...и я

…Я слежу за ним уже четыре недели, ну, или около того, хотя сейчас мне кажется, что он появился в моей жизни лет –дцать назад. Я подстраиваюсь под его график, жертвую своим личным временем, иногда даже завтраком или обедом, стараюсь следовать за ним, куда бы он ни пошел. Я его фотографирую. В ящиках моего стола скопилась целая коллекция снимков мальчика. Ночью я сижу и раскладываю их словно пасьянс, всегда в одной и той же последовательности убирая, перемещая карточки. В такие минуты у меня появляется странное чувство, что он рядом со мной, что мы в одной комнате: лицо на фотографиях магическим образом оживает, волосы разлетаются от ветра. Мальчик смотрит прямо в объектив, губы начинают шевелиться, произнося слова, которых я не могу расслышать. Пространство комнаты наполняется запахами, неверным светом, нечеткими звуками и мне стоит определенных усилий выбраться из их омута в реальный мир. Я почти перестал прятаться от мальчишки, как только понял, каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, что он слишком гордый, чтобы кому-нибудь рассказать обо мне. О том, что ему кажется, будто за ним кто-то следит и что он этого боится. Первая ошибка. Конечно, он меня тогда еще не видел, но… взгляд в спину всегда хорошо чувствуется: стаей мурашек, холодком, пробегающими по позвоночнику. Вот мой щенок - звереныш (ему удивительно подходило такое прозвище, тем более, что настоящее его имя я знать не хотел: зачем, если я могу сам дать ему любое, которое пожелаю?) - и чувствовал, что за ним следят. Как только он появлялся на улице, он начинал заметно нервничать, иногда резко оборачиваясь, всматриваясь в лица прохожих, ища причину неприятных ощущений. А потом я позволил ему увидеть себя. Когда он в очередной раз зябко передернул плечами и оглянулся, я не стал отходить в тень. Наши глаза встретились, и он побледнел, словно увидел привидение. Некоторое время стоял, застыв столбом, а потом, что было сил, припустил от меня по улице, свернув в первый попавшийся переулок. Позже он сделал вторую ошибку: недели через две мальчик, не выдержав, сам подошел ко мне. Куда катится мир, если детям перестали объяснять, как опасно подходить к незнакомым дядям на улице и высказывать свои претензии тоном, граничащим с оскорблением? Но щенка можно было понять: неизвестность всегда намного хуже и лучше внести ясность, узнать правду, какой бы она не была. Подходя ко мне, мальчик считал себя храбрым, способным разобраться в любой проблеме. Я видел решимость и твердость в его глазах, но в результате он готов был разреветься, как девчонка. А мне не нравятся девчонки: они шумные и визгливые, заботящиеся только о своей внешности, о том, как бы отхватить получше шмотки или парня, у них постоянные критические дни и романтически-сахарное отношение к жизни. Они, определенно, не стоят моего внимания. Звереныш даже не понимает, насколько ему повезло: он стал избранным. Отныне я – его Бог. …Солнце светит прямо в окно, пробиваясь сквозь легкий тюль, запутываясь в его складках, ложась волнами на паркет и ковер. Похоже, сегодня будет ясный солнечный день. С наслаждением зеваю и потягиваюсь в кровати. Перекатившись на бок, смотрю на большую фотографию моей маленькой жертвы. Солнечные зайчики добрались и сюда: один из них уютно устроился на щеке мальчика. - Привет. Хорошо выспался, звереныш? – улыбаюсь привычному молчанию фотографии. Я повесил ее напротив кровати, чтобы видеть это лицо постоянно, чтобы проводить рукой по изображению, прочерчивая линию скул, всякий раз, когда я прохожу мимо. Это моя любимая фотография. Есть сотни других, но эта – любимая. Ты на ней стоишь на улице, напряженно вглядываясь куда-то вдаль, и мы оба знаем, кого ты там хочешь увидеть - меня. Я трусь щекой о подушку и закрываю глаза, унося под веки изображение лица звереныша. Оно, будучи сперва яркой картинкой, постепенно гаснет. Скоро, малыш, на тебя буду смотреть только я. Грязь чужих взглядов не коснется твоего лица, ты будешь только моим. Эта мысль мне очень нравится. Она неправильная, даже нездоровая - я и сам понимаю - но не имею ни малейшего желания сопротивляться ей. С большей долей вероятности меня можно назвать маньяком, хотя я и не согласен с подобной формулировкой. Маньяк – это сумасшедший человек, не отдающий себе отчет в собственных действиях, теряющий голову из-за своих идей, готовый уничтожать жизнь без остатка, искажая ее формы. Жизнь… Обладать чьей-то жизнью – это прекрасно. Быть ее создателем, изменяющим, быть тем, кто может сломать ее, как крылышки бабочки и склеить, как разбитые черепки глиняной вазы – нет, я не маньяк. У меня было четыре жизни, которыми я обладал: красивые, каждое по-своему, лица, хрупкие, во всех смыслах, люди. Чем они были до меня? Просто букашками, серыми и скучными, вечно спешащими куда-то. Был ли тот, кто их считал чем-то выдающимся и ценным? Выбор жертвы дело непростое: человек должен быть этого достоин. Смотря на звереныша, я понял, как ошибался ранее. Номер один был слишком болтлив: он постоянно ныл, что ему холодно, что он голоден, что ему больно. Не люблю, когда ноют - раздражает. Он вынудил меня почувствовать себя зверем, выведя из себя до такой степени, что я заставил его сожрать собственный язык. После этого стало немного лучше, но эта тварь, как, оказалось, имела слабое сердце: он умер через день от сердечного приступа. Жалкий, убогий трус, не имеющий права на жизнь. До сих пор, каждый раз вспоминая его, я начинаю сердиться. Номер два был отличным экземпляром: он искренне веселил своими попытками сбежать, отрицая очевидное. Я позволил ему сохранить надежду на свободу до последнего, а потом отнял и это - было забавно наблюдать, как он пытается хотя бы ползать с перерезанными на ногах связками. Замечателен в своем упрямстве, он так и не сдался. Но какая разница? Впрочем, тот полный ненависти взгляд, когда он медленно задыхался, стоил того. Он умер красиво, и я украл у него последний вздох своим поцелуем, стер жизнь с его губ – мне нравится так думать, поэтично. Номер три был послушным и тихим. Он не плакал, ни о чем не просил, не сопротивлялся, что бы я с ним не делал. Словно прекрасная кукла из фарфора он радовал меня своею красотой. Я наряжал его, раскрашивал его лицо, делая похожим на японского юношу – ему удивительно шло. Было невозможно чем-то испортить эту красоту. Наигравшись, я оставил себе на память кусочек его кожи. Всего сантиметров десять: у него была очень красивая кожа, было приятно рисовать на ней лезвием. Номер четыре … я любил его настолько, насколько палач может любить свою жертву. Он был у меня дольше всех - примерно полгода. Я дрессировал его и приучал доставлять мне удовольствие. Единственный из моих живых вещей, с кем я делил постель. Он был понятливым, как собака и исполнительным, как хороший раб. К сожалению, он стал моей ошибкой: он ушел от меня, как только я ослабил бдительность. Больше в доме я не храню бритвы. Именно четвертый заронил в мою душу чувство, что мне нужен тот, кто пробудет со мной гораздо дольше, чем месяц-два. Я говорю не о любовнике или любовнице – их у меня всегда было в достаточном количестве, они шли вереницей через мою жизнь не задерживаясь и не оставляя особых следов своего пребывания в ней. Я имею в виду преданного человека, который бы скрашивал мое существование, полностью принадлежал мне, которого я бы воспитал сам. Я даже определил для себя возраст жертвы: это должен быть школьник, не сопливый и кричащий на переменах, а постарше, когда в голове уже появляются более или менее умные мысли, когда еще не поздно научить всему, чему захочу я. И я выбрал такого… Я только что вышел из дорогого кафе в центре города и застегивал молнию на куртке, когда мне навстречу устремилась стайка подростков. Они шумно переговаривались между собой, смеялись, ничего не замечая вокруг. Один из них оживленно что-то рассказывал, размахивая руками, то и дело весело заливаясь смехом. Если бы он смотрел на дорогу, быть может, я бы и не обратил на него внимание, но… Мальчик налетел прямо на меня и чтобы не упасть вцепился в рукав моей куртки. Впрочем, тут же его отпустил. Даже не глядя в мою сторону, он буркнул: «извините», тут же забыв о моем существовании. Они миновали меня, а я все продолжал смотреть вслед шумной компании, на мальчика, который со мной столкнулся. Он был среднего роста, худощавый, кареглазый, с полудлинными волосами и для него уже все было решено… …Я открыл глаза: наверное, задремал, вспоминая прошлое. Вставать катастрофически не хотелось. Радовало одно: моей маленькой жертве сегодня нужно было в школу ко второму уроку, и я довольно сносно выспался. Комната все еще была освещена колышущимися солнечными тенями. Я посмотрел на часы: пора подниматься, иначе не увижу, как звереныш выходит из дома, а такого допустить нельзя. В запасе у меня есть еще полчаса, этого как раз хватит позавтракать и привести себя в порядок. Стягивая волосы в небрежный хвост, заправляя пряди длинной челки за уши, я иду на кухню. По пути пинаю музыкальный центр, и по квартире разливается мелодия. Зайдя на кухню, замираю на несколько секунд, возвращаюсь в комнату и ставлю играющую песню на замкнутый круг. Пусть мой день начнется именно так. Улыбаюсь, щелкая фото моего звереныша по носу, целую его в лоб. - Bless you,* – качаю головой в такт музыке. Everything about you is how I wanna be Your freedom comes naturally Everything about you resonates happiness Now I won't settle for less Give me all the peace and joy in your mind Прислушиваюсь к словам и тихо смеюсь: хороший сегодня будет день, я это чувствую. В холодильнике нахожу бутылку апельсинового фрэша. Пью и одной рукой ставлю на стол тарелку, достаю вилку, соль. Спотыкаюсь о ножку стола и пожимаю плечами: бывает. Everything about you pains my envying Your soul can't hate anything Everything about you is so easy to love They’re watching you from above Give me all the peace and joy in your mind I want the peace and joy in your mind Give me the peace and joy in your mind Так. Где-то должны быть яйца, пара точно оставалась. Обшариваю полки холодильника и все-таки нахожу их в поддоне с зеленью. Теперь ветчина: хочу яичницу, сто лет не ел ее. Everything about you resonates happiness Now I won't settle for less Give me all the peace and joy in your mind Ставлю сковороду на огонь. Отпиваю еще фрэша и, сам не замечая как, начинаю подпевать, разбивая яйца и помешивая их лопаточкой. I want the peace and joy in your mind Give me the peace and joy in your mind ** Песня, закончившись, начинается заново. Я быстро ем то, что приготовил. Кидаю грязную посуду в раковину: можно помыть и потом, а сейчас в душ. Помывшись и одевшись, выключаю музыку. Оглядываю себя в зеркале, висящем в прихожей. - Удачной охоты, - произносят губы моего отражения. Сделав витиеватый жест рукой, кланяюсь ему, снимая с головы воображаемую шляпу с плюмажем. В верхнем углу зеркала приколота фотография. Провожу пальцем по изображенной на ней фигурке. Потерпи, уже недолго… Беру свой рюкзак, проверяю наличие в нем фотоаппарата. Удостоверившись, что он на месте и отшвырнув резинку, стягивавшую волосы, на столик трюмо, выхожу из квартиры… Мальчик выходит из подъезда, подносит к лицу руку, прикрывая глаза от яркого света и смотрит в небо. Его слепит солнце, и он забавно щурится. Видно, что проспал и встал в последнюю минуту: глаза сонные и волосы топорщатся в разные стороны. Звереныш проводит по ним рукой и вздыхает. Потом поправляет кроссовок на ноге, завязывает свисающий шнурок, подтягивает носки. От этого я морщусь: неприлично так выглядеть, я никогда бы не вышел в таком виде на улицу, но ничего: он избавится от этой своей привычки, как и от многих других. Например, от вытирания носа тыльной стороной ладони. Меня передергивает. Словно услышав мои мысли, мальчик выпрямляется и вытирает нос рукой. Мне остается только прикрыть на несколько секунд глаза и досчитать до десяти. Бестолочь! Щенок идет по улице, здороваясь с изредка попадающимися ему знакомыми, останавливается около каких-то витрин. Проходя мимо, я бросаю взгляд на одну из них: тут выставлены плееры, наушники, магнитофоны, прочая техника. Все ясно (улыбаюсь). Черт! Вспоминаю, что свой плеер я как раз забыл дома и теперь придется провести весь день без музыки. Ладно, не беда, компенсирую вечером. Опять магазин с громадной витриной, кажется «Спорттовары» и мой звереныш просто прилипает к стеклу. Стоит, наверное, минут пять, если не больше, потом смотрит на большие электронные часы на руке (опять кривлюсь: к его длинным и изящным кистям совсем не подходит это пластмассовое чудо электроники, хотя и подчеркивает хрупкость), охает и бежит к автобусной остановке. На стекле остался отпечаток рук и носа мальчика. Ролики. Закатываю глаза: хорошо, что тут нет магазина «Игрушки». Интересно, он бы стал рассматривать машинки? Я сажусь в тот же автобус, что и он, отхожу в самый «хвост», с некоторым сожалением смотря на проплывающую мимо меня улицу: мой автомобиль уже давно скучает в гараже, с того самого времени, как я встретил щенка. Но осталось совсем немного, самое большее неделя и он будет со мной, тогда я уже не буду отказываться от всей той роскоши, которую могу себе позволить: высыпаться, ездить на машине, планировать свой день так, как мне хочется. Мой взгляд отыскивает среди пассажиров русую головку мальчика, его руку, вцепившуюся в поручень. Звереныш стоит около самой двери: скоро его остановка. Я потихоньку пробираюсь ближе к нему. Какая-то бабища своим мощным торсом расчищает себе дорогу, толкаясь локтями, отдавливая ноги возмущенным людям. Наконец, она оказывается прямо за мальчиком. Ее огромная грудь давит зверенышу в спину так, что он выгибается вперед и если бы не поручень, мальчишку давно впечатало бы в дверь. Вижу, как он стискивает зубы, но потом все-таки возмущается: - Эй, а нельзя поосторожнее! Вы меня сейчас задавите! Бабища тут же начинает орать что-то на счет нового поколения, распущенности и неуважения к пожилым людям. Ей поддакивают, и мальчик смущенно замолкает. По лицу видно, что ему хочется побыстрее выбраться из этого автобуса или провалиться под землю. Наконец, автобус останавливается, двери открываются... Тут моей жертве опять приходится несладко: тетка с силой напирает на щуплого подростка и он, уже выпустив поручень из рук, вываливается из автобуса прямо на грязный асфальт. «Наверное, все руки себе отбил, - замечаю про себя, - и коленки». Люди равнодушной толпой текут мимо щенка, а он, похоже, даже не думая подниматься, сидит на асфальте и потирает стертые до крови ладони. При желании, я мог пройти мимо и он бы даже меня не заметил, но… Хмыкаю: это будет порча собственного имущества – придется помочь ему. Протягиваю руку. Мальчик поднимает глаза и бледнеет. - Что тебе надо, а? Предпочитаю промолчать, нагибаюсь, берусь за ворот его куртки и рывком поднимаю звереныша на ноги. Он ойкает и инстинктивно цепляется за мою руку. Видимо, ладони отзываются болью, а может и не только поэтому, но он поспешно отдергивает их от меня, и я отпускаю его. Он пятится, отходит на безопасное расстояние. Я стою и смотрю на него, не двигаясь. Он резко разворачивается и припускает прочь. - Придурок! – долетает до меня. Закуриваю и иду в ту сторону, куда унеслась моя жертва. Ты ответишь за каждое ругательство в мой адрес, даже не думай, что я это тебе прощу. Я обещаю. Проходя мимо грузной тетки, что толкнула моего щенка, я делаю едва заметное движение ногой: она с воплем падает. Я ухмыляюсь: - Грымза… …Звереныш выходит из дверей школы вместе с другими мальчишками и девчонками. Сегодня его сопровождают трое друзей. Какая-то девочка кричит ему, мальчишки смеются и шутливо толкают щенка в спину, он кидает на них более чем красноречивый взгляд и машет ей рукой: кисть перевязана, впрочем, как и другая. Я перевожу взгляд на его брюки: на коленках так и осталось два грязных пятна, полученные после падения. Мальчик что-то рассказывает, его перебивают, потом все вместе смеются. Он меня не видит, но в какой-то момент его плечи вздрагивают, и он быстро оглядывается. - Ты чего? – спрашивает рыжий мальчик в черной джинсовой куртке. - Да, показалось… - Что? Ты в последнее время вообще дерганый какой-то, - не отстает рыжик. Моя жертва сердито покосилась на него, губы слегка скривились и звереныш неожиданно резким голосом произнес: - Отвали, а? - Спросить нельзя? - Нет! - Остынь, - вмешивается в их разговор другой парень, - ты и правда сам не свой. - Да, что вы пристали?- м-да, видимо этот вопрос задавался зверенышу уже не один раз и не только друзьями, иначе, с чего бы так нервничать? - Ты че, струсил?! – третий мальчишка, забежал чуть вперед, ехидно улыбаясь, - А ну, колись, маменькин сынок! Звереныш сердито топнул ногой: - Еще раз так скажешь… - Как? Маменькин сынок? Так. Этого я не знал: почему у него такое прозвище? Я поудобнее устраиваюсь в своем укрытии, стараясь ничего не пропустить. Мальчишки говорят довольно громко, но все же… - Маму мою не тронь! Придурок… - Да, кому она нужна! - Иди лесом!!! - О, вы че, подраться собрались? - А че он пристал?! - А че ты сам орешь-то! - Да, пошли вы!.. - щенок отделяется от них и быстро шагает в сторону остановки. Далеко ему уйти не дают: под смех приятелей в спину летит сумка рыжего. Мальчик разворачивается и кидается на своего обидчика, подскакивают двое других и начинается куча-мала. Вот черт, он снова влип в неприятности. Мне должно достаться существо в царапинах и синяках? Нет уж, увольте. Я выхожу из-за дерева. - Молодые люди, не много ли на одного? Они перестают возиться под моими ногами и поднимают головы. Щенок закусывает губу, чтобы ничего мне не ответить, глаза становятся из карих почти черными. Его руки, обхватывающие ногу одного из парней, разжимаются. Со мной никто не спорит и мальчишки, бурча что-то каждый себе под нос, поднимаются. Поднимается и звереныш, сверкая глазами. - Хорошие у тебя друзья, - замечаю я, когда его приятели, кидая косые взгляды через плечо, отряхиваясь и подбирая оброненные вещи, уходят. Он стоит передо мной и смотрит на свои кроссовки. Невольно тоже опускаю на них взгляд: серые, замызганные, с отклеившейся по краю подошвой. Ты достоин более качественных вещей… Я поднимаю сумку мальчика. Прямо детский сад с моей стороны, идиотизм. Мне только не хватало вытереть ему нос платком и заботливо сопроводить домой! - Почему ты за мной ходишь? – интересно, я долго буду стоять с протянутой сумкой? – Что я тебе сделал? Я тычком вручаю ему его имущество. Если он задаст мне еще пару раз этот вопрос (пора бы понять, что отвечать на него я не собираюсь), то я за себя не ручаюсь. - Скоро узнаешь. Он вскидывает на меня удивленные глаза. - Что ты имеешь в виду? - Почему они называли тебя маменькиным сынком? Он поджимает губы, громко сопит, явно не желая об этом говорить. Потом все же вздыхает и отвечает на мой вопрос: - Я… у меня мама болеет, я должен быть постоянно около нее в свободное время, если что-то случится… Меня передергивает: я не хочу этого знать. Я – охотник, он – моя жертва. Все, это все, что имеет значение и меня не интересуют его родственники, тем более его… его мать. Мир как-то подозрительно качается вправо, замирает и обретает совсем другие цвета: тусклые, мутные, пахнущие масляной краской. По спине стекает капелька холодного пота. Зачем?!. Наверное, звереныш удивлен моей реакцией: я разворачиваюсь и ухожу. Впервые за месяц я оставляю его одного, без своего присмотра. Сволочь! Маленький ублюдок! Сука! Мне неожиданно становится тяжело дышать, я ускоряю шаги, а потом, не в силах больше сдержаться, бегу по улице. Виски ломит, в голове стучат маленькие молоточки. Ловлю такси и залезаю в салон, называя адрес. Короткие фразы, отрывистые движения – это все, на что я сейчас способен. Таксист смотрит на меня с долей удивления и жалости: сумасшедший – вот, что говорят его глаза. Если бы он знал!.. Я стискиваю виски ладонями: мой пульс бьется так, что кажется он сейчас разорвет мне голову - наклоняюсь вперед, чуть раскачиваясь, и… выпадаю из времени. Когда такси подъезжает к моему дому, водителю требуется несколько минут, чтобы растолкать меня. Я чувствую, как меня трясут за плечи, тяжело выходя из ступора, смотрю в почти испуганное лицо. Дрожащей рукой всовываю таксисту плату за проезд, не слушаю криков мне вслед: наверное, я дал раз в десять больше, чем надо, но я не могу сейчас возиться со сдачей или отсчитывать нужное количество денег. Добираюсь до двери своей квартиры. В глазах темно из-за вспыхивающего разноцветного хоровода искр: он обвивается вокруг моего тела, словно змея, готовая пожрать остатки реальности. Ключ никак не хочет попадать в замочную скважину, скрежещет по деревянной поверхности, оставляя уродливые полосы. Мне хочется заорать. После нескольких минут возни, мне все же удается открыть дверь. Я буквально вваливаюсь в прихожую, где в мою сторону из зеркала на стене смотрит незнакомый человек. Меня скручивает, но я успеваю, как следует, двинуть по незнакомцу кулаком. Раздается звон, блестящие осколки осыпаются вниз. Я падаю на колени и вою, вою, вою, сжимая голову руками. Из глаз текут слезы. Я утыкаюсь лбом в пол, прямо в осколки. Тут мой взгляд выхватывает фотокарточку: она лежит около ноги, упала, когда я ударил по зеркалу. Дрожащей рукой я беру ее. Провожу пальцами, оставляя на снимке кровавые полосы. Желудок сжимается и меня выворачивает прямо на паркет. Сминаю в кулаке фотографию, прижимаю к груди. Черт! Почему так темно? Мне удается проползти немного и на пороге в комнату темнота окончательно смыкается надо мной… …Открываю глаза и не сразу понимаю, где я и почему мне так холодно. Наконец, я соображаю, что лежу на полу. Приподнимаюсь, голова раскалывается от боли. Что случилось? Я оглядываюсь. Разбитое зеркало, на моих руках кровь. На какое-то мгновение пугаюсь: неужели я убил мальчишку?! Но нет, у меня вырывается вздох облегчения: кровь моя. Разжимаю стиснутую до белых костяшек руку: карточка безвозвратно испорчена, и я откидываю ее в сторону и пробую подняться. Удается лишь с третьего раза. Я прислоняюсь лбом к стене. Господи, как мне плохо. Не могу вспомнить ничего, хотя... Я следил за зверенышем… Стоп. Я с ним говорил. Что… что он мне сказал? Память услужливо, но неохотно, подсказывает, что именно. Внутри опять поднимается нечто, что пугает меня самого: если бы сейчас мальчик был тут, я бы убил его. Стискиваю кулаки: я бы наслаждался каждым его стоном, каждым его хрипом, каждой капелькой крови. Это могло продолжаться бесконечно долго, прежде чем я отпустил бы его, позволил ему умереть. Господи, не надо думать об этом, постараться не думать. Волосы влажными прядками налипли на лицо, и я убираю их, отводя челку за уши, прижимаю холодные ладони к щекам. Сейчас мне будет лучше, сейчас мне будет лучше, сейчас… Надо заставить себя двигаться, принять лекарство и лечь, лечь и успокоиться. Я отталкиваюсь от стены, оставляя на ней влажное пятно, и чуть не теряю равновесие. Пытаясь не упасть, подхожу к холодильнику: где-то тут была минералка. Да, вот она. Теперь аптечка… Новая вспышка боли в голове заставляет выронить бутылку. Мне повезло, что она пластиковая. Судорожно дышу, пытаясь унять боль. Вдох, выдох, вдох, выдох… Понемногу меня отпускает, и я снова могу двигаться. Что я хотел? Ах, да: беспомощные худенькие руки, скребущие по каменному полу в попытке отползти подальше от меня, глаза с лопнувшими кровяными сосудами - это из-за ремня, который затянут на его шее слишком туго, он даже шептать не сможет, не то, чтобы кричать. Мой, мой, мой… ты станешь лучшим, лучшим ради меня, лучшим рядом со мной… Мой собственный стон, заставляет вздрогнуть. Я по-прежнему стою около холодильника, тупо смотря на бутылку на полу. Мысли путаются, даже возникает ощущение, что они живые: прячутся, разбегаются, перешептываются между собой, мешая сосредоточиться и вспомнить, что я хотел сделать. Аптечка… Достаю ее из шкафчика, как-то умудряясь не высыпать все содержимое на пол. Розовая упаковка лежит на самом верху, беру из нее сразу две таблетки. Я знаю, что это много, но у меня так болит голова! Поднять бутылку с минеральной водой становится настоящей пыткой, но я справляюсь. Черт возьми! Мне нужен этот щенок! Нужен вышколенный, благодарный, покорный. Тут и сейчас! Если бы не голова… - Сука! – я хриплю и не узнаю свой голос. Таблетки, шипя, растворяются в бокале с минералкой. Я не помню, как открывал бутылку, как я доставал этот бокал, наполнял его. Время как будто играет со мной в прятки. Жадно пью. Мне нужно лечь. Я и не знал, что до моей комнаты из кухни так далеко идти… Обнаженное тело, покрытое глубокими ранами, истекающее кровью, слипшиеся волосы, розоватая пена на губах, ужас в расширенных на всю радужку зрачках. Я выверну твою душу наизнанку, вместе с твоими кишками! Я… я… Кровать? Опять не осознаю, как я тут оказался. Наверное, все же… Додумать не остается сил: я оседаю на кровать, заворачиваюсь в одеяло. Маленький сученыш, я убью тебя… нет, я заставлю тебя… ты будешь… со мной… Чувствуя как по щекам катятся слезы, утыкаюсь в подушку и плачу, плачу пока слез не остается совсем и в глазах не появляется чувство, будто в них насыпали песок. Веки такие тяжелые. Спать… …Медленно прихожу в себя и в звенящую тишину, которая окружает меня, постепенно начинают врываться звуки окружающего мира. Я лежу в кровати, голова немного ноет. У меня был приступ, давно такого не происходило. Ладно, я не хочу думать об этом сейчас. Поворачиваю голову и встречаюсь с взглядом карих глаз, отворачиваюсь: не могу на него смотреть. Во рту почему-то становится горько. Тут я замечаю, что на мне ничего нет. Не может быть! Заглядываю под одеяло: я голый! Черт! Я точно помню, что не раздевался. Да, я вообще был в таком состоянии, что даже стоять нормально не мог! И в постель завалился в куртке и ботинках. Стоп, стоп, стоп… Мне становится не по себе. Я резко сажусь на кровати и в голову, как будто, ударяют сотни маленьких молоточков. Морщась, оглядываюсь: что-то не так. Моя одежда лежит аккуратно сложенной на стуле, постель чистая, хотя, по идее, я должен был испачкать ее обувью. Ничего не понимаю. Я дотрагиваюсь рукой до своего лба и тут же отдергиваю руку: мой лоб заклеен пластырем. Из кухни доносится звяканье посуды. Я медленно поворачиваюсь в ту сторону. Полоска света из-под кухонной двери, чьи-то шаги, голос, тихо напевающий какой-то попсовый мотивчик. Я не один. Не уверен, что могу сейчас нормально двигаться: обычно, чтобы прийти в себя, мне требуются примерно сутки. Кто там - вор? Но какого хрена ему делать на кухне, петь там что-то? И тем более… заботливый какой-то вор: помочь человеку, находящемуся в обмороке, вместо того, чтобы перерезать ему горло или, по крайней мере, оставить лежать как есть. Мои мысли прерывает открывающаяся кухонная дверь, в комнату с подносом в руках входит молодая девушка. Тупо смотрю на ее мини юбку, которую, только обладая большой фантазией, можно принять за таковую, а не за широкий пояс. - О, я вижу, что ты пришел в себя. А я вот еду мимо и думаю: дай загляну, - начинает весело щебетать вошедшая, устраиваясь на краю моей кровати. Одной рукой я инстинктивно тяну на себя край одеяла, во вторую она мне впихивает кружку с чем-то дымящимся. Если мой нос меня не обманывает – это кофе. Девушка ни на секунду не замолкает, продолжая рассыпаться в каких-то фразах. Видимо мне совсем хреново, потому что только после третьего глотка потрясающе крепкого кофе, я признаю в незваной гостье секретаршу из моей фирмы. Это странно успокаивает: хотя бы не чужой человек с улицы, но все равно неприятно. Я приводил ее пару раз к себе домой для сверхурочной «работы». Но девушка оказалась такой откровенной дурой, что мне пришлось это прекратить. Странно, что до сих пор она пытается меня соблазнить. Я ведь практически в открытую заявляю, что она мне больше не интересна. Упрямая, но ее можно понять: какой секретарь не хочет выгодно выйти замуж за своего шефа? Только вот секретаршу выбирал не я - мой генеральный директор. Сам я редко появляюсь в офисе, разве что подписать какие-то совсем уж неотложные бумаги или встретиться с действительно важными для моего бизнеса людьми. - Как ты сюда попала? – прерываю я ее щебетание. Она хлопает своими длинными ресницами, потом надувает губки. - Какой ты неблагодарный! – ее рука ложится мне на щеку, но я отдергиваю голову. - Как ты сюда попала? – повторяю я свой вопрос. - Мог бы сказать спасибо, - она обиженно убирает руку, - Я позвонила, мне никто не ответил, а дверь оказалась открыта, ну, я и вошла. Надо же было так напиться: я твою прихожую, наверное, час убирала! Так вот, прошла я в комнату, а тут ты и я решила… - И ты решила воспользоваться ситуацией, - возвращаю ей пустую чашку и беру с подноса тост. - Нет! Почему ты так? - Я голый, - многозначительно замечаю я. Мне кажется или она краснеет? Ну, конечно, святая невинность. - Я не нашла в чем ты спишь. - Но нашла чистое постельное белье. Кстати, было бы вполне достаточно снять с меня куртку и ботинки. - Прости, я не подумала, - она опускает голову. «Вот в том то и проблема, детка, - вздыхаю про себя, - что ты никогда не думаешь». Ладно, мне это уже все неинтересно: мне нужно отдохнуть, побыть в одиночестве и заняться зверенышем, не хочу больше тянуть. - Большое спасибо тебе, я сегодня же позвоню в офис и попрошу повысить тебе зарплату. В моей куртке бумажник, возьми там несколько сотен за хлопоты, а сейчас, извини, я хочу остаться один. - Но… - Пожалуйста, - мой тон не терпит возражений. Она, молча, встает, уносит на кухню поднос, не заходя в комнату, идет в прихожую. Через минуту я слышу, как оглушительно хлопает входная дверь. Дура… Я падаю на подушки. До завтра у меня есть время, а после… Я улыбаюсь и закрываю глаза. * Bless you – благословляю тебя. ** Использованы слова песни «Bliss» группы «Muse» . …Я сижу на детской площадке перед домом мальчика и раскачиваюсь на качелях. На третьем этаже окно его квартиры: в нем горит свет, иногда мелькает чья-то тень, но отсюда сложно сказать звереныш это или кто-то из его родных. Мне хочется думать, что это он. Интересно, что мальчик сейчас делает: учит уроки, проговаривая вслух какие-то слова из учебника, или подходит к книжной полке, взять то, что ему необходимо к завтрашнему дню? А может быть просто бесцельно бродит по комнате? Я с наслаждением затягиваюсь сигаретой, верчу в пальцах полупустую пачку, поправляю правый наушник плеера, и снова затягиваюсь. Сигаретный дым уходит тонкой струйкой вверх, распадаясь на причудливые завитки и растворяясь в холодном воздухе. Скоро пойдет снег. Зябко передергиваю плечами и снова всматриваюсь в желтый огонек окна. Звереныш… Свет в окне гаснет. Я машинально смотрю на часы и фосфорические стрелки дают четкое представление о текущем часе. Слишком рано, чтобы ложиться спать. Просто перешел в другую комнату? Ответ приходит быстрее, чем я того ожидаю: дверь подъезда со скрипом отворяется и звереныш выходит на улицу, сжимая в руке мусорное ведро. Я улыбаюсь, перестаю раскачиваться, затем машинально тушу сигарету, прячу пачку и бесшумно встаю с качелей. Оглядываю двор: сейчас достаточно темно и вокруг никого нет, а мусорный контейнер находится вообще в таком закутке, который не видно из окон. Как все удачно складывается. Мальчик быстро проходит через двор, не замечая моего присутствия: уж я постарался оказаться в темноте. Он одет легко: обычные кроссовки, домашние брюки и кофта с высоким воротником на молнии. Да и зачем он станет одеваться тепло, если весь поход на мусорку и обратно у него должен занять максимум пять минут? Вообще-то я сомневался на счет сегодняшнего дня, думал все сделать завтра, после того, как он выйдет из школы. Но раз подвернулся такой шанс, грех упускать подобную возможность: моя машина стоит в арке дома и все, что нужно у меня с собой. Правда, я не успел подготовить, как следует, «его комнату», но думаю, он это переживет. Мне становится смешно: да, это он определенно переживет. Мальчик стучит ведром о край мусорного бака, стараясь полностью вытряхнуть содержимое. Я подхожу сзади, держа в руках платок, на который вылил достаточное количество хлороформа. Звереныш собирается уже развернуться, чтобы идти домой, когда я, быстро сократив расстояние, одной рукой обнимаю его за плечи, а второй прижимаю платок к его мордочке так, чтобы закрытыми оказались рот и нос. Его голова оказывается прижатой к моей шее, и я чувствую, как волосы мальчика щекочут мою щеку. Щенок дергается, и ведро с глухим стуком падает на землю. Он цепляется за мою руку, пытаясь оторвать ее от себя. Мальчик так отчаянно сопротивляется, что мне становится его почти жалко. Обычно мне нравится, когда сопротивляются, не сразу сдаваясь, но сейчас нужно действовать как можно быстрее. Я на секунду отпускаю его плечи и не сильно, но ощутимо, бью по печени. Чувствую, как он судорожно выдыхает и, не удержавшись, втягивает воздух сквозь ткань платка. Тело звереныша постепенно обмякает, и я перехватываю его, взваливая на свое плечо. Хм, я думал, что он тяжелее. Провожу пальцами, слегка царапаю ногтями полоску голой кожи, открывшуюся между брюками и задравшейся кофтой. Нет, потом… Нагибаюсь, беру упавшее ведро и запихиваю его в мусорный бак. До машины я добираюсь без приключений. Аккуратно кладу мальчика на заднее сидение. Голова щенка откидывается и безвольно перекатывается, худенькая рука соскальзывает вниз и я поднимаю ее, чтобы поцеловать в раскрытую ладошку: теперь ты мой. …Это мое личное место. Я купил его сразу, как только увидел этот заброшенный дом: мрачные серые стены из бетона, квадратные просторные помещения, один этаж и подвал. Если бы меня кто-нибудь спросил: зачем мне оно, то я бы ответил, что под склад. Несколько комнат и, правда, занимают коробки с техникой. Привести помещения в порядок было не трудно: убрать, провести электричество (всего по одной «голой» лампочке в комнатах: никаких плафонов или люстр), отопление. Получалось очень удобно для моих личных целей. Дорога до дома заняла всего часа полтора. Только один раз мальчик слегка пошевелился. Пришлось останавливать машину, благо это было уже довольно далеко за городом и машин вокруг не наблюдалось. Я пересел на заднее сидение, достал из аптечки маленький шприц и ампулу. Взял в зубы карманный фонарик и, закатав рукав кофты моего щенка повыше, наложил жгут и несильно похлопал по вене на руке. Звереныш что-то неразборчиво пробормотал. Через некоторое время венка послушно вздулась и я сделал укол. Доза была небольшой: не хотелось давать сильный наркоз. Оставшаяся часть дороги прошла без неожиданностей. …Комната, в которой предстояло жить моей маленькой жертве (естественно, до тех пор, пока он не научится идеально себя вести), отличалась от всех остальных тем, что в ней совсем не было окон и отопления. Я считал, что окна не нужны, а отопление было только в тех комнатах, где мог ночевать я. Зато тут было все самое необходимое: железная кровать с натянутой сеткой и накинутым на нее тонким матрацем, туалет в полу (такой, какой устанавливают на вокзалах, с рычажком около пола для спуска воды), металлический стол с креплениями по углам. Это хорошая и удобная комната. И совсем не страшно, что она больше похожа на камеру. Я оставил машину около дома, автоматически включил сигнализацию. Это было лишним, ведь вокруг не было ни души, но что поделаешь – привычка. Я поднял мальчика, просунув одну руку ему под лопатки, а вторую – под колени. Какой милый, когда спит. Интересно, будет он таким же милым, когда проснется? Сильно в этом сомневаюсь, но когда меня останавливали трудности? И времени теперь достаточно для его воспитания – вся жизнь, вся его жизнь. …Я размещаю щенка на кровати, а потом захожу за нее, приседаю и шарю рукой по полу. Раздается позвякивание, когда пальцы упираются в холодный металл. Цепь. Я вытаскиваю ее из-под кровати. Один конец цепи надежно прикреплен к стене, второй – заканчивается своего рода наручником, только для ноги. Я прикладываю его к щиколотке звереныша, и защелкиваю. Освободиться без ключа невозможно, а он у меня на связке, которую я всегда ношу с собой. Мне будет спокойней, если мальчик будет сидеть в запертой комнате на цепи: страховка никогда не помешает. Ну, вот и все. Я смотрю на звереныша и улыбаюсь, больше мне не нужно будет таскаться за ним по всему городу, выслеживать: он будет тут, всегда тут. Такой худенький, хрупкий, всегда меня ждущий. Я наклоняюсь к его лицу, вдыхаю запах его тела, и голова начинает замечательно кружиться. Мне кажется, что он бледноват, впрочем, это может быть просто освещение. Я провожу рукой по его лбу, наслаждаясь нежной кожей, изгибами бровей, приятной прохладой волос, в которые зарываюсь пальцами и с силой стискиваю пряди в кулаке. Власть пьянит. Мои губы невесомо отмечают поцелуем висок мальчика, а язык скользит по самой кромке волос. Сладко, приторно, горячо. Я отпускаю его, отстраняясь, отходя на шаг назад: ладони еще хранят чувство прикосновения, кожу приятно покалывает. Неужели теперь можно ехать домой? Растираю между подушечками пальцев оставшиеся ощущения. Все хорошо и он, правда, мой? Вдруг понимаю, что очень устал и хочется закрыть глаза: свет тусклой лампочки под потолком становится нестерпимо ярок. Завтра я навещу мальчика, а сегодня он будет спать еще примерно час и мне совсем не хочется ждать, пока моя спящая красавица проснется. Выхожу из комнаты, гася свет, и кнопка выключателя неприятно царапает кожу шероховатой поверхностью. Немного поразмыслив, возвращаюсь и включаю свет снова: мальчик и так будет напуган, а темноту можно оставить и на потом. Я заботлив? Закрываю тяжелую дверь и провожу по ней ладонью, лаская бездушный металл пальцами: - До завтра. …У меня сегодня намечается совершенно бешеный день: выяснилось, что в офисе скопилась целая уйма дел, которую могу решить только я. Мой генеральный директор не решается брать на себя такую ответственность. Что ж, ладно. Я чувствую себя просто великолепно, да, и выспался чудесно: почему бы и не поработать? Полдня уходит на то, чтобы подписать бумаги, поставить визы, выдать чеки, пообщаться с персоналом и начальниками отделов. Потом деловые встречи, поездка, чтобы посмотреть офис, который займет филиал моей фирмы: я уже давно хотел расширить свое дело. Не потому, что мне не хватает денег: просто, если есть возможность, почему бы ее не использовать? Завершился мой день ужином в ресторане, где я подписал очень выгодный контракт. Было даже весело: я совсем отвык от светской жизни, но не утратил тягу к ее очарованию. Музыка, вкрадчивые слова, звон бокалов с шампанским... Разделит ли он когда-нибудь со мной все это? Если будет хорошим – разделит. На этой мысли я, забывшись, провел пальцем по ободку бокала, коснулся янтарной жидкости, наполнявшей его, и… вызвал удивленный взгляд партнерши по бизнесу. Пришлось улыбнуться самой непосредственной из всего арсенала моих улыбок и молчаливо выпить за ее здоровье. Разошлись мы около двух часов ночи, весьма довольные друг другом. Еще бы она осталась мною недовольна. Я приехал домой, разделся, и, умываясь в ванне, вдруг подумал о своем звереныше. Я даже замер держа в руках полотенце: все эти дни мысли о нем не отпускали меня, а стоило ему стать моей собственностью - я совершенно забыл про его существование. Черт! Он же там сидит без воды и еды уже вторые сутки! И то я не знаю, когда он ел в последний раз: может только перед школой, или в обед, тогда… Качаю головой и смотрю на часы: половина третьего ночи. Пока соберусь, пока доеду, будет уже утро, а я вымотался. Нет, я ничего сейчас делать не буду: высплюсь, а с утра куплю еду и поеду к нему. От полуторадневной голодовки еще никто не умирал. Ему будет полезно. …Я просыпаюсь в одиннадцать часов утра. Совсем не хочется вылезать из кровати, но я понимаю, что тянуть дальше уже нельзя. Встаю, быстро собираюсь, решая позавтракать по дороге. Когда я оказываюсь на улице, то вижу, что ночью шел снег, и стало намного холоднее, чем когда я возвращался домой. В голову приходит мысль, что помещение, в котором находится мальчик, должно было совсем остыть. Не замерз бы… Ладно, посмотрим. На нем же была кофта и достаточно теплые, хоть и домашние, брюки. Я сажусь в салон, завожу машину и тут же включаю печку на полную мощность. Вот теперь совсем другое дело. Заезжаю в супермаркет. Беру пол-литровую бутылку минералки, апельсиновый сок и продукты для дома, чтобы не мотаться второй раз. На углу здания покупаю курицу гриль в лаваше. Мне ее режут на части, заворачивают в фольгу и упаковывают в несколько пакетов. Надеюсь, что она доедет теплой. Теперь можно ехать к зверенышу. Интересно, что он делал все это время? Хотя, что там можно делать: сидеть и пялиться на стены. Если будет себя хорошо вести, куплю ему какую-нибудь книжку. Или школьные учебники. Эта мысль меня веселит: я буду заниматься его обучением! Кто бы мог подумать? В каком он там классе – в восьмом? Или девятом? Впрочем, это уже не важно, в школу он больше не вернется. Он вообще больше никуда не вернется. Единственная его мечта – это моя квартира и я его заберу туда, когда сочту нужным. Включаю музыку, нашариваю в покупках пакет с коричными ватрушками. У меня отличное настроение, не смотря на то, что погода явно начинает портиться: набегают темные, тяжелые тучи и с неба летит снег. Сначала просто срываются снежинки, рассыпаются крупой по лобовому стеклу, потом превращаются в метель. Странно, но в снежном неистовстве я иногда вижу силуэты сказочных существ, похожих на огромных драконов. Они разевают пасти, обнажая клыки, их усы трепещут на ветру, а гибкие тела огибают корпус моей машины. И я даже не хочу думать о том, что все это значит. В такие дни хорошо сидеть дома около телевизора, пить кофе с молоком и гренками. Я вздыхаю: так и сделаю, когда вернусь. Благо я неплохо умею готовить, а уж поджарить гренки – дело совсем простое. Наконец, я припарковываюсь около дома. Так, курица (отлично, еще теплая), минералка, сок. Вроде бы ничего не забыл. Я застегиваю поплотнее куртку и выхожу из машины. Сразу становится холодно и в лицо врезается множество колючих снежинок. Я спешу скрыться в доме, поскальзываюсь и почти падаю. Ухмыляюсь сам себе: почти не считается. Все. Я тут. Проходя по длинному коридору, останавливаюсь около двери, за которой сидит мое сокровище – звереныш. Прислушиваюсь, перед тем как открыть дверь: все тихо. Может так даже лучше: истерики меня раздражают. Да и что орать, если все равно никто не услышит? Я вставляю ключ в замочную скважину и отпираю дверь. Он сидит на кровати лицом к двери, подтянув к груди коленки и завернувшись в матрац. Комната сильно остыла и тут немного душно, поэтому я оставляю дверь открытой, чтобы проветрить. Прохожу, останавливаюсь посередине помещения, прямо под лампочкой. Мальчик все так же сидит, не двигаясь и следя за мной глазами. Они подозрительно покрасневшие и припухшие. Плакал что ли? Похоже. А может это от голода? Он похож на матрешку, даже голову прикрыл, и некоторое время смотрит мне прямо в глаза (какое спокойствие… или обреченность?), потом его взгляд скользит по пакету, который я держу в руках, и снова возвращается к моему лицу. Я подхожу к кровати и присаживаюсь на край. Он по-прежнему смотрит мне в глаза, чуть поворачиваясь и отодвигаясь в самый дальний угол. Тихо звякает цепь и мы оба вздрагивает от этого звука. Вынимаю из пакета все, что привез, складываю около него. Звереныш не двигается, только старается спрятать под матрацем, в который завернулся, кончики своих кроссовок. Почему-то только сейчас вижу, что его буквально трясет. От холода или боится? Похоже, что все-таки от холода. Надо было привезти что-нибудь теплое или камин, хотя нет, тут его не к чему подключить, и мало ли что… опасно. Замечаю, как щенок смотрит на еду: зрачки расширены так, словно ему больно. У него ничего не может болеть, разве что желудок. Я беру бутылку минералки, отвинчиваю крышку и протягиваю зверенышу. Он буквально впивается в нее глазами, не делая даже попытки пошевелиться. Вздыхаю и подношу бутылку ближе, касаясь горлышком чуть припухших губ мальчика. Капелька влаги падает на пересохшую кожу, и он не выдерживает: схватив бутылку двумя руками, начинает жадно глотать, не обращая внимания на стекающую по подбородку и заливающуюся за ворот кофты воду. Его дыхание становится шумным, а каждый глоток похож на всхлип. Мне становится так стыдно, что я стискиваю руки: если бы я приехал раньше… Он ведь все это время изнывал от жажды и голода. Я насколько могу медленно, чтобы не испугать, и бережно провожу рукой, вытирая его подбородок, стараясь не мешать ему пить. Он косится на меня не в силах оторваться от бутылки. Допивает все до последней капельки и переводит дыхание. Тогда я открываю кулечек с курицей, отрываю кусок фольги, кладу на него куриную ножку и протягиваю мальчику. Видимо силы сопротивляться жажде и голоду у него закончились, потому что он тянется к еде, вздрагивает, случайно задевая мои пальцы. Руки звереныша совсем ледяные, и пальцы слушаются его с трудом, но, не смотря на это, мальчик отрывает кусочки мяса, поспешно запихивая их в рот. Я протягиваю второй кусок, за ним третий. Наконец, он наедается и в изнеможении прислоняется к стене. Его кисти, измазанные куриным жиром, бессильно свешиваются с коленок. Я вытаскиваю свой платок и начинаю осторожно вытирать его пальчики, в который раз поражаясь: насколько тонкие у него руки. Мальчик по-прежнему молчит и это начинает меня поражать: я был готов к какой угодно реакции, но только не к такой. Пусть бы кричал, ругался или плакал, но вот так сидеть и молчать?! Не похоже на шок. Тогда что? Вытерев его руки, я поднял сползший край матраца и поплотнее завернул в него щенка. Он насторожено следил за моими действиями глазами. Под ними залегли тени, а еще он действительно был бледен и дрожал от холода. В следующий раз привезу горячий чай в термосе. Ну, а сейчас я открыл пакет с соком, подсел ближе, осторожно подсунув ему под спину руку, немного приподнял, отрывая от стены. Осторожно попоив, я потянул мальчика на себя, заставляя лечь. Он послушно опустился рядом со мной, свернувшись калачиком и спрятав лицо в коленях. Мне все это решительно перестало нравиться. Вытянув руку, я коснулся его лба. Хм, вроде не горячий. Если бы я еще в этом разбирался! Отодвигая руку, я слегка задеваю его ресницы и чувствую влагу. Ну, наконец, хоть что-то! Звереныш сердито качнул головой, выпихивая мою ладонь из своего пространства, зажмурился и вжался лицом в ткань матраца. - Посмотри на меня, - я произнес это не громко, но он вздрогнул так, что кровать жалобно скрипнула. Головы не поднял. Упрямец. - Посмотри на меня, - повторил я чуть громче, - Посмотри мне в лицо! Он резко поднял голову: губы сжаты в бледную линию, глаза черные, бездонные, ненавидящие. Скажи, что надо сделать, чтобы эта ненависть прошла? И опять молчание. - Язык проглотил? Помнится, ты был более разговорчивым. Звереныш снова утыкается в коленки. А меня это начинает бесить. Я уже открываю рот, чтобы сказать ему об этом, но раздается его немного приглушенный тканью голос: - Отпустите меня. Громко фыркаю: - Раньше мы были на «ты». - Отпустите меня, - повторяет он еще тише, - Мама волнуется. У нее сердце больное. Я прошу вас. В голосе была такая мольба, что меня передергивает. Опять накатывает душная волна, и я резко встаю. Замечаю, что он потихоньку подглядывает за мной. Я, молча, собираю обглоданные косточки, бумажки, пустую бутылку, свой грязный платок, механически засовываю все это в пакет, с которым пришел. Не думать, не думать о том, что он сказал… Остатки курицы и сок я оставляю ему. Окидываю взглядом комнату, и мне в голову приходит мысль: тут не было туалетной бумаги. А ведь за все это время ему нужно было хоть один раз сходить в туалет. Как же он?.. Мне становится противно. Я привезу в следующий раз эту гребаную туалетную бумагу, но следует подумать и о том, как ему мыться. До такого него я вряд ли смогу дотронуться! Мне хочется поскорее уйти, чтобы избавиться от этого липкого чувства и его взгляда: не знаю, что хуже. Но как только я берусь за ручку двери, сзади меня скрипит натянутая проволочная сетка и звенит цепь. Я разворачиваюсь: мальчик стоит около кровати, кутаясь в матрац. Просто стоит и смотрит. Глаза кажутся огромными и подозрительно блестящими: понял, что я сейчас уйду, да? Понял, сученыш?! Пусть даже со мной, но это лучше, чем совсем одному. Верно? Я угадал? Видимо что-то меняется в выражении моего лица, потому что звереныш отшатывается и опускается на кровать. По бледной щеке течет слезинка. Я вижу, как она блестит в тусклом свете лампочки. И мне хочется стереть ее с его лица, размазать рукой по губам, поцеловать или укусить, заставить эти глаза наполниться новыми слезами… Пальцы с силой стискивают дверную ручку. Я заставляю себя переступить порог комнаты и все же оборачиваюсь еще раз. Губы мальчика беззвучно шевелятся: это не шепот, просто у его слов нет голоса. Смотря ему прямо в глаза, я с силой бью по выключателю, свет гаснет и комната погружается в темноту. До меня доносится короткий тихий всхлип, и я с силой захлопываю дверь. Теперь он будет сидеть в полной темноте до моего приезда. Надеюсь, до него дойдет не говорить мне больше подобных вещей. За дверью раздается скрип кровати, дребезжание цепи, торопливые шаги и звук, будто что-то падает. Ну, конечно: маленький дурачок бросился к двери, но цепь не такая длинная и он упал, как только она закончилась. Кровать прикручена к полу, так что до двери ему никак не дотянуться. Да и что бы это ему дало? Немного нервно пожимаю плечами. Иду к выходу, а в голове звучит, не переставая, его голос: «Мама волнуется. У нее сердце больное. Я прошу вас». С каждым шагом во мне закипает злость: злость на него, за то, что он говорит мне про свою мать, за то, что он так на меня смотрит, за то, что он грязный, мерзкий! Я резко останавливаюсь… убью… прямо сейчас… мне ничего не помешает. Пакет с мусором выпадает из моих рук. Я вздрагиваю, когда он шуршит под моими ногами. Нет, нет! Это все из-за недавнего приступа. Нужно уйти, скорее уйти отсюда! Порыв ветра бьет в грудь, когда я выхожу из дома, ноги подкашиваются и я, не удержавшись, падаю. Зачерпываю пригоршню снега и лихорадочно растираю лицо, прижимаю к нему ладони. Становится намного легче. Поднимаясь, неудачно задеваю рукой капот машины, и срабатывает сигнализация. Это уже окончательно приводит меня в чувство, резко выдергивая из душного марева. Выключаю сигналку, открываю дверцу и сажусь, откидывая голову на подголовник. Несколько раз глубоко вздыхаю: дыхание постепенно выравнивается. Теперь можно ехать. Я завожу машину, выворачиваю руль и уезжаю, так ни разу и не оглянувшись на дом. Дом, где остался один, в темноте мой испуганный звереныш.