Офицеры. Червовая дама

Больница. Палата Степана Данилова. Степан очнулся на второй день. Тело ломило, голова гудела, но главное — он был жив. И Вовка был жив. Об этом ему успели шепнуть медсёстры, пока врач не видел. В палате было тихо. Только писк приборов и чьё-то дыхание рядом. — Очухался, Кот? — раздался знакомый голос. Степан повернул голову. Павел сидел на стуле у окна, сжимая в руках старую армейскую кружку. Вид у него был такой, будто он не спал все эти двое суток. — Как Вовка? — хрипло спросил Степан. — В порядке. Носится уже по отделению, всех достаёт. Аня с Машей за ним еле успевают. — Хорошо... — Степан закрыл глаза. — А ты чего такой? — Думаю. — О чём? Павел молчал долго. Потом подошёл, сел на край койки. — О той ночи. На заводе. Ты был без сознания, когда я тебя вытащил. — Помню только взрыв, — тихо сказал Степан. — А дальше — провал. — А я помню другое. — Павел понизил голос. — Кто-то помогал мне тебя тащить. Я не один был. Степан резко открыл глаза. — Кто? — Не знаю. Но я слышал голос. Он сказал: «Антидот у него на ладони. Торопись, Удав». Степан замер. — Удав... так только... — Только Шут. — Павел кивнул. — Я его голос узнал, Степан. Через десять лет, через дым, через всё — узнал. — Но как? Мы же... — Знаю. — Павел сжал его руку. — Верили до конца. А теперь он помог. Он там был. Степан молчал, переваривая. — И что теперь? — спросил он. — Ждать. Если он жив — объявится. Сам. Дверь скрипнула. Вошла медсестра, поправила капельницу, глянула на показатели. — Пациент идёт на поправку, — улыбнулась она. — Ещё пара дней — и выпишем. — Спасибо, — кивнул Степан. Медсестра вышла. И в ту же секунду дверь снова открылась. На пороге стоял человек. Высокий, в тёмной куртке, с усталым, обветренным лицом и глазами, в которых плескалась целая жизнь. Владимир Самойлов. — Здорово, орлы, — сказал он тихо. — Принимайте гостя. Степан сел на койке, забыв про раны. Павел медленно поднялся со стула. Несколько секунд никто не двигался. — Шут... — выдохнул Данилов. — Он самый. — Володя шагнул в палату, закрыл за собой дверь. — Живой, как видите. Хотя, честно говоря, сам иногда удивляюсь. — Ты... как? — Павел подошёл ближе, всматриваясь в лицо друга. — Мы же тебя... Ты... — Был, — кивнул Володя. — И почти всё. Но, видно, не судьба была там остаться. Он сел на стул, который только что освободил Павел, и начал рассказывать. — Помните тот подвал? У Фатимы. Ход. Я успел до него доползти. Думал — всё, конец. А там... там меня нашли свои. Не наши, в смысле военные, а... другие. Люди, которые следили за бандой давно. Они меня вытащили, откачали. А потом предложили работу. — Какую работу? — спросил Степан. — Ту, где надо быть мёртвым. Чтобы живым работать. — Володя усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я согласился. Думал — на год, на два. А получилось — на десять лет. — И всё это время ты был рядом? — Павел сжал кулаки. — Смотрел, как мы... как Маша... как девчонки? И молчал? — А ты бы на моём месте что делал? — Володя посмотрел ему в глаза. — Если бы от твоего молчания зависели жизни? Я не мог рисковать. Ни вами, ни ими. Никем. Он помолчал, потом продолжил: — Но я следил. Всегда. Знал, где вы, что с вами. Как Вовка родился, как назвали... — Голос его дрогнул. — Вы даже не представляете, каково это — смотреть со стороны, как твой лучший друг живёт, как дети растут, и не иметь права подойти. — Шут... — начал Степан. — Погоди. — Володя поднял руку. — Я не за этим пришёл. Я пришёл сказать спасибо. За то, что не бросили. За Машу, за девчонок, за Вовку. Я знаю всё. Каждый ваш приезд в Иваново, каждую помощь. Вы их не бросили. Вы меня не бросили. Он встал, подошёл к окну. — А вот Вовку сам спасти не успел, — голос Володи стал глуше. — Отвлекли меня на другие дела. Приехал, когда уже Пашка тебя тащил. Он помолчал, потом добавил: — Я понимал, что ты меня узнаешь. Но не простил бы себе, если с вами бы там что-то случилось. Поэтому и пришёл на помощь, раскрылся. Павел медленно кивнул, и вдруг на лице его мелькнуло что-то далёкое — то, что Степан узнал сразу. Воспоминание. — Помню, — тихо сказал Павел, глядя куда-то сквозь стену. — Учебка. Полигон под Псковом. Ночь. Мы сидели за БТРом, ждали, пока патруль уйдёт... Флешбек. 1997 год. Полигон под Псковом. Глубокая ночь. Трое друзей сидят в тесном кружке за бронетранспортёром, укрываясь от ледяного ветра. Форма на них мокрая, лица вымазаны грязью, глаза горят азартом и усталостью. Вокруг — чужой, враждебный лес. Где-то вдалеке лают собаки и слышны крики: «Рота, подъём! Учебная тревога!» Но здесь, в их маленьком убежище, тишина. Степан держит в руках засаленную колоду карт — ту самую, что возит с собой уже полгода. — Паш, ну не томи, — шипит он. — Что там? Павел сидит с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам леса. Потом резко открывает глаза и шепчет: — Слева двое. Метрах в тридцати. Стоят, курят. Прямо по курсу — ещё один, но он дремлет. А справа... — он замолкает, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Справа никого. Володя, который всё это время сидел, вжав голову в плечи, недоверчиво косится на друга: — Ты экстрасенс, что ли? Откуда знаешь? У тебя уши, как у летучей мыши? — Не уши, — Павел вытаскивает из кармана засаленную колоду и протягивает Степану. — Давай. Помнишь фокус? Степан кивает, глаза его загораются пониманием. — Клади карту. Любую. Мне не показывай. Данилов выбирает карту, прячет в кулак. Павел забирает колоду, тасует, протягивает руку. Степан кладёт свою карту сверху. Павел убирает руки за спину, делает то самое движение, которое они видели сотню раз. А потом... потом он начинает говорить: — Володь, помнишь, в поезде я рассказывал, что этот фокус моих родителей познакомил? Отец потом признался: он специально карту выбрал, чтобы мама заметила. Хитрый был, старый лис... — Паш, ты чего? — перебивает Володя. — Какие сейчас родители? Нас же сейчас... — Тсс! — шипит Степан, глядя куда-то в сторону. Он видит, как Павел, рассказывая эту расслабленную историю, внимательно наблюдает за его лицом. А потом до Степана доходит. Павел отвлекает. Он говорит, говорит, говорит — а его руки за спиной творят своё дело. И главное — он смотрит на Степана. Не на карты, не в лес. На него. Степан чувствует этот взгляд и вдруг понимает: Павел видит в его глазах отражение того, что происходит за его спиной. — ...а мама потом говорила, что если бы не тот фокус, меня бы на свете не было. Представляете? Павел улыбается, расслабленно, почти по-домашнему. Руки его по-прежнему за спиной. Вдруг Володя дёргается — в кустах хрустнула ветка. Но Павел даже не поворачивает головы. Он продолжает смотреть на Степана, и Степан, глядя в его глаза, видит, как в них мелькает тень. Тень движения там, сзади. — А ну, давай свою красавицу, — говорит Павел громко, вынимает руки из-за спины и протягивает Володе карту. — Держи, Шут. Твоя? Володя смотрит на карту — это та самая, которую он прятал. Он открывает рот, чтобы восхититься, но Павел перебивает его, резко, шепотом: — Слева двое ушли. Прямо по курсу спит. Справа — подходили двое, ушли. У нас есть минута, пока они перегруппируются. Степан выдыхает. Володя замирает с открытым ртом. — Ты... ты это видел? В моих глазах? — шепчет Степан. — В твоих глазах — лес, — коротко отвечает Павел, уже застёгивая разгрузку. — Ты смотрел туда, куда я просил. А я смотрел на тебя. В отражении всё видно. Фокус, парни. Простой фокус. Он встаёт, подаёт руку Степану, помогая подняться. — Пошли. Нас ждёт большой спорт. Володя, всё ещё потрясённый, сжимает в руке червовую даму, потом прячет её в карман куртки — на память. — Удав, — шепчет он, догоняя друзей. — Ты вообще человек? — А это, Шут, — усмехается в темноте Павел, — уже второй вопрос. И не самый важный. Они исчезают в лесу, растворяясь в черноте, а через минуту на их место выскакивает группа поиска с фонарями. Пусто. Только примятая трава и запах машинного масла от бронетранспортёра. Больница. Палата Степана Данилова. Возвращение в настоящее. Павел замолчал. В палате повисла тишина. — Это меня и спасало все эти годы, — тихо сказал Володя. — Умение смотреть и ждать. Тот фокус с картами, что ты показал в поезде... он не раз выручал. Отвлечь, переключить, сделать вид, что ты не там, где на самом деле. Я много раз был на волоске, и каждый раз вспоминал: «Главное — заговорить зубы». Степан смотрел на него, и в голове всплывала та самая ночь в лесу, когда они лежали в засаде, а Павел смотрел ему в глаза и видел отражение врагов. — Мы тебя искали, — сказал он. — Все эти годы. Не верили, что ты погиб. — Знал. — Володя улыбнулся. — И каждый раз, когда вы были рядом, я чувствовал это. — А на остановке? — вдруг спросил Павел. — Та фигура в плаще... это был ты? Володя усмехнулся. — Догадался всё-таки. Да, я следил за Тагиром. Знал, что он на вас выйдет. Хотел предупредить, но не успел. В палате повисла тишина. — А Козловский? — спросил Павел. — Сидит. — Володя усмехнулся. — Ещё с две тысячи первого. Я лично материалы собирал. Всё, что нарыл за эти годы, — передал куда надо. Ему теперь до конца жизни на зоне сидеть. Пытался рыпаться, но куда ему! — Так это ты его посадил? — Не один. Но свою лепту внёс. — Володя посмотрел на друзей. — Я ведь не просто так там был, в тени. Я зачищал всё, что могло до вас дотянуться. Козловский, Тагир, другие... каждого, кто мог вспомнить Иваново и ту ночь. Степан и Павел переглянулись. — Шут, — тихо сказал Павел. — Ты... ты всё это время нас защищал? — А вы сомневались? — Володя улыбнулся — той самой улыбкой, которую они помнили десять лет. — Вместе, что бы ни случилось. Забыли?