План «РИМ»

      Задний двор школы поистине можно было назвать раем среди непроглядного мрака и моей искренней ненависти ко всему живому. Сюда никто не приходил, потому что официально это была территория «плохишей» — таких ребят, как Жан или Энни. Причём у них, похоже, был какой-то график посещения этого мини-рая, основанный на расписании уроков. К такому выводу я пришла, потому что когда мы с Кирштейном приходили сюда, тут никого не было, а когда уходили, навстречу нам уже шла Энни с гитарой или ещё кто-нибудь. И плевать, что мы трое учились в одном классе. Видимо, тут всё зависело от личных предпочтений и степени лени каждого.       А вообще, посмотреть на жизнь школы с этой стороны оказалось очень полезно. Нужно как-нибудь притащить сюда Марко. Жан, конечно, рассказывал, что не раз пытался затащить сюда своего друга-святошу, но не преуспел. Но ничего, от меня Бодт не отвертится. Да, жизнь в школе открылась для меня с совершенно другой стороны. Только хорошо это или плохо — неизвестно.       От мыслей меня отвлёк Жан, который положил подбородок мне на плечо, вглядываясь в тетрадь.       — Что пишешь, бурундук?       — Доделываю домашнее задание по алгебре, — отозвалась я, грызя ручку. Пример оказался куда сложнее, чем казался в начале. Хотя сложнее оказался не только пример, но и план «РИМ» (который я благополучно провалила), и вся моя жизнь. В общем, как-то не задался у меня этот учебный год с самого начала.       — Да зачем ты вообще делаешь эту фигню? — нахмурился Кирштейн, вырывая у меня из рук тетрадь под недовольный возглас и вглядываясь в пример.       — Потому что из-за тебя я не успела сделать эту «фигню» вчера.       — Бурундук, так у тебя в первом же действии ошибка, — игнорируя моё ворчание, Жан помахал перед моим носом тетрадью и показал на то место, где, судя по всему, и была ошибка.       — Подожди, как? Да не-е-ет, это же всё переделывать… А скоро урок… Да черт бы всё побрал! Меня обещали спросить на матане… И, по закону всемирного свинства, спросят именно этот пример… Ну нет. Ну пожалуйста…       — Ой, дай сюда, нытик. Так и быть, решу я тебе этот пример.

***

      Как я и предчувствовала, спросили меня. Именно этот пример. Я уже вставала, чтобы начать раскаиваться и извиняться, потому что не могла заставить себя использовать интеллектуальный труд Жана, который был такой редкостью, что половина педагогического коллектива школы душу за него продали бы. Но тут в дверь уверенно постучали, а через секунду на пороге показался довольный и сияющий, как медный таз, Кирштейн. Он подмигнул сначала мне, потом Марко. Я же, окончательно потеряв дар речи и возможность трезво оценивать ситуацию, села на своё место. Правда, потом снова встала и обратно села. От испуга, видимо.       — Здрасте. Можно я у вас тут на уроке посижу?       Учитель чуть не задохнулся от радости. Что-что? Оговорилась? От возмущения? Да нет. Вы просмотрите, какой он довольный! Вон как ручку сжимает. Хотя… Может, и не очень уж довольный… Может, он немного в бешенстве… Но только немного! В общем, я мысленно похоронила Жана и уже набросала эпитафию. Почему из всех вечно прогуливаемых уроков нужно было выбрать тот, где тебя больше всего «любят»?       — Ой, ну даже не знаю! Это такая честь для нас… — с сарказмом воскликнул учитель. — Чтобы сам Жан Кирштейн… Даже не знаю, достойны ли мы…       — Да не волнуйтесь. Я здесь только ради бурундука, — Жан кивнул в мою сторону, — а то ей так грустно было перед вашим уроком.       Можно взять гипсовый шар из шкафа? Я хочу со всей силы швырнуть его в голову Кирштейну. Хотя нет, мне не хватит сил… О! Можно Эрена попросить. Этот всегда готов. И сил хватит, и желания, и меткости — в общем, идеальный вариант. Может, даже заденет часть мозга, отвечающую за работу языком, или Жан просто прикусит язык. Так хоть Кирштейн не потопит и себя, и меня. А то наша баржа дружбы уже дала трещину и стремительно пошла на дно, что не может не печалить.       — Бурундук, — фыркнул учитель, — искреннее человеческое тебе за это спасибо. Я с начала учебного года эту «звезду» не видел. Боюсь даже спросить, где вы, милостивый государь, были на прошлом уроке. Про домашнее задание уже не рискну заговаривать!       — На прошлом уроке? — задумался Жан. — Да в магазе был. Покупал жвачку. Хотите?       Наш с Марко синхронный вопль в душе могла бы услышать вся школа, но душевный вопль учителя был громче и отчаяннее. Зато Кирштейн был в восторге. Похоже, ему нравилось доводить математика до истерики.       — Вы хоть знаете, на какой урок пришли? — не сдавался профессор, наивно веря, что сможет побороть желание убить паршивца.       — М-м-м, не уверен. Я ведь уже сказал, что и не пришёл бы, если бы не бурундук. Никак не могу оставить её даже на минуту. Я её так люблю, так люблю, что сил моих нет.       — Вот бы вы и мой предмет любили так же сильно, — вздохнул учитель. — А пока мы начнём прививать любовь к математике у доски. Прошу.       Таким образом, Жану досталась почти вся домашняя работа, которую мы обычно и не проверяли. Но этот клоун продолжал доводить математика с явной целью сорвать урок (и он её почти достиг, между прочим). Профессор не оставался в долгу и давал всё новые и новые задания. Поэтому было очень сложно выдержать такое моральное уничтожение то ли друга, то ли учителя (в сложившейся ситуации всё было неоднозначно), который делал вид, что ему абсолютно плевать на происходящее.       Когда они дошли до примера, который решил за меня Кирштейн, он неожиданно выдал «ошибку системы», что грозило настоящей бурей в пустыне. С шумом я вскочила со стула, и в классе воцарилась мёртвая тишина. Учитель внимательно посмотрел на меня.       — Мирта, хочешь что-то сказать?       — Нет, — тут же стушевалась я, но потом ещё раз посмотрела на чертовски удивлённого Жана и поняла: это же восхитительный момент, чтобы шокировать его до глубины души. — Точнее, да. Вчера Жан прогулял, потому что я попросила его об этом. А ещё он сделал домашнее задание. В моей тетради. И то только потому, что я не сделала его… Вернее, сделала, но на перемене и неправильно. А Жан решил правильно. И с ответом сошлось. Смотрите, — я взяла тетрадь и подошла к учителю, — совсем не мой почерк.       — Да это не мой почерк, — фыркнул недовольно Кирштейн, также заглянувший в мою тетрадь. — Я вообще не так пишу. Смотрите.       И он начал что-то старательно выводить на доске, а когда дописал — это оказалась фраза с последнего урока истории. Что-то про отношения Франции и Англии… Что-то, что не стоит писать на всех уроках подряд.       — Вот! Видите! Его почерк! У него буква «т» с какой-то непонятной загогулиной. И цифра «8» сильно наклонена. Давай, Марко, подтверди!       Марко, осчастливленной этой театральной постановкой, довольно закивал головой.       — И единица тоже специфическая!       — Да это заговор! — завопил Жан.       — Так хватит! Бодт, молчи, а то сейчас составишь компанию своим друзьям. Кирштейн, если уж почтил нас своим присутствием, то продемонстрируй ещё свои обширные знания по моему предмету, раз ты так бордо помог Кельц с её домашним заданием. А тебя, Мирта, я попрошу отправиться к профессору Смиту!       — В смысле — к директору? — с надеждой уточнила я.       — В смысле — к профессору Смиту.       Кирштейн, который продолжал стоять у доски, как на расстреле, ругнулся.       — И своего лучшего друга захвати.       Тут уже ругнулась я. Одновременно с Жаном. И это повергло абсолютно всех в такой шок, что бедный Армин даже со стула подскочил.       Как классный руководитель, профессор Смит, стоит сказать, был от этого тоже в восторге и тоже подскочил со стула после изложения нами сути проблемы.

***

      Что самое забавное, на следующий день ситуация с доделыванием домашнего задания повторилась, и я опять где-то допустила ошибку, поэтому плюнула на всё. Вместо страданий и стенаний я откинулась на траву и закрыла глаза. Редкие солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь крону дерева, падали на лицо и заставляли немного морщиться. Погода решила напоследок подарить немного тепла перед наступающими морозами. После этого затишья начнутся адские холода, и мне хотелось насладиться последним осенним теплом.       — Пожалуйте.       Мне на лицо упала тетрадь, на что я ответила глухим ворчанием. Но стоило мне вглядеться в исписанные аккуратным почерком листы, как челюсть поздоровалась с травой. И в этот раз пример был решён заново за считанные минуты, когда я сидела с ним не одну перемену. С удивлением я посмотрела на Жана, который с каждым днём открывался для меня с новой стороны. Раньше это был человек, получавший выговор по пять раз на дню, а сейчас это тот, кто может решить пример по алгебре за несколько минут. А я не могу, Карл!       Кажется, теперь я начинаю понимать… Нет, я вообще ни черта не понимаю. Конечно, в наличии у Кирштейна хоть каких-нибудь умственных способностей сомнений не было, но чтобы настолько… Да я ведь сама видела, как Жан просто завис у доски на позапрошлом уроке физики. Хотя это же физика. Я, вызванная следом, зависла не хуже собрата по несчастью. Но блин… Я не думала, что он настолько умный. Подозревала, но не верила.       — Да-да, бурундук, я такой! — Кирштейн наклонился ко мне и поиграл бровями. — Но на самом деле большую часть я посчитал на калькуляторе, как и в прошлый раз. А то тут с ума сойти можно с этими умножениями и делениями.       — Жан, я тебе сейчас кое-что скажу… Только не злись и не бей меня, а то дам сдачи, — пробормотала я, глядя себе под ноги. Нет, не могу поверить, что действительно решусь на это. — Давай прогуляем сегодня математику, а? Уверена, нас ещё не простили за прошлую выходку.       — Я испортил тебя, бурундук! — в ужасе воскликнул Кирштейн, с каждой секундой всё больше и больше напоминая картину «Крик». Хотя в его исполнении это больше напоминало не крик, а вопль. — Я даже подумать не мог, что ты так легко встанешь на эту кривую дорожку. Ой, мамочки, что же теперь скажет Марко? Его удар хватит! Охо-хо-хо… Наверное, придётся прогулять весь день, чтобы он успел поостыть.       Некоторое время я с наивным непониманием глядела на Жана, терпеливо ожидавшего от меня хоть какой-то реакции. С одной стороны мне безумно хотелось погулять, пока есть солнце, ведь школа бессердечно лишает меня этой возможности, а с другой… Прогуливать урок или даже весь день… Как-то мне не по себе от этой мысли, даже несмотря на то, что предложение прогулять исходило от меня. В конце концов, после ухода из студсовета я начала становиться совершенно другим человеком. Не самым прилежным и послушным, если подумать.       О да, родители бы не оценили такой поворот событий, но им абсолютно всё равно. Наверное, они вспомнят о том, что у них есть дочь, если я убью кого-нибудь или подорву и на меня заведут уголовное дело. Но на самом деле родителям и тогда может быть плевать, если вдруг объявят новый научный симпозиум у черта на куличках. Действительно, как можно сравнивать святые научные конференции с какой-то там дочерью? Вот и я тоже думаю, что это всё глупости. Нет, стань я, например, подающим надежды химиком, биологом или физиком, тогда да, всё внимание было бы подарено мне. А то… гуманитарное направление. Позорище!       — И как уйти из школы, чтобы нас не поймал охранник?       — Доставай блокнот и ручку, бурундук, сейчас я начну учить тебя всему плохому, что знаю сам.

***

      На следующий день меня ждал, если честно, не самый приятный сюрприз. В Брауне неожиданно проснулся собственник, который не оценил того, что бессовестная и неблагодарная Мирта позволила себе прекратить унизительные и тщетные попытки извиниться и свалила в закат со сводом правил школы, которые можно нарушить, и — что, кажется, задевало самолюбие Райнера ещё больше — вместе с Жаном. Конечно, променять первого парня на деревне (хотя кто кого променял — вопрос всё ещё открытый) на головную боль всего учебного заведения, хороша шутка.       Только вот мне совсем не было весело, когда я оказалась в мрачном коридоре наедине с очень, очень злым спортсменом. Как бы изловчиться и подать SOS-сигналы Имир? Имир — высококвалифицированный специалист по решению проблем любого рода, главная суть которых — вывести одного иногда чертовски пугающего бугая из строя. Пожалуйста, пусть сейчас моя последняя надежда будет не с Хисторией! Иначе не видать мне помощи, как своих ушей.       Пока я пыталась незаметно достать телефон и написать слёзную просьбу о помощи всем, кому могла, Райнер продолжал свою гневную тираду, общую суть который можно было заключить в одно ёмкое «Как посмела ты, мерзавка, променять меня?». Ну, это если совсем утрировать и убрать всевозможные лирические отступления. Под лирическим отступлением я подразумеваю перечисление плохих качеств и поступков Кирштейна раз по десять.       — Слушай, Райнер, скажи честно, чего тебе от меня нужно? — зло огрызнулась я, когда начала понимать, что если сама не спасу себя, то никто уже не спасёт.       — Чего мне от тебя нужно? — тут же переспросил он. Причём перепросил так эмоционально, что я вжалась в стену, с испугом ища пути отступления. Но всё «плохое», чему меня так старательно учил Кирштейн, давало о себе знать, и не продолжить назревающий скандал я просто не могла.       — Ну не я же тебя зажала в тёмном безлюдном коридоре, не хуже какого-то бандита!       — Бандита?! Извини, но не тебе это говорить, хотя, если подумать… Тебе и вправду виднее, ты ведь связалась с плохой компанией, — чуть ли не прошипел в ответ Райнер, и видит Бог, я хотела обойтись без этого…       — Зато эта так называемая «плохая компания» точно не вычеркнет меня из своей жизни и не выбросит, как мусор. И эта «плохая компания», в отличие от тебя, смотрит дальше своей обожаемой персоны и готова защитить меня от любого дерьма, когда нужно, а не читать нотации! Эта, черт возьми, «плохая компания» оказалась в тысячу раз лучше тебя, и я могу легко это доказать.       — Гениально! — ядовито усмехнулся Райнер, опёршись здоровой рукой о стену сбоку от моей головы. — И ты прямо-таки уверена, что Кирштейн готов защитить тебя от всего на свете?       — Ну… может, от дракона вряд ли, а вот от злого титана — всегда пожалуйста.       — Жан! — радостно воскликнула я, поборов острое желание броситься на шею другу.       Появление третьего лица в этой неприятной истории очень радовало. Потому что я от страха уже была готова хлопнуться в обморок, провалиться под землю или пройти сквозь стену — в общем, что угодно, лишь бы покончить с этой то ли комедией, то ли трагедией. А всё потому, что злой Райнер — непредсказуемый Райнер.       — Что, бурундук, опять нашла неприятности на ровном месте?       Я нервно усмехнулась и пожала плечами, как будто пытаясь извиниться за то, что вновь доставляю кому-то проблемы. Но на самом деле я вообще плохо понимала, что здесь делает Жан, ведь ему вроде и сообщения не отправляла…       — Отвечаю на твой немой вопрос: моё сердце в какой-то момент ёкнуло и услышало твой зов о помощи. Вот и примчался, — в полушутливой форме объяснил мне причину своего появления Кирштейн.       На самом деле я уже успела мельком глянуть на экран смартфона и убедиться, что ему пришло сообщение с мольбой о помощи, а он то ли рядом проходил, то ли действительно примчался на помощь с другого конца школы, как только «сердце ёкнуло». Вот как его после этого можно называть плохим парнем? Это же благородный рыцарь с моральными устоями, которые едва ли не выше моих.       Даже невооружённым глазом было заметно, как нервничает Жан, что неудивительно. Я ведь уже говорила, что злой Райнер — непредсказуемый Райнер? Да? Ну, не будет лишним это повторить. Хотя стоит отдать должное моему спасителю, несмотря на своё волнение и явную напряженность ситуации, он нашёл в себе силы приободрить меня, пусть вышло не очень, потому что я была напугана до такой степени, что колени дрожали.       — С чего вдруг у тебя проснулся такой нездоровый интерес к Мирте? — проигнорировав язвительный выпад Кирштейна, спросил Браун.       — Ну… Начнём с того, что наш сердобольный президент школы просил приглядеть за ней. Я сначала побесить хотел, а потом выяснилось, что бурундук ничего такая, даже веселиться умеет. Даже сердце моё украсть смогла! Хорошо, что она свалила из студсовета, пока не превратилась в монашку или жертву сомнительных интриг. А так вон появилась куча времени со мной свежим воздухом дышать. Теперь хоть не чахнет до ночи в школе или дома, а развеивает моё одиночество и заставляет сердце биться чаще. Ну разве она не прелесть? Да? — Жан подмигнул мне и словно не заметил моего горящего ужасом взгляда. Господи, Кирштейн, пожалуйста, заткнись. Сейчас не тот момент, когда стоило говорить всё это. Не все же знают, что ты и Марко почти также в «любви» признаёшься! И о Микасе не все знают! Да чтоб вас всех!       И угадайте, кто оказался прав? Мирта оказалась права. Хоть где-то и хоть когда-то. Но если честно, то я бы всё на свете отдала, лишь бы сейчас ошибиться. В одном мгновение Райнер подскочил к Жану и точно прибил бы его, но друг в последний момент успел увернуться, и вместо сломанного носа отделался разбитой скулой. Хотя ещё лучше было бы вообще избежать мордобоя. Я в ужасе смотрела то на одного, то на второго, не находя в себе сил даже пикнуть.       Однако мои разосланные SOS-сигналы всё же не остались без внимания, и через секунду Браун, явно недовольный тем, что удар своей цели не совсем достиг, и намеревавшийся ударить снова, получил от всей души от Имир с локтя. Дальше последовало фирменное сворачивание калачом, от которого у меня внутри всё каждый раз переворачивалось, потому что это было не просто больно, а, похоже, адски больно. Но сейчас только методы Имир смогли остудить неконтролируемую ярость Райнера.       — Малая, у тебя хоть один день проходит без неприятностей? — недовольно цокнула языком она.       — Я вообще ни при чём! — слезливо отозвалась я, наконец перестав подпирать стену.       — Жан! Ты в порядке? — из-за поворота выскочил Марко, который тут же подлетел к приятелю, а следующий за ним Берт поспешил помочь подняться Райнеру.       — Я-то да. Ты лучше за бурундука беспокойся, смотри, какая бледная. Как бы не хлопнулась в обморок прямо здесь.       Переглянувшись со мной, Гувер едва заметно вздохнул, потому что сам прекрасно понимал, что способ решения всех проблем и вопросов у Брауна не самый лучший. Но это не помешало ему осуждающе посмотреть на меня, словно спрашивая «А сама не понимаешь, почему так вышло?». Конечно, понимаю! Но это уже не мой прокол.       — Жан, прости, пожалуйста! Тебе очень больно? — я поспешила к Кирштейну и напряжённо осмотрела заметно пульсирующую ссадину.       — Да не парься, бурундук, жить буду. Особенно после таких нежных прикосновений. Не хочешь залечить мои раны, как в романтических мелодрамах? — отозвался Жан, потрепав меня по голове, чем вызвал яростное рычание со стороны Райнера, и все тут же напряглись, морально готовясь к худшему.       — Мы, пожалуй, это… Пойдём… — нервно засмеялся Марко, утягивая наш несчастный и никчемный дуэт к запасному выходу на задний двор.       — Ну ты и мудак, Браун, — констатировала факт Имир, тоже уходя и отмахиваясь от моих немых благодарностей.       — Кирштейн, ты совсем с головой не дружишь? Можешь не устраивать этот цирк на всю школу? — злобно прошипела я.       — Да ладно, весело же.       — Мирта, подержи, пожалуйста, мою тетрадь. Я хочу ударить Жана, — хладнокровно проговорил Марко.       — Конечно, тогда я ударю его после тебя.       — Эй, ребят, да вы чего? Я же сегодня герой!       А самое забавное в этой ситуации было то, что своё слёзное сообщение о помощи я на автомате отправила и Райнеру, о чём узнала, когда поздним вечером мне пришло сообщение с одиноким «Прости».