План «РИМ»

      Следующий день начался так круто, что жители Ада обзавидовались, и дело даже не в бессонной ночи. Как выяснилось, её пережить мы смогли подозрительно легко. Но вот вид главного холла, обклеенного какими-то невероятными листовками и плакатами со слухами разного рода обо мне и чертовски унизительном объяснении с Райнером, — нет. Причём речь сейчас идёт не обо мне, а о Жане, которого это задело до глубины души. Зато я прекрасно понимала бедного Юджина из «Рапунцель», который очень переживал, что его нос на плакате о розыске был просто кошмарным, ведь и мой прекрасный носик стал жертвой чьего-то творчества. Да Винчи в гробу от зависти тройное сальто, наверное, сделал.       — Это чьё? — рявкнул Кирштейн, который вошёл несколькими минутами позже меня и, кажется, больше всех не оценил подобной пиар-кампании моего честного имени. Эх, сделали бы такое перед выборами президента школы в начале года!.. Я бы точно всех обскакала с разгромным счётом.       — Казённое, — безразлично отозвалась я, принимая вид человека, абсолютно безразличного к таким глупостям или даже наоборот, польщённого такими жалкими попытками привлечь всеобщее внимание именно к его персоне. — Пусть висят, если кто-то так сильно любит мою скромную персону. Главное, чтобы не меня заставили убирать.       — Кельц, — прорычали со стороны лестничной площадки.       Сердце сделало тройной кульбит назад и начало отплясывать какой-то говностеп. Похоже, кого-то всё же заставят это убирать. И этим кем-то буду я. Постараюсь больше никогда не произносить этого глагола, призывающего Сатану. Я повернулась в сторону мистера Аккермана и чуть ли не вытянулась по стойке смирно. Хорошо, он зол. Очень зол. Но, к счастью, не настолько, чтобы убить меня и всё живое в радиусе нескольких миль.       — В следующий раз пусть твои поклонники держат свои высеры при себе, иначе эти шедевры будет убирать вся школа на каком-нибудь чудном фестивале уборки.       — А так? — осторожно уточнила я, видя, как серый кардинал школы борется с острым желанием поубивать всех к чертям. Хотя знаете, я бы была не против, потому что так бы страдали все, читая и разглядывая эти высокопарные, эстетические и утончённые работы.       — А так пусть уберёт твой звёздный студсовет. Всё равно они приходят на час раньше, болтаются тут по школе и бесят, — фыркнул мистер Аккерман, всучив мне один из плакатов. — И своего главного фаната возьми, раз он так озабочен поисками конкурентов.       Я как-то совсем разочарованно посмотрела на Жана, который недовольно фыркал, срывая плакаты. Сказала бы, что это очень мило, но почему-то мне кажется, что дело в том, что Кирштейну просто-напросто не хотелось тащить меня с кладбища на своём горбу и этой ночью. На его месте я бы тоже каждый раз серьёзно волновалась, находясь рядом со взрывоопасным объектом, который в любой момент может закатить такую истерику, что мало не покажется.       — Мистер Аккерман, но студсовет-то не мой, — осторожно пролепетала я, за что была готова самой себе со всего размаху треснуть по лицу. Будто бы этот повелитель моющих средств недостаточно зол.       — Не волнует, — прошипел в ответ он, всучив мне тряпку. Под «всучив» я подразумеваю швырнуть со всей силы в лицо. К счастью, реакция в этот раз меня не подвела, и тряпка оказалась поймана. Удивлённо-довольный взгляд от мистера Аккермана — есть! Я и не думала, что он умеет так на кого-то смотреть. Жаль, никто этого не видел.       В конечном итоге мой (но на самом деле нет) «звёздный» студсовет действительно приводил школу в порядок, пока не стали подтягиваться остальные ученики и учителя. Такой оперативно-истерической работы у нас ещё никогда не было. Вероятно, влияла угроза поджопников от дьявольского уборщика, который понял, что нормально убраться без должного надзора мы не сможем. Черт, может, клуб уборщиков организовать? Конечно, все бы пожалели, но было бы весело.       Я сидела в главном холле на диване и читала книгу, рядом со мной сидели вздыхающий и мало что понимающий Марко и мастер маскировки на фоне стены, то есть Жан. Он внимательно глядел на всех входивших, твёрдо решив, что найдёт «того грёбаного смертника», чтобы «натянуть ему глаз на жопу», потому что бедного и несчастного мальчика-зайчика заставили вместе со всеми убирать листовки. То, что Кирштейн сам раньше всех начал убираться (к слову, его поэтому и заставили помочь), друг игнорировал.       Похоже, любое телодвижение во благо школы воспринималось Жаном как пытка и произвол, но отказать или просто втихую сбежать было невозможно, особенно когда рядом бродил озлобленный на весь мир мистер Аккерман, который и заставил его принять участие в увеселительном мероприятии «Отдрай первый этаж школы».       — Кажется, я знаю, кто это! Вон какие лица удивлённо-разочарованные! Ну я им сейчас! — прорычал друг, поднимаясь с места.       — Подожди-подожди, ты о ком? — я резко захлопнула книгу, поднялась на ноги и попыталась проследить за взглядом Жана, чтобы понять, о ком именно идёт речь, но не тут-то было.       — Мирта! Марко! А я вас всюду ищу! — к нам спешно подошёл Армин, и весь его вид прямо кричал, что найти нас Арлерт не мог из-за Кирштейна, который, вероятно, заграждал собой весь вид.       Как бы мне ни хотелось выяснить, кто именно, по мнению Жана, развесил листовки и плакаты, но я отвлеклась. Скорее на инстинктивном уровне, потому что студсоветовская привычка откликаться на любой зов ещё никуда не делась. И это не могло не печалить. Я бы посмотрела, как мой бравый защитник будет таскать за волосы каких-то верещащих куриц.       — Что-то случилось?       Армин, заметив наши серьёзные лица, стушевался.       — На самом деле это не так уж и важно… — начал оправдываться он.       — Ушли! — с явным раздражением произнес друг. — Но я их всё равно запомнил.       — Тогда бежим скорее в отделение полиции! Составим фотороботы этих негодяек, чтобы потом засадить далеко и надолго, — с запалом проговорила я, но, заметив загоревшийся взгляд Кирштейна, закатила глаза. — Блин, Жан, забей на них. Сомневаюсь, что они способны на что-то большее, чем художественное и литературное творчество, за которое им наше зло со шваброй руки оторвёт в следующий раз.       — Я что-то пропустил? — совсем растерянно пробормотал Армин.       — Только всё самое интересное, — легко отозвалась я. — Вступай в студсовет. Ты пожалеешь об этом, но будет весело.       — Это была не самая лучшая реклама, — вздохнул Марко.       — Но она работает!

***

      День, несмотря на своё адское начало, шёл тихо и мирно, никто никого не пытался прибить или сжечь на костре фангёрлинга. Никто также не пытался построить свою личную жизнь, и меня это чертовски радовало. Все просто делали то, что должны делать подростки в любом учебном заведении — учились.       Конечно, утром прошёл слух о чудесном народном творчестве, но многие в него даже не поверили и аргументировали свою позицию мною. Я, как ни странно, в этот день была слишком весела и даже не выпила ни одного глотка кофе. Или это признак того, что всё налаживается, или начала конца… Но факт остаётся фактом: многие просто не поверили в эту историю (местами она и вправду звучала слишком надуманно), и об этом вскоре позабыли.       Однако физика в этот раз тянулась так медленно, что мне даже начинало казаться, что вечность пролетела бы быстрее, чем занудные формулы и задачи. Хотя и литература сегодня казалась не особо интересной, потому что слушать весь урок о глубоком смысле несчастного названия одного-единственного романа было невыносимо…       В общем, весь день мне казался невыносимо длинным и скучным (то ли дело тусовки на кладбище ночью!), и хотелось лишь одного — его скорейшего окончания, потому что чистых полей и обложек тетрадей уже не оставалось. Зато появились кривые рисунки несуществующих цветов, и… И мне срочно нужен звонок, потому что ещё чуть-чуть, и я заведу переписку с Имир. Я вижу, что она хочет. Вон, даже бумажки рвёт постоянно. Что-что? Это для любовных писем Хистории? Ну вот, а я уже размечталась.       К счастью, спустя пять минут тридцать семь секунд (было настолько скучно, что я, не стесняясь, пялилась на настенные часы и высчитывала время до окончания этой пытки) прозвенел такой долгожданный звонок, и я чуть ли не вылетела из класса.       На выходе из класса меня, как обычно, уже ждал Жан. Вот ходил бы он на уроки, чтобы мне было не так скучно. А то даже бумажками не с кем поперекидываться.       — Ну что, бурундук, пошли покурим?       — А пошли, — ляпнула я, даже не задумываясь.       Правда, через мгновение я пожалела о том, что вообще согласилась на это, но было поздно. Кирштейн притащил меня на задний двор школы, где мы уселись на каменных ступенях. Я обняла колени и огляделась. Может, всё же сбежать? Как я вообще согласилась пойти сюда? И для чего? Чтобы курить? Да я даже в руки эту дрянь взять не смогу! И вообще, это прямой путь к раку легких! Я и Жану не позволю курить в своём присутствии, пусть хоть трижды считает меня занудой и монашкой, как он иногда говорит.       Тем временем мой внезапно нарисовавшийся (и от этого неожиданно дорогой) друг достал из пачки одну сигарету, зажёг её и… начал устанавливать вертикально фильтром вниз рядом с нами с таким серьёзным и одухотворённым лицом, что даже прерывать было стыдно. Когда ему это удалось, он довольно щёлкнул пальцами и выпрямился.       — Это что? — с сомнением уточнила я, указывая на странную конструкцию.       — Та-да-а-ам! — довольно протянул Кирштейн. — Пассивное курение. Менее вредное, чем обычное, но зато отлично помогает создать образ плохого парня. Девчонки на такое ведутся. — Ага, конечно. То-то, я смотрю, друг вечно облепленный девушками ходит.       — Подожди, ты не куришь?       — Только так. «Классический» метод мне не подходит, слишком тяжёлые сигареты. А тонкие какие-то девчачьи.       Несколько мгновений я удивлённо смотрела на Жана и наивно хлопала ресницами, а потом залилась диким, нечеловеческим хохотом и легла на ступеньку, закрывая руками лицо и истошно завывая. Да он же… сам… как монашка! И сигареты для него очень тяжёлые! Если у нас в школе такие «плохиши», то зануд, вроде Марко, пора возводить в сан святых.       — Жан, ты ещё скажи, что дома специально костяшки бьёшь об стены, чтобы полностью соответствовать образу, — утирая слёзы, усмехнулась я и живо представила себе эту комическую картину.       — Откуда ты… — подавившись воздухом, воскликнул Кирштейн с побледневшим и вытянувшимся на несколько секунд лицом.       Я смотрела на него, как и несколько секунд назад, тупым и словно неосмысленным взглядом, прежде чем захохотать ещё громче и истеричнее, хотя некоторое время назад это казалось невозможным.       — Да хватит ржать! — закричал Жан, багровея от злости и раздражённо пихая меня, но я не обратила на это никакого внимания, лишь продолжила рыдать от смеха.       — Прости, прости. Но я никогда не могла подумать, что ты такой нежный цветок!       — Я?! Нежный цветок?! Я же не виноват, что не всегда удаётся с Йегером поцапаться!       — Конечно, поэтому и «классическое» курение для тебя тяжело.       Кирштейн задохнулся от возмущения, достал пачку и с вызовом начал зажигать новую сигарету. Я, резко перестав смеяться, внимательно глядела на него. Сигарета задымилась, а неприятный дым, как назло, тут же потянуло в мою сторону. Пока я отмахивалась от этой гадости, Жан демонстративно затянулся так, что чуть не посинел и зашёлся в удушающем кашле. Не смеяться было тяжело. Очень тяжело. Однако я понимала, что если я продолжу смеяться, то Кирштейн продолжит доказывать свою крутость, а это, как уже понятно, ничем хорошим не закончится.       Я подсела к Жану и сочувственно похлопала его по плечу, пока он продолжал кашлять, игнорируя все его попытки отмахнуться от меня.       — Может, тебе воды принести? — заботливо уточнила я, но к концу фразы не выдержала и чуть заметно усмехнулась.       — Да иди ты! — обиженно отозвался приятель.       — За водой? — всё так же ехидно спросила я.       — За тридевять земель!       — Ладно, не обижайся. Всё равно ты у нас в школе самый плохой и аморальный парень. Мне даже иногда бывает стыдно из-за того, что тусуюсь с тобой.       — Только никому не говори ни о чём из того, что узнала и увидела сегодня! — фыркнул в ответ Жан, которого немного задобрила моя бессовестная лесть. Оно и к лучшему, потому что вторую затяжку он бы вряд ли пережил.       — Извини, но то, что ты для меня заново открылся, я умолчать не смогу, цветочек.       — Да иди ты!..