План «РИМ»

      Смириться с тем, что я вот так просто, в один момент, из-за неосторожно сказанных в бессильной злобе и отчаянии слов перестала существовать в жизни Райнера, мне никак не удавалось. Напротив, это заставляло меня действовать, но каждый раз всё заканчивалось таким фиаско, что даже сказать ничего приличного об этом нельзя было.       В этот раз я решила предпринять последнюю, самую серьёзную попытку извиниться. На самом деле серьёзным в ней было только одно. И это одно… ничего. Я решилась поговорить с Райнером — внимание, сейчас будет смертельный номер в исполнении Мирты Кельц — в мужской раздевалке. Выбрано это место было по двум причинам: Райнер там точно появится и никуда не сможет убежать, поэтому ему придётся выслушать меня. В последнем я была уверена, потому что Имир обещала закрыть входную дверь, а Бертольд — дверь, ведущую в душевые и спортзал.       Вообще стоит отметить, что Гувер, который помог с разработкой плана, играл в нём большую роль: он обещал организовать «площадку» для разговора (то есть выгнать всех парней, чтобы те не сидели в раздевалке часами, как обычно), задержать Райнера, пока Имир будет организовывать «площадку» (потому что очень скоро было решено, что Берт не справится с этим так хорошо, как она), провести Брауна именно через душевые и потом закрыть дверь. В общем, если кто больше всех старался и переживал за план, так это именно Бертольд.       Он постоянно говорил, что очень переживает за нашу дружбу, и явно вознамерился, если нужно, во второй раз пробить школьные ворота, лишь бы всё закончилось хорошо и для меня, и для Райнера. Но никто из посвящённых в план не сомневался, что Гувер так напрягается только ради благополучия своего лучшего друга. Ну и чтобы я на пару с Имир не выпивала всё кофе в автоматах, потому что ему ничего не оставалось.       В тот вечер, когда план должен был быть приведён в исполнение, я сделалась особенно нервной, злобной и рассеянной. Особенно это стало понятно, когда я начала надевать пальто Марко вместо своего (у нас по какой-то забавной случайности была очень похожая верхняя одежда), когда мы шли обедать в ближайшее кафе, так что народ даже начал беспокоиться. Но потом я выпила кофе, покричала на всех, на кого только могла, получила от Имир подзатыльник и впала в тоску и меланхолию. Хотя… если подумать, то лучше бы я осталась злой и раздражённой.       Так или иначе, всё было готово. Я ждала Райнера в Хламляндии, которая по совместительству являлась и мужской раздевалкой. Что действительно забавно, так это то, что, несмотря на весь хлам, начиная от разной и самой невероятной одежды и заканчивая коллекцией комиксов, находиться здесь было не так противно, как, например, в женской раздевалке, где вечно творилась какая-то вакханалия, разврат, нецензурщина и просто невероятная, как бы сказал Жан, дичь. А у парней весь хлам был как-то по фен-шую разбросан… Или мне так казалось? Иными словами, пустующая мужская раздевалка мне неожиданно пришлась по душе. Жутко, не правда ли?       Услышав в раздевалке мужские голоса, я напряглась и с ужасом поняла, что совершенно не знаю, что говорить. Это точно были Райнер и Бертольд, которые обсуждали то ли фильм, то ли книгу — я никак не могла понять, потому что толком не слушала, находясь в растерянно-отчаянном состоянии. Нет, это было просто ужасной идеей. Хуже была лишь идея подготовить «речь», или, вернее, её отсутствие.       Я подлетела к запертой двери и начала ломиться в неё, чуть ли не рыдая.       — Имир, пожалуйста, выпусти меня! Я не заслужила этого! Я не знаю, что говорить! Пожалуйста, выпусти!       — Не-а, — лениво отозвалась она, кажется, грызя яблоко. — Запарила ты уже ныть. И я устала тратить то время, что могла провести с Хисторией, чтобы привести твою тушу в чувства.       — Обещаю, что больше не буду тебя донимать! Выпусти меня!       — Мирта?       От этого недовольного обращения я захотела повиснуть на ручке двери и зарыдать.       — Имир, выпусти! — завопила я.       — Я сейчас открою эту чертову дверь и втащу тебе! — с явным раздражением отозвалась Имир.       — Да уж лучше так… — прошептала я, бессильно повернувшись к очень, очень недовольному Райнеру. Он был не просто недоволен, он был зол. Осознание этого факта окончательно добило меня и заставило опустить руки. — Привет?       Браун молча развернулся, чтобы выйти через душевую, но Берт дрожащим от волнения голоса выкрикнул «Удачи!» и захлопнул дверь прямо перед носом друга. В образовавшейся тишине было слышно, как нас заперли на ключ и оставили. И именно в эти мгновения в моей голове образовалась не просто пустота, а самая настоящая пропасть!       Что сказать? Извиниться? Но я и так сотню раз извинилась. Может, для убедительности и драматичности встать на колени? Но нет, скорее солнце сядет на востоке и взойдёт на западе, чем я так унижусь, пусть даже и перед Райнером. Или стоит просто рассказать о причинах, из-за которых я вспылила? О том, что меня волновало и пугало всё это время? О мелких подставах, которые повлекли за собой мой уход из студсовета и ссору? На самом деле проще на колени встать и слёзно попросить прощения. Нет, серьёзно. Чтобы я жаловалась на жизнь и на то, что меня, беззащитную девочку, обижают другие девочки… Это точно не мой вариант. По крайней мере, не вслух.       Молчание затягивалось и с каждой секундой грозило вылиться в нечто более плохое. Нужно было что-то говорить, но я до сих пор не знала, что именно.       — Понимаю, что ты очень недоволен тем низким способом, каким я заставила тебя поговорить со мной, но…       — Очень недоволен? — мрачно отозвался Райнер. — Я в ярости, Кельц.       Начавшие приходить в порядок мысли, которые более-менее формировались в оправдательно-извинительную речь, рассыпались как карточный домик. Никогда раньше он не обращался ко мне по фамилии. Да, я позволяла обращаться к нему грозным и часто очень недовольным «Браун», но чтобы Райнер… Я растерянно смотрела на него с глупой улыбкой, как будто не понимала, что именно мне сейчас сказали. Осталось только развести руками и выдавить жалкое «Прости».       — Я понимаю, но иначе ты и слушать меня не хотел…       — И сейчас не хочу этого делать. И скажу тебе больше, я не буду этого делать.       — Но… Райнер, пожалуйста… То, что я сказала тогда… Это не то, что я имела в виду… Я не то хотела сказать… — не своим, каким-то жалким голосом прошептала я, глядя Брауну в глаза, в которых не было ничего, кроме недовольства.       — По-моему, тогда ты чётко и ясно все объяснила. Я очень заботлив по отношению к тебе, Мирта. Понимаешь? Я был корнем всех твоих бед и — вжух! — смотри: меня больше нет в твоей жизни, и, следовательно, проблем тоже нет.       — Зачем ты так говоришь? Ты ведь понимаешь, что это не правда… Ты никогда не был для меня «корнем всех бед». Я даже не понимаю, как ты мог о таком подумать.       — Я мог о таком подумать? Это ты мне так сказала. А теперь ещё чего-то хочешь от меня. Кельц, сделай одолжение: свали в туман, как любит выражаться твоя бесценная Имир.       — Но, Райнер… — прошептала я.       Раздевалка потеряла чёткие очертания, а глаза противно защипало. В голове оставались ещё какие-то отрывки блестящей оправдательной речи, которая могла бы хоть что-то наладить и исправить. Но сил говорить не было.       И всё же я, нахмурившись, нашла в себе силы сжать кулаки и поднять взгляд на Райнера, чтобы выпалить первое, что ляжет на язык, но вновь впала в ступор, встретившись с полным безразличия и чуть ли не презрения взглядом друга, который тут же отвернулся. Говорить было нечего. Я стояла, как последняя идиотка, и даже не понимала, что мне сейчас делать. У меня и вариантов действий как таковых не было. Была только растерянность. А вообще… Знаете что? Пусть всё катится к чёрту, а я укатываюсь в истерику. Мирта сказала, Мирта сделала. Наслаждайтесь.       Я не выдержала и зарыдала. Просто неожиданно и без того стоявшие в глазах слёзы потекли ручьём по лицу так, что я не успевала утирать их, завывая в голос. В те мгновения я чувствовала себя ненужной игрушкой, которую выкинули на помойку, потому что она стала неинтересна, потому что неожиданно начала барахлить из-за того, что её часто использовали, потому что появились другие, более интересные игрушки. Я выла, как ребёнок, которого наказали, а он даже понять не может, за что, и ему больно, обидно, он чувствует себя таким одиноким и несчастным. Оставалось только упасть на пол и начать кататься по нему, колотя руками и надрывно крича. Но крайняя растерянность и непонимание не отпускали меня, поэтому я продолжала столбом стоять на одном месте и рыдать.       Сквозь этот вой раненого кита я услышала торопливые шаги со стороны душевых и явно офигевающее бормотание Имир, которая точно решила, что у меня крыша поехала. Однако ни то, ни другое ни на секунду не привело меня в чувства. Наверное, если бы мистер Аккерман прибежал сейчас сюда и начал колотить шваброй, я бы всё равно не перестала рыдать.       — Эй, Мирта… Ты чего? — как-то совсем растерянно и очень удивлённо пробормотал Райнер, который явно ожидал чего угодно, но только не этого. Если посмотреть правде в глаза, то этого не ожидал никто.       Браун сделал шаг ко мне, протянув руки, но я не своим голосом взвизгнула, оттолкнула его и бросилась к двери, которую и без того уже поспешно открывала Имир. Девушка выпученными глазами оглядела меня и хотела было поймать за руку, но я с неожиданной силой оттолкнула и её, грозно что-то крикнув (не помню точно, что, но это явно было нечто очень пафосное и драматичное). После этого я со всех ног побежала по коридору, всё ещё отчаянно пытаясь вытереть слёзы и не обращая внимания на нечеловеческие вопли, доносившиеся из раздевалки.

***

      Несмотря на то, что бег и одышка быстро отрезвили меня, успокаиваться и останавливаться я не собиралась и продолжала носиться по школе сломя голову, пока в кого-то не врезалась и чуть не прибила человека. Я пробормотала какие-то слова извинения и хотела было продолжить свой путь, но меня остановили.       — Воу-воу, бурундук, чего это тебя так разнесло?       О да, кто, если не Кирштейн, должен был появиться именно сейчас? А я-то думала, что хуже быть не может.       — Отвали, — прошипела я, отталкивая Жана и намереваясь удрать, но тот гадко ухмыльнулся и преградил мне путь. — Слушай, чего тебе от меня надо?       — Это тебя так задело, что сегодня я тебя ни разу курить не позвал? Прости, бурундук. Твоих любимых ментоловых не было.       Я не выдержала и со всей силы, что у меня осталась, влепила пощёчину Кирштейну (представив, что это ещё и Браун). Тот пошатнулся от неожиданности и растерянно глядел на меня, прикоснувшись к покрасневшей скуле. Не надо, ну вот не надо вставать на пути у женщины, которая только что бесилась и билась в истерике, и уж тем более не стоит пытаться с ней шутить. Угроза быть сожранным возрастает в разы.       — Ты уже достал меня. Что тебе нужно, а? Одного Йегера скучно доставать, поэтому ты решил ещё и за меня взяться? Так вот черта с два тебе. Катись в закат, сучка.       Жан удивлённо рассматривал меня, словно не ожидал, что я вообще знаю такие слова и могу произнести их, не удушившись своими моральными принципами. А потом он рассмеялся и явно хотел что-то сказать. Что-то, что определённо взбесило бы меня ещё больше — об этом говорила его нахальная улыбка. Мне же хотелось завопить что есть мочи «Джеронимо» и с разбегу влететь в стену. Далее бы последовали занавес, звуки сирен скорой и шокированные перешептывания медбратьев. В общем, было бы весело.       Хотя то, что это чудо ничто не берёт и не обижает, радовало. Кирштейн, кажется, был даже счастлив получить по лицу и услышать пару ласковых в свой адрес. Невероятно, но факт. Или это… Ох, да что за жизнь-то такая? Один вечно ждёт, что я буду покорять Эверест правильности и святости, а второго хлебом не корми, дай только повод с этого Эвереста стянуть. И золотая середина, кажется, никого не устраивает. Фу такими быть.       И всё же, к моему счастью и счастью Кирштейна, он не успел озвучить что-то гадкое и не пробудил во мне Халка, потому что к нам подбежал запыхавшийся и до смерти напуганный Бертольд, который вглядывался в моё лицо и явно пытался найти на нём ответ на главный вопрос часа: «Что за чертовщина произошла в раздевалке?». Но чего не дано, того не дано. Вон, лучше в лицо Жана посмотри. Сразу будет понятно, что я всё ещё представляю потенциальную опасность.       — Мирта, всё в порядке? Там так…       — Всё в порядке, Бертольд. Прости, что… так повела себя, — тут же перебила Гувера я.       — Нет-нет, это ты прости. Наверное, нам стоило лучше все продумать, чтобы не…       — Берт, всё в порядке, — с показным спокойствием проговорила я, потому что больше всего мне не хотелось, чтобы кто-то посторонний узнал о произошедшем. Ну как кто-то? Чтобы Кирштейн, который слушал нас, напрягая все органы чувств и не скрывая этого, ничего не узнал. Это были не те вещи, которые стоило бы знать посторонним.       — Оу, хорошо, — отозвался приятель, проследив за моим взглядом. — Но если что, я всегда готов с тобой поговорить.       — Спасибо, но психолог мне пока не нужен, — нервно усмехнулась я, хотя все так на меня посмотрели… Хоть бы вид сделали, что верят. Тоже мне, джентльмены. — До завтра!       Я развернулась на пятках и побрела к выходу из школы. Всё равно делать тут сегодня больше нечего. Обидонепробиваемый Жан тут же пошёл за мной с такой довольной миной, что хотелось его ещё раз ударить. На этот раз со всей силы. На его счастье, я уже отошла и не хочу крушить всё на своём пути, даже грустить не хочу, вот! Только вот извинений Кирштейн от меня не дождётся.       — Какая-то семейная драма? — усмехнулся он.       — О да. Он в очередной раз предложил ей покурить, а она проломила ему череп. Намёк понятен?       — Обижаешь, бурундук. Ну тогда, может, в кальянную?       — Пойдём лучше на кладбище, там веселее.       И самое ужасное то, что этот придурок попёр меня на страшное и мрачное кладбище, о котором ходит столько легенд, что плохо становится.