал Степан. — Или прорывается до сих пор. Павел достал из кармана пачку сигарет, но курить не стал. Вертел в пальцах, смотрел куда-то вдаль. — Стёп, ты говоришь, что Козловского посадили? Значит, наша с тобой задача сделать так, чтобы он сидел до конца жизни. - Да, - закончил мысль Данилов. - За Володьку. И мы будем за этим следить. Они вернулись в дом. Маша уже укладывала младших, Аня мыла посуду. В комнате горел тёплый свет, пахло домом. Павел подошёл к серванту. Фотография Володи стояла рядом с жетоном. Маша поставила их вместе — того, кого ждала, и последнюю весточку от него. Павел долго смотрел на снимок. На улыбающегося Володю в форме, щурящегося на солнце. Затем взял его в руки и перевернул. На обороте размашистым витиеватым почерком красовалась надпись: “Шут”. — Шут, — тихо сказал он. — Если ты жив... дай знать. Фотография молчала. Но в душе у Павла что-то дрогнуло. Он повернулся к Степану. — Едем завтра? — Едем. Они обняли Машу, потрепали по головам девчонок и ушли в ночь. А на серванте остались стоять рядом фотография и жетон. И свет в доме всё ещё горел.