План «РИМ»

      — Райнер, может, поговорим?       Я нагнала Брауна и старалась подстроиться под его шаг, который стал ещё быстрее. Чтобы не отстать окончательно, приходилось практически бежать.       — Может, тебе лучше поговорить с кем-то другим? — раздражённо отвечал он.       — А я хочу именно с тобой. Райнер, послушай, это… Это какое-то недоразумение.       — Поговори лучше со своим новым другом. Судя по всему, вам вдвоём очень даже неплохо.       Я даже остановилась от такого заявления и в шоке уставилась на Райнера. Меня охватила такая злость, что хватило бы на всю школу и даже еще осталось бы. Вот, значит, как мы заговорили, да? Сначала катись к черту, Мирта, потому что ты такая-сякая, а теперь катись к черту, потому что ты быстренько нашла мне замену. Да я… Да он…       Так, где Кирштейн? Он, как я успела понять за такой короткий срок, на неосторожно сказанные слова не обижается и не ревнует к новым знакомым! Нет, я что, должна затворницей сидеть в башне и общаться только с теми, кто прошёл фейсконтроль? А Жан, похоже, зашёл с чёрного входа, и мне это нравится.       Наверное, будь у меня сейчас в руках что-нибудь тяжёлое, я бы швырнула это в Райнера, но в руках у меня находилась лишь полупустая сумка, так что не стоило даже пытаться. Браун же не спешил уходить. Напротив, он остановился вместе со мной и терпеливо ждал какой-либо реакции. Уж не знаю, что именно он хотел от меня услышать и хотел ли, но…       — Райнер Браун, засунь себе в зад свою обиду и катись на все четыре стороны, потому что ты меня невероятно… бесишь, — я очень хотела воспользоваться богатством родного языка, с которым меня в полной мере познакомил Жан, но передумала. И, между прочим, очень даже зря. — Надеюсь, тебе с твоим непомерно раздутым эго будет очень хорошо и весело, а я сваливаю. Хватит с меня этого дерьма!       Я резко развернулась и пошла в обратную сторону, хотя на самом деле мне было по пути с Райнером, но сейчас даже мысль о том, что я проведу с ним хоть одно лишнее мгновение, выводила из себя.       В душе, конечно, моя гневная речь, в реальности ограничившаяся гордым «Я сваливаю», продолжилась и превратилась в эмоциональный монолог, полный самых невероятных сравнений и эпитетов. Вновь и вновь я возвращалась к словам Брауна, так взбесившим меня, и каждый раз придумывала новый ответ, который был ещё злее и ядовитее предыдущего. Услышал бы меня кто-нибудь из знакомых — точно бы схватился за сердце.       Однако незаметно для себя я очень скоро перешла на, так сказать, вторую часть сего представления, то есть стала представлять реакцию Райнера на мои слова. Из-за того, что я, высказав своё «фи», тут же ушла, увидеть настоящую реакцию не довелось, поэтому моё воображение взялось за восстановление этого пробела со всем старанием. Причём все разнообразные реакции Райнера имели один конец — раскаяния и слёзные извинения. Конечно, признать в тот момент, что я хотела, чтобы всё закончилось так, как рисовало воображение, что я хотела или быть прощённой, или простить (последнее всё же было предпочтительнее), становилось невозможным из-за полного отрицания.       С каждой секундой я становилась всё мрачнее и мрачнее, потому что все эмоции во мне окончательно смешались, и уже было совсем непонятно, о чём думать и в каком именно русле. Из-за этой путаницы сохранить ясность мыслей уже никак не получалось. Я просто брела, не разбирая дороги и лишь бездумно глядя себя под ноги. На смену гневу и раздражению пришло разочарованное безразличие.       Таким образом я добрела до горячо любимого мною сквера. Этот сквер… Он как Рим, все дороги ведут сюда. Домой не хотелось, поэтому я решила погулять по парку. Недалеко протекала река, и именно там, как мне казалось, мысли в полной мере пришли бы в порядок.       Добравшись до нужного места, я ступила на старый, но всё ещё крепкий мост. Он отозвался лишь недовольным скрипом влажных досок, по которым быстро, с явно опаской шагали люди. Поскользнуться здесь легко, особенно сейчас, после недавнего дождя.       Я стояла, задумавшись, на мосту. Подо мной мирно текла река, по которой плыли свежие листья, только опавшие, и съёжившиеся, уже почти сгнившие. Они плавно раскачивались, налетали друг на друга, где-то замедляли, где-то ускоряли свой ход. Я так загляделась на эти листья, которые тихо плыли по течению, что не заметила, как почти перегнулась через перила.       Куда больше меня занимало неожиданно пришедшее на ум сравнение этих листьев с людьми, которые так же плывут по течению жизни: кто-то тихо себе плывёт, никому не мешает, и никто не мешает ему; кто-то постоянно застревает чуть ли не на ровном месте, стоит только на его пути появиться другому листу; кто-то несётся вперёд, несмотря ни на что. А вот этот, чуть ли не единственный утонувший лист — это я. Он так забавно, налетев на какой-то мусор, начал быстро уходить под воду. Я бы даже, наверное, засмеялась, но мне совсем не смешно.       Увлёкшись рассматриванием реки и листьев, я окончательно перевесилась через перила и, наверно, полетела бы в воду. Эта мысль почему-то до ужаса пугала. Причём пугать она начала, когда ноги перестали чувствовать твёрдую опору. Сейчас я упаду в холодную воду, в эту трясину и листья, которые начнут противно липнуть к плащу. Учебники намокнут, телефон придёт в негодность… А если там окажется глубоко и я пойду ко дну? Здо-ро-во. Можно мне отменить подписку на серию неудач?       Но ничего не произошло. Я не успела даже начать падать, потому что кто-то грубо схватил меня за одежду, потянул на себя, а потом, удобнее перехватив за талию, вернул в вертикальное положение на мосту.       — Идиотка! Тебе жить, что ли, надоело! Если ты решила выпилиться к чертям собачьим, то не в мою, чтоб тебя, смену!       — А? Что? Я просто немного задумалась… — растерянно улыбнулась я, глядя в удивлённо вытягивающееся лицо Жана. В любой непонятной ситуации нужно косить под дурака. Может, пронесёт. Особенно если речь идёт о Жане.       — Ты че, не выпиливалась? — пробормотал он.       — Нет, я просто слишком увлеклась, даже не заметила, как так опасно перегнулась. А с чего мне выпиливаться?       — Ты больная, — вздохнул Кирштейн, взъерошив волосы.       — Нет, просто очень грустная. Но на самом деле спасибо, что спас меня от полёта в подводную страну разочарований, — печально усмехнулась я и вновь хотела облокотиться на перила моста, но вовремя передумала, поэтому осторожно побрела спускаться вниз.       Начинало смеркаться, а возвращаться в сумерках — не самая лучшая затея, и именно поэтому стоило поспешить. Жан молча пошёл за мной. То ли он никак не решался начать заговор, то ли просто не мог придумать темы для него. Воцарившаяся тишина становилась всё более и более неловкой, и я уже сама начала придумывать темы для разговора, но ничего дельного в голову не приходило.       — Может, это… зайдём?       Я растерянно посмотрела на вход в торговый центр, куда указывал Кирштейн, и непонимающе нахмурилась.       — Зачем?       — Просто так, — легко отвечал он. — Хочу, может, тебя понаряжать, как куклу барби.       — Я однозначно против.       — А я — за.       К сожалению, спорить с Жаном было бесполезно, и мне реально пришлось идти в торговый центр, чтобы развлечь его величество Кирштейна. Не знаю, какая муха его укусила, но парень затащил меня в какой-то жутковатый магазин для готов, где явно затаривается Микаса. Не удивлюсь, если приятель узнал об этом магазине от неё же (фантазии насчёт того, каким именно образом, оставлю для длинных бессонных ночей). Парень увлечённо набирал вещи и передавал их мне, а я ловила себя на мысли, что из меня хотят сделать Аккерман. Хотя… было бы интересно посмотреть, как Жан попытается заставить меня остричь и покрасить волосы.       — Ты хоть понимаешь, что я не гот и не рокер? — нахмурилась я, принимая очередную сомнительную вещь. — Мне такое даже не идёт!       — Тебе так кажется, потому что ты такое никогда не носила.       — И не собираюсь. Блин, Кирштейн, что на тебя нашло, а? Я домой хотела пораньше прийти!       — Часом раньше, часом позже… Какая разница? — усмехнулся он, повесив мне на плечи тяжёлую кожаную куртку с шипами.       В конечном итоге я всё же смогла заставить Кирштейна уйти из этого магазина, но не из торгового центра. Уж не знаю, с чего вдруг эту модницу так понесло, но мне пришлось терпеть эту пытку ещё очень, очень долго, потому что переодеванием меня дело не закончилось. Дальше пришлось отправляться на второй заход, чтобы Жан, эта абсолютная королева гламура, имел возможность присмотреть что-то для себя. Как результат, я имела два новых платья, туфли на каблуке, которые всё же заставил купить приятель (угрожая, что в случае отказа купит их сам) и психику, разрушенную в примерочной фразами «Ой, да чего я там не видел?» и «Да тут всё равно никого, кроме меня, нет!». А Жан обзавёлся парой синяков и верой в то, что он самый прекрасный и популярный парень школы. Причём эта вера основывалась на каких-то идиотских и ничем не обоснованных фактах. Просто бедняга ещё не видел настоящей популярности. Пусть вон у Райнера спросит, тот с удовольствием проведёт ему не одну лекцию.       — А теперь объясни мне, что на тебя нашло, — потребовала я, когда Кирштейн провожал меня домой.       — А тебе что, не понравилось? — лениво отозвался он.       — Вроде понравилось. Если не считать некоторых твоих безумных заскоков.       — Вот видишь. Главная цель была достигнута. Мне хотелось тебя расшевелить, потому что ты вечно ходишь какая-то пришибленная и дёрганная. Даже жалко тебя, а ты ведь вроде прикольная, не такая занудная и правильная, как о тебе говорил Марко. Скорее даже наоборот. Как выяснилось, ты даже веселиться умеешь. Жаль только не куришь… И с моста пытаешься сигануть.       — Звучит как признание в любви, — усмехнулась я, пытаясь скрыть смущение и радость.       — Скорее как признание в дружбе. Ты ведь не против, да? — с промелькнувшей на секунду надеждой в голосе спросил Кирштейн. — Или я тебе реально настолько не нравлюсь, что ты от меня бегаешь по всей школе?       — Что? Нет! Ни в коем случае! Я бы была рада, если бы мы стали друзьями!       — Да? Это хорошо.       Некоторое время мы шли в молчании, и я вновь и вновь повторяла про себя сказанные Жаном слова. Да, мне было приятно слышать такое. Тем более от человека, который ещё не являлся моим другом, а лишь хотел стать им. А вообще согласитесь, что узнавать о таком желании более чем приятно. Наверное, я была слишком предвзята к Кирштейну. Или хотела быть слишком предвзята. Все мои мысли сводились лишь к тому, чтобы заслужить прощение Райнера, но… Сводить всю свою жизнь к этому… Не думаю, что это хорошая идея. Тем более — когда вокруг есть множество хороших (пусть и немного странных) людей.       — А ещё мне кажется, что тебе пойдёт черный цвет волос, — неожиданно проговорил Кирштейн. Я резко развернулась в его сторону и… даже не знала, что сказать. Он что, реально пытается сделать из меня Микасу?       — Жан, нет!       — Ну вот и славно, — явно что-то для себя решив, усмехнулся приятель. — А теперь, уверен, ты хочешь пригласить меня на чай.       — Жан, не наглей. За это можно и в лоб получить, — в тон ему отвечала я.       — Но мы ведь друзья!       — Вот поэтому и можно получить в лоб.

***

      На следующий день я надела одно из платьев, купленных с Жаном, чтобы потешить самолюбие друга. Плюс его не нужно было стирать и гладить. Это, конечно, приятный бонус, а не главная причина моего желания продемонстрировать труды моего личного стилиста. Не главная, но играющая существенную роль.       Найти всю свою «банду», которая волей случая оказалась собрана вместе, было совсем несложно. Я просто пошла на крик и гомон, и вуаля! Всё гениальное просто. Не знаю, почему Имир с Жаном орали друг на друга, но явно не от большой любви. Хотя стоило мне появиться на горизонте, как Кирштейн сразу забыл о своём оппоненте и переключил всё внимание на меня.       — Опа-а-а, а я ведь знал, что тебе понравилось это платье! — довольно воскликнул он, привлекая всеобщее внимание.       — Да, оно миленькое, — легко отозвалась я.       — Но скучное. То ли дело то кожаное!       — Оно выглядело как костюм для порно.       — В этом-то и была его прелесть! — воскликнул Жан. Судя по его лицу, он был готов провести целую лекцию на тему, в которой он, похоже, разбирался, но вовремя вспомнил, что находится не в том месте.       — Чего-чего? — удивлённо протянула Имир, смотря то на меня, то на Кирштейна. — У меня такое ощущение, что я о вас чего-то не знаю.       — Ты не знаешь главного: перед тобой главный стилист школы, — с гордостью отвечал друг.       — Ага, и главный хвастун тоже. Два в одном. — Если бы я промолчала, то не простила бы себе этого. Жан закатил глаза и победоносно усмехнулся.       — Ой, ладно. Тебе ведь идёт это платье! А кто его подобрал? Правильно, я!       — С каких пор лошадиная рожа стала тебе одежду подбирать? — опасливо сощурилась Имир, которая застала лишь начало развития нашей дружбы, строившееся на моих попытках убежать от Жана, и пропустила весь сок.       — С тех самых, — гордо начал Кирштейн, но осёкся, уловив самое «главное». — Подожди… Как ты меня назвала?!       — С тех самых, как он начал таскать меня по торговым центрам и наряжать, как куклу, — поспешила вставить свои пять копеек я, пока эти двое снова не начали орать друг на друга. А то вон, у Марко уже голова от них болит. Или от недосыпа, что вероятнее.       — Так, малая, тебе срочно нужна подруга.       — Или Жану девушка.