План «РИМ»

      По окончании учебного дня (который у нас начался где-то после обеда, и о его начале никто, кроме нас, не знал, пока мы не пришли забрать наши вещи (да-да, в какой-то момент я решила вернуться в школу «неофициально" мы с Жаном собирались пойти по домам, чтобы я могла трупом упасть на кровать и не вставать до следующего утра, а мой товарищ — заняться чем-нибудь… э… полезным? Но нас как будто держала какая-то невидимая сила и никак не давала уйти из этого проклятого места. Этой силой на самом деле был Марко, который смотрел на нас таким страдальческим взглядом, что становилось не по себе, а когда его спрашивали, что случилось, он краснел и поспешно отвечал, что всё в порядке.       Однако было ясно, что что-то с нашим собратом по мотанию срока в этой тюрьме, к счастью, не очень строго режима, не так. Окончательно мы с Жаном в этом убедились, когда Бодт, бледный и печальный, проводил нас до раздевалок, пожелал удачи и, развернувшись, побрёл назад по стремительно пустеющему коридору.       — Что это за драма? — едва заметно нахмурился Кирштейн, глядя вслед удаляющемуся другу.       — Не удивлюсь, если причина драмы — студсовет. Я сама часто вот с такою же бренностью бытия уходила в класс и сидела там до упора.       — Но ты же всегда с этим справлялась сама? — с надеждой спросил меня Жан.       — Конечно! — без каких-либо сомнений соврала я, ведь понимала, к чему идёт весь этот разговор. — И в большинстве случаев я там сидела, потому что хотела побыть жертвой и послушать, как меня все вокруг жалеют.       — Тогда это просто отлично! Если ты справилась, то Марко точно справится! Да ему эта задача проще пареной репы покажется! — радостно воскликнул друг, ведь он тоже понимал, к чему идёт дело, и ему это тоже очень не нравилось. Но в какую-то секунду он спохватился, как будто понял, что его последние слова звучали более чем грубо (и плевать я хотела, что эти слова были подозрительно похожи на правду), и быстро добавил: — Только без обид, бурундук. Тебе не очень идёт роль госпожи президента.       — Да какие обиды! В отличие от меня, Марко отлично справляется с этим делом.       Мы смотрели друг на друга с жалкими улыбками, в застёгнутых куртках, как будто пытаясь убедить себя в том, что вмешиваться в отношения Бодта и студсовета нам, абсолютным оболтусам и лентяям первой степени, не нужно от слова «совсем», ведь мы сделаем только хуже. Да и вообще, нахождение посторонних личностей в классе студсовета не одобрялось, хотя и не запрещалось. Нет, нам с Жаном там точно нечего делать.       — Да блин! — в один голос воскликнули мы и начали поспешно раздеваться, не обращая ни малейшего внимания на остальных учеников, которые смотрели на нас, как на психов. Впрочем, мы ими и были в эти мгновения.       Не разговаривая и даже не глядя друг на друга, мы поспешили к классу студсовета, от которого исходила такая знакомая, почти родная и от этого ещё больше ненавистная аура отчаяния. Без стука и просьбы войти мы ввалились туда. Класс пустовал. И только где-то в самом его конце, у шкафов, за огромной горой из бумаг и папок показалось какое-то шевеление, и оттуда выполз удивлённый Марко.       — Что вы здесь делаете? — недоверчиво и немного взволнованно спросил он.       — Нет, что ты здесь делаешь? — в тон ему, раздражаясь с каждой секундой всё сильнее и сильнее, фыркнул Жан, который не оценил того, что его друг и по совместительству президент школы оказался бессовестно брошен на растерзание бумажным делам.       — Что это вообще такое? Подобного я никогда в жизни не видела!       Бодт страдальчески взглянул на меня.       — Это все документы, что хранились у нас последние несколько лет. Их пришлось разобрать, потому что они чуть не рухнули на Томаса, когда он открыл один из шкафов, — судя по голосу Марко, он сейчас жалел лишь о том, что Томаса не придавило всей этой макулатурой, и раскаивался в этом желании.       — Все разом? — всё больше поражаясь состоянию дел в студсовете, уточнил Жан.       — Просто шкаф нужно нормально открывать, и ничего бы не падало, — цокнула языком я. Вот раньше почему-то ничего не падало, потому что некая Мирта впихивала все эти «очень нужные и необходимые» листы так, что туда невозможно было что-либо всунуть. К слову, высунуть — тоже.

***

      Эта библиотека бесполезных листов оказалась наполовину разобранной, только когда за окном начало смеркаться, и мне это очень не нравилось. Сразу вспомнились былые времена: полутьма, вздохи и куча мусора. Мусора было действительно много, потому что безжалостно выкидывалось всё, на что приходилось смотреть дольше, чем две минуты.       — Ладно, пойду за кофе, — вздохнула я, когда поняла, что всё моё тело затекло и требует небольшой прогулки. — Вам взять что-нибудь?       — Да, пожалуйста.       — Естественно. Что за глупые вопросы, бурундук?       Я вышла из класса, потянулась и направилась вниз, к автоматам, по тёмным коридорам и лестницам, неустанно вздыхая и массируя виски.       Как же я устала от всего этого! Как же я устала от своей жизни, которая с каждым днём становилась всё более запутаннее и нелогичнее. Иногда мне казалось, что достаточно было бы перейти в другую школу, чтобы разом решить все свои проблемы, но… Слишком уж жалко будет выглядеть мой побег. Но если посмотреть на это дело с другой стороны, то всем, а мне в первую очередь, будет хорошо, если я уйду из этой школы в какую-нибудь другую. Например, в историко-литературную академию, которая находится как раз недалеко от моего дома.       О, родители были бы на седьмом небе от «счастья», потому что до сих пор свято верят, что их дочь, на дух не переносящая ни естественные, ни точные науки, хочет пойти по их стопам. Как бы не так! Даже не будь у меня склонности к гуманитарным наукам, я бы развила их в себе, чтобы назло родителям пойти как раз в ту самую историко-литературную академию с длинным и пафосным названием и такими же пафосными и звёздными учениками. А в результате я сижу на самом дне системы образования, именуемом нашей школой, и запиваю своё отчаяние кофе. Неплохо, неплохо…       Я просто села сбоку от автомата, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Единственное, что получалось у меня действительно неплохо, так это жаловаться на жизнь самой себе и постоянно спрашивать: «Почему?» и «За что?». Может быть, имей я возможность рассказать кому-нибудь всё то, что меня волновало последние несколько месяцев, то сразу стало бы легче… Или можно, наверное, завести дневник. Бумага, как говорится, всё стерпит. Но у меня были такие надуманные и смехотворные проблемы, что их не то что вслух произнести, а даже написать страшно, зато в душе они очень серьёзные и масштабные.       И без того тусклый свет надо мной погас, из-за чего пришлось открыть глаза. Так… Лучше побыстрее купить энергетики и вернуться в студсовет (в котором мы с Жаном даже не состоим), пока чего-нибудь опять со мной не приключилось, а то чувствует моя замерзающая пятая точка приближающуюся опасность… Но на самом деле я продолжала сидеть, вопросительно глядя на Райнера, возвышающегося надо мной.       — Чем обязана?       — Мирта, пойдём домой. Уже поздно, — тихо проговорил он, разглядывая меня так, будто мы впервые встретились после долгой разлуки.       Я печально улыбнулась и поднялась на ноги, которые за такой короткий срок успели затечь. Или я просто просидела здесь чуть больше, чем планировала… Так, ладно, хватаю энергетики братцам-кроликам и кофе — себе и быстро возвращаюсь в класс, пока моя маска пафосного безразличия и аристократического спокойствия не превратилась в рыдания с текущими соплями.       — Не думаю, что это хорошая идея. К тому же у меня ещё есть дела.       — С Жаном? — судя по голосу, Браун усмехнулся. Усмехнулся печально.       — И Марко, — тактично дополнила я. — Мы решили не бросать друга в беде и окунулись в ненавистный мне мир студсовета. Парни потом проводят, так что ты можешь не утруждать себя и идти домой. Уже действительно поздно.       Я хотела рвануть обратно в класс, чтобы там залпом выпить всю банку кофе и забыть обо всём произошедшем, как о страшном сне. Я даже развернулась и сделала шаг в нужном направлении, но Райнер крепко обнял меня со спины, и занесённая над землёй нога так и осталась в таком положении.       — Пойдём вместе? — тихо, с какой-то почти наивной, детской надеждой спросил он, но никого ответа не последовало хотя бы потому, что мне и сказать толком было нечего. — Мне плохо без тебя.       — Мне тоже, — прошептала я. Но потом вспомнила, как меня избивали прямо здесь, на этом месте из-за дружбы с Райнером. — Но с тобой ещё хуже. А теперь пусти, мне нужно идти.       — Прости, Мирта, но нет. Я… я слишком эгоистичен, и поэтому не отпущу тебя, прости.       Как будто в подтверждение этих слов, Браун ещё крепче обнял меня, а я просто начала плакать. Получилось это как-то совсем неосознанно, и с этим ничего нельзя было поделать. Слёзы просто текли по щекам и капали на рукава кофты Райнера, оставляя мокрые следы непонятной формы. Совру, если скажу, что слова друга (или всё же бывшего друга?) оставили меня совсем равнодушной. Но куда больше меня волновали и будоражили другие воспоминания. Думаю, понятно, какие именно. Энни не всегда неожиданно будет хотеть съесть шоколадку, а я не смогу постоять за себя, несмотря на все старания Леонхарт, против таких… барышень.       — Пожалуйста, Райнер, если я… тебе действительно дорога… хоть немного, то… отпусти меня… Мне… мне больно от всего… этого… — сквозь слёзы выдавила из себя я.       — Мирта, я… Ты уверена? — голос Брауна стал отчаянным и срывающимся. Я почувствовала, как он начал дрожать всем телом и как его дыхание стало сбивчивым и судорожным.       — Да. Пожалуйста, оставь меня раз и навсегда.

***

      — Воу, что за бренность бытия на лице? — Жан перестал грызть ручку и удивлённо посмотрел на меня. — Говори, кому навалять. Справлюсь со всем, если это, конечно не Райнер, Имир или Микаса. Тут, извини, я бессилен.       — Наваляй косяку у лестницы, пожалуйста, — недовольно цокнула языком я, ставя банки с напитками и стол и показательно растирая якобы ушибленное плечо. — Этот мерзавец подкараулил меня в темноте и напал. Вон, даже слёзы из глаз потекли.       — Ага, похоже, бурундук, ты была так поражена этой неожиданностью, что рыдала.       — Рыдала, рвала на себе волосы и не понимала, как такое могло произойти. И некому было меня утешить, — усмехнулась я, игнорируя внимательный взгляд Марко.       — Оу… Ну иди сюда, так и быть, утешу тебя.       — Спасибо, но уже не нужно. Ты лучше Марко утешь, потому что настоящая бренность бытия на лице именно у него.