...и я

…Я понимаю, что мне нужно отдохнуть: никогда прежде приступы у меня не повторялись через такой малый промежуток времени. Если мне становилось плохо, то успевало пройти месяца два, а то и больше. Сейчас же третий день неконтролируемая, почти неконтролируемая злость возвращается ко мне. И во всем виноват звереныш. Я закрываю за собой входную дверь. Разуваюсь, наступая носками на задники ботинок, снимаю куртку. Со стены меня приветствует новое зеркало. И новая фотография, приколотая к краю его рамы. Сумки с продуктами разбираю на кухне, все аккуратно складываю в холодильник и закрываю дверцу. Желание готовить что-либо совсем пропало, поэтому нахожу трубку телефона - она у меня валяется каждый раз в новом месте, иногда очень неожиданном - и звоню в службу доставки: еда из ресторана тоже бывает неплохим вариантом подкрепиться. Переодеваюсь в домашнюю одежду. Мне почему-то холодно, хотя я всегда регулирую отопление, чтобы можно было ходить чуть ли не в майке и шортах. Но на этот раз я просто смиряюсь с прохладной квартирой, одевая темно-бордовый кашемировый свитер и теплые брюки. Еду привозят довольно быстро. В очередной раз радуюсь, что нашел этот тихий, домашний и, главное, такой удобный ресторанчик: кухня здесь превосходная и работают расторопно. Сводить бы туда звереныша… Я вздыхаю. Только не получится. Черт! И что на меня нашло? Сам же ждал от него нормальной реакции. Чего я хотел? Чтобы он мне на шею от радости бросился, что я его украл и потом голодом больше суток морил? Естественно он будет меня упрашивать отпустить его, на жалость давить. Я морщусь: мои приступы возникают после того, как начинают мне говорить о своих матерях, отцах, счастливых или наоборот, семьях, а еще о днях рождениях. Не знаю, почему так. Я не помню, что со мной такого случилось, чтобы я так реагировал. Но я реагирую. Одно время я даже пытался ходить к психиатру (усмехаюсь), но быстро бросил это занятие: самодовольный индюк, в костюме за тысячу баксов, даже и не думал помогать мне. Все, что интересовало старого козла - хоть и с завидной репутацией и именем - так это мой расчетный счет, чеки и чтобы визиты к нему (ну, конечно!) были почаще. После него я не пошел к другому, такому же «внимательному» эскулапу: унижаться – это не мой удел. Звереныш... Как он там? Я поддеваю вилкой очищенную устрицу и отправляю себе в рот. Смотрю на выключенный телевизор, перед которым сижу. Хотел же смотреть, но так и забыл включить. Мысли все время возвращаются к темной комнате и мальчику. Я не хочу его убивать: он мне нужен не для этого, так почему я с ним так жестоко обошелся? Потому что он меня разозлил – это объяснение вполне меня устраивает. Киваю сам себе и осторожно вымачиваю кусочек хлеба в устричном соусе. Может вернуться сейчас в дом? Включить свет, привезти теплые вещи, одеяло, какую-нибудь электронную игрушку (кажется у меня такая где-то была: что-то наподобие тетриса и гонок) или книжку, горячий чай, еду… Тут мои мысли возвращаются к туалетной бумаге. Аппетит моментально портится, и я начинаю хмуриться. Нет, если до сих пор я так реагирую, то нельзя возвращаться: все может слишком плохо закончиться. Для него. А я потом буду жалеть. Надо бы подождать денька два. Выдержит? Выдержал же он в этот раз, тем более у него там почти половина курицы и сок. Да. Наверное, так и сделаю. Это для его же блага, а потом я буду о нем хорошо заботиться. Как только я так решаю, мне становится легче. Настроение повышается, и я снова начинаю есть. Включаю телевизор, нахожу какой-то фильм. И нравится же людям подобный бред? Так, где-то тут был кофе. А, вот он. Боже, из чего они его готовят? Такой запах… Я медленно смакую каждый глоток. Так тепло и хорошо, что хочется свернуться в кресле и никуда отсюда не вылезать лет двести, а может быть и дольше. Фильм заканчивается, а я даже не заметил, как он прошел. Наверное, задремал. Смотрю на часы: уже поздно, но теперь спать совсем не хочется, и я решаю собрать некоторые вещи для звереныша. Подхожу к шкафу и распахиваю настежь дверцы. Так, так. Где-то внизу у меня были, кажется, теплые старые вещи: собственно синий свитер с оленями на груди и носки (хвала святым, без оленей). Свитер я нахожу быстро: его не спутаешь ни с чем. Мои бывшие девушки почему-то считали своим долгом подарить мне нечто связанное своими руками. Хм. И всегда это выглядело странно. Вот и этот свитер: мало того, что он был, как минимум на размер больше того, что я ношу, так еще и после стирки растянулся. Если отвезти его мальчику и заставить надеть (я внимательно смотрю на вязаное чудо), то, наверное, он ему будет до колен. Да и рукава тоже слишком длинными окажутся, но так даже лучше: больше тепла. Я откладываю свитер и начинаю поиски носков. Я точно помню, что были и память меня не подводит. Эти носки у меня с незапамятных времен и я даже не помню, как они у меня оказались: сам бы я точно такие не купил. Крупная вязка, пушистые и красные. Я улыбаюсь, представляя звереныша в этом вязаном безобразии. Ему подойдет. В любом случае, он не в том положении, чтобы капризничать. Теперь нижнее белье. Я буквально перерываю ящик со своими плавками и майками. Выбираю то, что, как мне кажется, ему будет в пору. По крайней мере, мало это точно не окажется. Складываю вещи в большую спортивную сумку и иду к своему письменному столу. Да, точно: в нижнем ящике нашлась карманная электронная игрушка. Даже батарейки вроде бы не сели. К игрушке я беру пару книг: когда-то, примерно в таком возрасте как звереныш, я зачитывался этим. Пакую все это в сумку. Так, что еще? Пожалуй, что все. Зубную щетку, пасту, полотенце, теплое покрывало – я куплю, когда поеду к нему. Как и туалетную бумагу… Господи, далась она мне! Я переставляю сумку в прихожую, и тут раздается звонок в дверь. Удивленно вскидываю брови: кто это так поздно? Звонок повторяется, потом с той стороны начинают лупить по двери рукой: - Эй! Впустит меня кто-нибудь? – раздается в ушах до боли знакомый голос. Я улыбаюсь: конечно, как я мог забыть? Улыбка становится шире, когда я открываю дверь, и в прихожую буквально вваливается рыжее шумное существо в ярко-синей куртке. Оно с порога обнимает меня за шею, повисает и начинает дико орать в ухо: - Как хорошо, что ты дома! Я так соскучился!!! Я ногой закрываю дверь и отцепляю от себя рыжего. Он скидывает со своего плеча довольно увесистый рюкзак и гордо сообщает: - А я к тебе! Ты рад? - Безумно, - отвечаю я без энтузиазма. Он надувается и прислоняется плечом к стене: - А я думал, что ты обрадуешься: давно не виделись. - Давно. - Ладно, - он ерошит свою и без того лохматую челку и этот знакомый жест отзывается у меня теплом в груди: хм, я все-таки по нему скучал, – На несколько дней хоть пустишь-то? - На два дня тебя устроит? – как только я это произношу, рыжий смеется и целует меня в губы, зарывается пальцами в мои волосы, тянет за них. Я отвечаю на его поцелуй. Такой же страстный, как и всегда. - Устроит, - шепчет он, когда отстраняется. Помогаю ему снять и повесить куртку: с него станется бросить ее прямо на пол. Проходим на кухню, и я ставлю чайник на плиту. - Чай будешь? - Буду, - рыжий удобно устраивается на стуле, - На улице настоящий мороз! Я мельком смотрю на градусник с той стороны оконного стекла: минус пятнадцать и снег уже небольшой горкой намело на подоконник. Сердце замирает: звереныш… Этот мальчишка волнует меня все больше. Но я не могу, пойми, не могу, приехать к тебе: я способен сейчас причинить тебе вред… Я обращаюсь к мальчику мысленно и прикрываю глаза: на душе неспокойно. На плечо ложится горячая ладонь, встряхивает меня: - Эй, ты чего? Заснул что ли? – глаза разного цвета - серый и голубой - внимательно изучают меня. - Нет, - через силу улыбаюсь, - задумался. Совсем не дело показывать, что меня что-то тревожит. Мы пьем чай, разговариваем: не виделись года два и тем для разговора предостаточно. Раньше мы были любовниками, а потом как-то тихо-мирно разошлись. Наверное, надоели друг другу. Сейчас он иногда заезжает ко мне, и мы весело проводим время. Рыжий никогда ни о чем не спрашивает: если я пускаю его, то, как бы, соглашаюсь на заведомо подразумевающийся секс. Он отставляет пустую чашку, некоторое время смотрит на меня из-под опущенных ресниц, потом улыбается и протягивает руку ладонью вверх: - Иди ко мне. Я молча встаю, огибаю стол и сажусь к нему на колени. Он обнимает меня руками за талию, прижимает к себе. Ловлю пальцами его подбородок и мы целуемся. …Я не очень помню, как мы оказались в постели и как прошли путь от кухни до комнаты. Хотя о последнем можно догадаться по одежде, устилающей паркет. Хмыкаю: раздеваться, по всей видимости, мы начали еще на кухне. Рыжий лежит рядом и чертит пальцем на моей груди какие-то замысловатые фигуры так, что мне щекотно. Я натягиваю повыше сползшее одеяло, и он поднимает голову, всматриваясь в мое лицо. Дую ему на челку, и моя рука на его плече сжимается. Другой рукой я нашариваю на прикроватной тумбе сигареты и зажигалку: курить хочется неимоверно. - А ты все такой же, - замечает он, опускаясь щекой мне на плечо, - все так же куришь после секса. - По-моему все курят после хорошего секса. Он весело смеется. - Да, ты шутишь! Хорошего?! Хорошего??? – я кошусь на него, не совсем понимая причину такой бурной реакции, - Тоже мне! Он фыркает и, отобрав у меня сигарету, затягивается. Хочу отвоевать ее обратно, но он поднимает руку так, что мне не достать. Ну, только если подняться, а мне жутко не хочется выбираться из ласкового тепла и рыжий это понимает: вон, как довольно улыбается. - Так что ты имеешь в виду: тебе не понравилось? - Ба! Ты стал говорить, как девушка-первокурсница! - Ты так считаешь? Ну, так пояснишь, все же, чем тебе не хорош секс со мной? - Всем. Вижу, что в его глазах пляшут веселые огоньки, и криво улыбаюсь: - Я знаю много мест, где тебе может быть щекотно. Рыжий заливисто смеется, затягивается и возвращает мне сигарету: - Ты жесток, друг мой и любовник! С тобой секс мне не хорош тем, что он не просто хорош - он потрясающ! После тебя мне на других вообще смотреть не хочется! - Иди в монастырь. - Ага, и мир потеряет такого классного парня, как я? - Ты сам себе противоречишь. - Возможно, - он ненадолго замолкает, - Я спрошу? - Спроси. - Кто он? - Он? – я немного напрягаюсь, но рыжий успокаивающе проводит пальцами по моей груди… черт! - Ты о чем? - Мы знакомы слишком давно, чтобы я знал: ты прекрасно понял мой вопрос. Но сделаем вид, что нет. Уточняю: фотография на стене. Тебя потянуло на детей? Он говорит шутливо, но я чувствую некую настороженность. Хочу что-нибудь придумать, но как назло в голову ничего не приходит. Рыжик снова смеется, на этот раз тихо, целует меня в скулу: - Будь осторожен. Ему ведь лет пятнадцать? – я молчу, а он вздыхает. В его разноцветных глазах мелькает тень сожаления, но после следующей фразы я все понимаю: - Зато сегодня и еще два дня ты со мной, а не с ним. Рука рыжего с моей груди перемещается на живот, потом еще ниже и я прерывисто вздыхаю. Он хитро улыбается: - Продолжим? – и ныряет с головой под одеяло. …Два дня пролетели как пятнадцать минут. Рыжий не давал мне расслабиться ни на минуту: секс сменялся походами по ресторанам, дискотекам, многочисленными заходами к его знакомым. События, новые места и ощущения, лица людей – все это сливалось в моей голове в одну сплошную сверкающую карусель. Рыжий притащил целую кучу дисков с разнообразной музыкой – я даже не подозревал, что он такое слушает - добрую половину из которых благополучно забыл у меня на музыкальном центре. Из чего я сделал логический вывод, что это чудо обязательно вернется. И все же, как только за ним закрылась дверь, я с облегчением вздохнул: темперамент рыжика сложно долго терпеть, по крайней мере, мне. Однако в его пребывании у меня дома были и плюсы: вспышки злости прекратились, даже если я вспоминал слова мальчика. Поэтому я занялся тем, что действительно важно: на часах было только пять вечера и мне хотелось поехать в свой дом сегодня. Двое суток прошло с тех пор, как я в последний раз видел звереныша, и в душе крепло непонятное чувство беспокойства: мне никак не удавалось от этого отвлечься, чем бы я себя не занимал… Я решил докупить все, что необходимо по дороге и заночевать вместе с мальчиком: у меня неплохая комнатка, надо только включить отопление и прогреть помещения. Уборная, умывальник… Мне, в принципе, больше ничего и не нужно. …Я еле дошел до дома, нагруженный тяжелыми пакетами, с трудом открыл дверь и свалил все вещи в комнате, где собирался переночевать. Первое, что я сделал, так это включил отопление: здание порядком остыло, а около входной двери я даже заметил серебристую полоску инея. Потом я набрал в ведро, купленное по пути, воды и опустил в него кипятильник: мальчику не мешало бы помыться после стольких дней. Я привезу сюда небольшую ванну, но сейчас он обойдется тем, что вымоется над туалетным сливом. Взяв сумку с теплыми вещами и прозрачный чемоданчик с шерстяным пледом, я подошел к двери. На какую-то долю секунды мне стало страшно. Даже не могу сказать, что именно меня испугало: было похоже на плохое предчувствие. Но я лишь мотнул головой: чего бояться? Решительно вставив ключ в замочную скважину, я открыл дверь. То, что я увидел, включив в комнате свет, повергло меня в шок: мальчик лежал, раскинувшись на кровати лицом вниз. Матрац был на полу, рядом с ним валялся кроссовок. Брюки звереныша между ног были мокрыми, одна штанина задралась, и я увидел, что металлический обруч стер кожу на его ноге до мяса. Такое было не возможно, если только мальчик не рвался с цепи. Отбросив сумку и чемодан, я подбежал к зверенышу. Обхватил его за плечи и перевернул лицом вверх. Да, так и застыл: лицо мальчика было совершенно белым, скулы заострились, а кожа казалась ледяной на ощупь. Волосы влажными перышками прилипли ко лбу, губы совершенно сухие, как обветрившиеся, покрыты кровавыми ранками, на подбородке следы рвоты. Боже… Он умер?! Эта мысль показалась мне настолько невероятной, что я даже растерялся. Я смотрел на него, и мне становилось жутко: что я наделал? Пока я развлекался он… но я же не хотел! Не хотел!!! И почему он весь мокрый: не только брюки, но даже кофта, волосы? Припав к его груди, я вслушался: сердце билось, но очень слабо, какими-то рваными скачками. Не соображая, что делаю, я стал стаскивать с мальчика влажную одежду. Главное он жив, все остальное можно исправить! Потерпи, звереныш, сейчас будет получше, сейчас… Под кофтой оказалась майка с длинным рукавом и, сняв ее, я увидел, насколько он был худ. Комок встал у меня в горле. Да, что ж это такое? Я никогда ни о ком не переживал, не испытывал мук совести, а тут какой-то ребенок заставляет меня!.. Хотя быть может именно поэтому? Потом подумаю об этом, потом… сейчас нужно его раздеть: снять эти мокрые, отвратительные тряпки! Потянувшись к резинке брюк, я вдруг увидел большой синяк у мальчика на вене. Я осторожно провел по черному пятнышку подушечками пальцев. Это от моего укола? Еще тогда, когда я только привез его сюда?! Мне стало трудно дышать. Я… как я мог?! Стиснув зубы, пытаясь не зацикливаться на своих мыслях, я потащил брюки вниз, вместе с ними снимая и плавки. До конца снять все это я не смог: мешала цепь, поэтому, вытащив из кармана куртки ключи, я торопливо стал искать нужный. Как назло ключи попадались не те, связка все время выскальзывала из моих рук, и мне хотелось запустить ею в стену напротив. Я не могу быть виноватым! Но я… виноват перед ним! Наконец, ключ нашелся, и цепь отлетела в сторону, вместе с остатками одежды звереныша. Я, подхватив мальчика на руки, выбежал из комнаты в теплые помещения: надо его согреть! Но тут же я остановился, ощущая резкий запах, исходящий от тела звереныша. Нет, сначала помыть… Я вернулся и положил мальчика на решетку кровати. Торопливо прошел в свою комнату: вода в ведре уже давно вскипела, порядком поубавившись. Обмотав какой-то тряпкой ручку, я оттащил ведро к зверенышу. Потом принес холодной воды, чтобы разбавить кипяток. Мои пальцы коснулись воды, проверяя температуру: я не мог позволить себе причинить еще больший вред существу, лежащему передо мной. Хотя сама мысль о том, что это тело выгнется под моими руками, пусть даже и от боли, губы приоткроются, превращая слабые вздохи в стон, заставляла мою кровь течь быстрее: она, словно живое существо, прокладывала путь внутри меня по венам, царапая их стенки острыми когтями, извиваясь и обжигая своим дыханием. Нет! Я не могу так думать! Мне пришлось до крови закусить губу, чтобы картинка, возникшая перед глазами, исчезла. Потерпи, щенок… щеночек… я сейчас... Поливая мальчика из кружки, я бережно смывал липкий холодный пот и грязь. Мои ладони касались кожи, разминали мышцы, ощупывали: сейчас его жалкий вид совсем не раздражал меня, ведь я заботился о нем, пытался принести хоть какое-то облегчение и это странно возбуждало. Это тело заставляло меня быть жадным: мне хотелось обладать - полностью и безоговорочно каждой клеточкой, каждым кусочком мяса, каждой косточкой. Я тихонько зарычал. В брюках давно уже было так тесно, что это вызывало довольно ощутимый дискомфорт. Проще говоря, мне было больно от своего желания. Я еще сильнее закусил губу. Черт!.. Этого еще не хватало! Возбуждение вызывала даже не нагота, а то, что без меня этот маленький, такой беспомощный человек не выживет. Он полностью зависит сейчас от меня, и если я захочу, то… Я отвлекся от отмывания грязи с тела мальчика и провел ногтем по чуть вздрагивающей жилке на его шее. Жизнь так хрупка – разве это не удивительно? Вымыв, я перетащил звереныша в свою комнату. Уложил на кровать, насухо вытер полотенцем. Мальчик все это время не шевелился, и я снова припал к его груди: сердечко бешено колотилось, словно стараясь выпрыгнуть из груди. Спрятаться от меня. Я погладил щенка по голове, хотя лучше бы не делал этого: прикосновения и так действовали как афродизиак, выбрасывая меня практически за грань терпения. Надо было чем-нибудь растереть мальчика - холод никак не хотел отпускать его тело, заставляя меня, время от времени, проверять: жив звереныш или нет. Кажется, я привозил сюда какое-то спиртное… Да, точно, вот бутылка абрикосового ликера. Конечно, водкой или спиртом было бы лучше, но чего нет, того нет. Скоро воздух в комнате заполнился запахом абрикосов, и кожа мальчика из синюшно-белой постепенно превратилась в розовую. Я растирал его с каким-то остервенением, пока под руками не возникало чувство жара. И если бы только под руками… После я надел на звереныша чистую майку, плавки, тот самый свитер, что привез (он действительно доставал мальчику до колен). Посмотрев на его поврежденную ногу, я склонился к ране и провел по ней языком: просто не смог удержаться. Во рту сразу появился металлический привкус крови. Я, совершенно не думая, что делаю, снова приник к ране, на этот раз губами, целуя, облизывая, посасывая, задевая зубами изувеченную плоть, прижимаясь щекой к стопе мальчика. Дыхание стало срываться, а голова кружиться так, что я на несколько секунд был вынужден закрыть глаза. Надо было взять себя в руки. С трудом отстранившись, и, заставляя себя не смотреть на кровь, выступившую после моих поцелуев, я перевязал ногу звереныша. Натянув на него носки, я закутал мальчика в одеяло так, чтобы оно закрывало даже голову, оставив открытым только лицо. Сверху лег и привезенный мною плед. - Все будет хорошо, звереныш, все будет хорошо. Немного подумав, я взял бутылку ликера, благо там еще что-то осталось и, разжав пальцами челюсти мальчика, залил ему это в рот. Мне казалось, что прошла вечность, но часы показывали всего два после полуночи. Я сидел на кровати рядом со зверенышем, обхватив голову дрожащими руками. Возбуждение давало о себе знать жаром в паху и мне хотелось застонать, сделать что-нибудь, лишь бы это прошло. Когда я уже не мог сопротивляться душным волнам желания, которые накатывали на меня, заставляя ерзать на месте, сжимать сильнее сведенные ноги, мальчик слабо пошевелился. Я развернулся и поправил одеяло под его подбородком. Звереныш медленно приоткрыл глаза, совсем немножко: они сильно слезились, наверное, от света. Было видно, что он не осознает, где он и что с ним такое. Но вот его тусклый взгляд остановился на моем лице. Некоторое время мальчик не сводил с меня глаз, а потом дернулся и захрипел. Узнал... Я ласково погладил его по щеке. - Все хорошо. Все прошло. Ты не один. Не знаю, слышал ли меня щенок, но он стал выбираться из-под одеял, стоило мне только пошевелиться. Его тело выгибалось, он попытался закричать, отталкивая меня руками. Я схватил его за плечи и встряхнул, чтобы он хоть немного пришел в себя. Это не помогло. Тогда я сделал первое, что пришло мне в голову: лег рядом с ним и изо всех сил прижал к себе. Мое возбуждение достигло пика, сил сдерживаться не оставалось, и стоило мальчику, извиваясь, задеть мой пах своим бедром, я кончил. Вздох облегчения вырвался сам собой. Звереныш брыкался, что-то бессвязно шептал, его голова металась по подушке. А я… я, как какая-то наседка, ласковым голосом нес успокаивающую чушь, набор ничего не значащих фраз и прижимал, прижимал, прижимал его к себе. И он затих, выбившись из сил. Я гладил его по голове, целовал в мокрый лоб, глаза, щеки и вдруг, он подался ко мне и разрыдался. Его тело била крупная дрожь, руки, спрятанные в длинных рукавах свитера, выбрались из-под одеял и вцепились в мою одежду. - Не уходи, не уходи… - повторял он как в бреду, - темно… холодно… не уходи… не уходи!!! Мальчик уткнулся лицом мне в плечо: заснул, а, может, и потерял сознание, я не знаю, только примерно полчаса он не шевелился. Его руки расслабились и отпустили меня, но когда я попытался встать, он раскрыл глаза и снова вцепился в мою одежду, не давая подняться. Карие глаза с безумным страхом смотрели на меня, но это был страх не передо мной: он боялся, что я исчезну, и он останется один, снова один, в холоде и черноте. И я не стал вставать. На этот раз он не заснул: я видел, что он просто лежит с открытыми глазами и смотрит прямо перед собой. - Пить хочешь? – почему-то шепотом спросил я. - Пить… - тут же слабо откликнулся он, - пить. Я так и не понял: испытывал ли он жажду или просто повторял за мной произнесенное слово, но напоить его было надо – мне казалось это правильным. - Мне нужно встать, чтобы принести тебе воды. - Нет!!! – он судорожно вздрогнул, - Не уходи!!! - Я ненадолго, только возьму воду и вернусь обратно. - Нет! – в голосе сквозило отчаяние, по щекам опять потекли слезы. Я смотрел на звереныша и думал, как для него прошли эти два дня? Мое время пролетело быстро в обществе рыжего и развлечениях, но что чувствовал этот мальчик, оставаясь здесь? Два дня в полной темноте, холоде… Он всего лишь ребенок. Я смотрел на него сейчас и отчетливо это понимал. Даже если он молчал, не устраивал истерики в первый мой приход сюда - что для него значило сохранять эту относительную невозмутимость? Что значило остаться одному? Карие глаза закрылись, и он приложил к ним руку. Просто приложил, пытаясь справиться с паникой. Голос звучал тихо и хрипло: - Пожалуйста… Я не слишком осторожно выбрался из кровати, задев мальчика коленом. Он так и лежал, прикрыв рукой лицо. Вздохнув, я вышел за пакетом с едой, который остался в спортивной сумке. Там, кроме всего прочего, были горячий чай и бульон в термосах. Вернувшись в комнату, я только охнул: звереныш выпутался из одеял и кое-как встал с кровати. Теперь он стоял передо мной в длинном растянутом свитере, с голыми ногами и в красных носках. Его ощутимо шатало от слабости, и мне показалось, что мальчик сейчас упадет. Шагнув вперед, я протянул к зверенышу руки. Он тяжело оперся о них. - Не бросай меня. - Не брошу, - я удивился, когда мальчик обхватил меня своими худыми руками и уткнулся лицом в грудь. Я погладил его по голове, и он тихо всхлипнул. - Давай присядем. Вот так. Завернись в одеяло, так будет теплее, - боже, откуда во мне такие запасы заботливости? Когда это я поступал правильно по отношению к своим жертвам? Что же ты делаешь, звереныш, чтобы я был таким? Я слегка нахмурился от этой мысли: просто я не хочу потерять то, что мне досталось. Я хочу, чтобы он выжил: не будь я сейчас заботливым и ласковым, пацан впадет в истерику. Я же вижу, что он еле сдерживается. Хм, это делает ему некоторую честь: мальчик на грани обморока, еле сидит, но находит в себе силы быть мужественным. Я налил горячего чаю в крышку от термоса и, придерживая звереныша, стал поить его, следя, чтобы он не глотал слишком жадно и не обжегся. Вот так, потихоньку… Но мальчик все равно обжег себе губы и рот, хотя это было совсем не важно, по сравнению с тем, что он пьет. Напившись сладкого чая, мальчик стал клевать носом. Я хотел бы еще покормить его, но звереныш стал заваливаться на бок. Я еле успел подхватить внезапно отяжелевшее тело: он заснул. Так, хорошо: пусть поспит, а я тем временем приведу в порядок его комнату. Пройдя в холодное помещение, я огляделся и стал собирать разбросанную по полу одежду: отнесу потом в прачечную. Благо она находится в подвале моего городского дома, и выстирать все это не составит труда. Закончив с одеждой, я стал оттирать грязь с пола, подумав, что тряпку после этого придется выбросить. Даже не помню, когда в последний раз сам мыл полы. Ха, до чего же я докатился, если сам делаю это! Что еще? Я огляделся. Хм. Он ел курицу, значит, должны были остаться кости, но или я ослеп, или костей тут нет. Он что их съел?! Господи… А пакет сока: он же не мог съесть упаковку? Изрядно повозившись с поисками, я нашел ее и понял, что был недалек от истины: она была разорвана и с одного края сильно пожевана. Прислонившись к стене, я провел рукой по лицу и покачал головой. Если бы мне кто рассказал, то ни за что не поверил: есть упаковку от сока! Хотя, интересно, что бы стал делать я, оказавшись в такой ситуации? Тут я громко фыркнул: ну, загнул, дружочек, ты к кому себя приравниваешь - к жертве?! Захотелось расхохотаться. Черт! У меня сейчас у самого истерика будет от всей этой мерзости, которая произошла… из-за меня. И эти беседы с самим собой… Кошмар! Осталось только отвезти звереныша домой, а самому явиться в милицию с покаянием и описанием всего. Нет уж! Буду считать это воспитательными мерами, а не трагедией: слушаться зато потом будет лучше. Вон сейчас как льнет ко мне: не уходи, не бросай. Все правильно. Я не хотел, но все правильно, как и должно быть, так что хватит здесь сопли распускать! Я принес и разложил на столе привезенные для мальчика вещи: игрушку, книги, зубную пасту и щетку, белье. Туалетную бумагу - целый блок - пристроил около кровати: пусть сам распаковывает. Поднял матрац с пола. Надо бы вынести его в теплые помещения и просушить на отопительных трубах. Я так и сделал. К тому времени, когда я соберусь уехать, он будет в прекрасном состоянии, немного грязный, но это ничего: все равно звереныш сейчас будет в верхней одежде. Стоп. Верхняя одежда: я снял с него брюки, но ничего подобного взамен не привез. Придется стирать, иначе он рискует отморозить себе все, вставая с постели. Надеяться на то, что он будет лежать в кровати под одеялами, по меньшей мере, глупо. Я глубоко вздохнул. Так. Я же сказал, что разговор окончен! Так было надо (интересно, сколько раз мне надо повторить это себе, чтобы поверить?) Это всего лишь мелкие неудобства. Зато потом… он мне искупит все с лихвой: я представил мальчика, стоящего передо мной на коленях. Он дотрагивается до моих ног, нагибается, чтобы разуть меня, касается губами пальцев… После этих мыслей, стирка уже не показалась мне такой ужасной. Я нагнулся за кроссовками и до моего слуха донесся сначала громкий стон, а потом крик. Я метнулся в свою комнату. Мальчик корчился на кровати, чуть ли не разрывая простыни, сбросив с себя все одеяла. Свитер задрался так, что стала видна моя майка, которую я пододел под него. Казалось, что звереныш потерял ориентацию: бился головой о подушки, словно стараясь найти выход, пробиться, а оказавшись около стены, ударил по ней ладошками, заскреб ногтями. Крики перешли в нечто, что я бы назвал визгом. Да, он визжал. И так, что уши закладывало. Может, он тронулся умом? Отложив кроссовки, я присел на кровать. Он даже не заметил моего присутствия. Не люблю истерик. Уже знаю, что слова и уговоры, как правило, не помогают, а в чувства приводят более радикальные действия. Не хотелось мне этого делать, но… Обхватив мальчика за плечи, я рванул его на себя: лицо звереныша было перекошено, из краешка рта стекала струйкой слюна, а выражение глаз стало таким, что я поспешил отвести свой взгляд. Моя рука тяжело опустилась на его щеку. Голова от удара дернулась и мальчик зажмурился. Вторая пощечина обожгла другую щеку, оставив быстро краснеющий след. Звереныш резко замолчал, дыхание было прерывистым и глубоким, таким, что казалось, будто он постоянно пытается вздохнуть. Наконец, мальчик открыл глаза и взглянул на меня. Я все так же держал его за плечи. - Пришел в себя? Он кивнул, потом судорожно выдохнул: - Я… думал, что ты ушел. Я не смогу… еще раз… пожалуйста! - Я пока что никуда не собираюсь. Успокойся. - Но потом? - Потом да, - я не стал уточнять когда. Звереныш замотал головой: - Нет, нет, нет! Возьми меня с собой! Я же ничего не сделал тебе плохого! Да? Прищурившись, я внимательно посмотрел на мальчика: - Мне казалось, что ты меня ненавидишь. С чего такие перемены? Одиночество так тебя напугало? - Не понимаю… - Ты все прекрасно понимаешь! Щенок уставился на меня странным взглядом, и я вдруг осознал, что он и правда меня не понимает: - Ты хотел, чтобы я тебя отпустил. - Отпустил? – в голосе сквозила растерянность. - Да. А сейчас просишь не уходить. Ты больше не хочешь вернуться в свой дом? Глаза звереныша расширились: - Дом? Я… я не знаю. А где это? - Что? – я тупо посмотрел на него: он придуривается что ли? - Мой дом. Я… - тут он жалобно посмотрел на меня, - я не помню… Щенка опять стало трясти. Я прижал его к себе, и он обхватил меня руками: - Я не помню, - повторил он в мой свитер. Теперь настала моя очередь удивляться. Как это не помнит? - А что ты помнишь? – осторожно спросил я. Он покачал головой: - Немного... Не знаю.... Эта ужасная комната и темнота, - он содрогнулся, и я погладил его по спине, - холодно. Мне так хотелось кушать. И… еще мне казалось, что рядом кто-то есть, в темноте: он смотрел на меня. Я просил его, чтобы он ушел, а он сидел и смотрел! Такой огромный и черный. Он смеялся и не уходил. Я боялся, что засну, а он подкрадется ко мне и задушит! Мне хотелось убежать, но что-то держало меня, а я так хотел… Звереныш надолго замолчал. Господи, он сошел с ума. И насколько все плохо? Я потянулся за термосом с бульоном. Руки, обнимающие меня, сомкнулись крепче. Да, что ж такое то?! - Выпей, - я протянул ему налитый в крышку бульон, но мальчик чуть не разлил его и я, со вздохом, стал поить звереныша сам. Он покорно глотал янтарную теплую жидкость, не отпуская меня. Не то, чтобы это раздражало, но было немного… неожиданно. Хм, иногда, видимо, сумасшествие не такое уж и страшное. - Что ты еще помнишь, до страшной комнаты? – я уложил его на кровать, накинул поверх одеяла плед, но мальчик не успокоился, пока я не просунул руку под одеяла и не сжал его ладошку. - Тебя. Я помню твое лицо. - И все? А свой дом, родных? Он мотнул головой и прикрыл глаза: - Я так устал, - тихо прошептал звереныш, вздыхая. - Отдыхай. Он с трудом приоткрыл слипающиеся глаза: - Ты не оставишь меня тут одного? - Нет. Спи. Глаза мальчика закрылись и он заснул. …На следующие несколько дней мне пришлось остаться в доме. Погода на улице окончательно испортилась: все время шел снег, дороги заметало, температура падала. Я протапливал помещения, стараясь, чтобы было как можно теплее. Еды хватило всего на сутки, и я был вынужден посетить ближайший продуктовый магазин. Вот уж не представлял, сколько мороки может возникнуть с приготовлением даже самых простых блюд без необходимой техники. Впрочем, нет такой задачи, с которой бы я не справился. И я горжусь этим. Что касается мальчишки, то удивление по поводу его потери памяти, сменилось у меня удовлетворением. Да, я был рад этому. Все, что я раньше ожидал от его содержания тут, так это всевозможных неприятностей. По крайней мере, в первое время, но его испуг после дней, проведенных в одиночестве, был настолько велик, что мальчик слушался меня беспрекословно. Я не требовал от него ничего сложного, только вести себя хорошо. Что он и делал. Проблемы возникали только, когда я покидал его. Тут звереныш цеплялся за рукава моей одежды, начинал дрожать так, что приходилось укладывать его в постель и делать успокоительный укол. Щенок становился восхитительно слабым в такие минуты: он не мог мне помешать уйти, не в силах даже сдвинуться с места, в глазах застывало отчаяние, сменяющееся облегчением, при моем появлении. Он меня ждал. Меня беспокоило только одно: звереныш с потерей памяти стал совершенно беспомощным. Словно маленький ребенок он не мог сам донести ложку до рта, одеться, помыться или обслужить себя. Все валилось из его изящных рук, движения были неловкими и скованными. Он походил на бабочку, запутавшуюся в липкой паутине. Впрочем, так оно и было. И я все чаще задумывался над тем, как оставлю его здесь одного. Можно, конечно, наплевать на все: если щенок захочет выжить, то ему придется заботиться о себе, но… что если он окончательно тронется умом? Нет, мне это совершенно не подходило. Сегодня я хотел заставить его помыться: ночью он так пропотел, что стал пахнуть просто отвратительно. Я, буквально, за руку затащил мальчика в комнату, где он сидел на цепи. Щенок молчаливо упирался, как мог: ногами, руками, утыкаясь в дверные выступы, хватаясь за предметы скудной мебели. Пришлось несколько раз не сильно его ударить, чтобы стал сговорчивее. Оказавшись в комнате, звереныш развернулся ко мне лицом: - Ты… что ты хочешь сделать? – спросил он сдавленно. Я подавил желание отвернуться: он сдерживался, чтобы не заорать, стискивая изо всех сил пальцами ткань свитера на груди - эта комната внушала ему ужас. - Разденься и встань над отверстием туалета. - Зачем? - Чтобы вымыться. - Я не хочу! – голос щенка прозвучал как-то визгливо и я поморщился. - Делай, что я тебе говорю, если не хочешь, чтобы я сам это сделал, - я вложил в интонацию немного угрожающих ноток. Звереныш не шелохнулся, только в глазах появилось упрямство. Началось… - Я сейчас выйду за теплой водой. К моему приходу, ты должен сделать то, что я сказал. Я развернулся и вышел. Надеюсь, у него хватит ума не спорить со мной: настроение и так ни к черту. Взяв ведро с приготовленной водой, я вернулся в комнату. Звереныш стоял там же, где я его оставил. Одетый. Я нахмурился: видимо, не все так хорошо, как мне думалось. Что ж, он сам этого хотел. Опустив ведро, я сделал шаг к мальчику. Он шарахнулся от меня, однако, я успел поймать его за руку, заломив ее за спину так, что звереныш прогнулся от боли. - Раздевайся, - мой голос звучал спокойно. - Нет! - Мне не хочется с тобой препираться. - Я не буду раздеваться! Хорошо. Я отпихнул мальчика к стене так, что он впечатался в нее боком, но тут же развернулся, загнанно смотря мне в глаза. Боишься? Правильно. Я сильнее. И я всегда прав. После недолгой борьбы (в результате которой, я получил несколько царапин: ну и когти у него!), одежда звереныша оказалась на кровати. Он вжался в стену, пытаясь прикрыться, и на щеках появился румянец: - Зачем ты это делаешь? – взгляд карих глаз из-под растрепанной челки был способен прожечь во мне дыру. - Встань над туалетом. - Отвернись, - совсем тихо. - Почему это? – я улыбнулся: святая наивность. - Я… не хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я встал, демонстративно сложив руки на груди: - Мне незачем отворачиваться. Ступай. Или я помогу. Он вскинул голову и внимательно посмотрел мне в глаза, взвешивая мою угрозу. Потом вздохнул и сделал то, что я хотел. Дурачок, тебе надо научиться меня не стесняться: у тебя нет такой привилегии. Я подставил к нему ведро: - Мойся. Вот мочалка, мыло, шампунь. Полотенце я принесу. - Воду… руками зачерпывать? Пришлось принести кружку. С первых минут стало ясно, что у него ничего не выйдет. Детский сад! Мыло сразу оказалось на полу, и мальчик попытался его поднять, потом поскользнулся, чуть не упав при этом. Затем, немного подумав, он присел на корточки: не иначе для того, чтобы я поменьше видел. Ха. Вода лилась куда угодно, только не на звереныша, образовывая на полу моря и океаны. Когда он пролил половину пузырька с шампунем, я понял, что без помощи он будет тут возиться до второго пришествия. Не обращая внимания на слабые протесты и руки, пытающиеся меня оттолкнуть, я вылил ему кружку воды на голову, добавил шампунь и принялся за дело. Теперь щенок сидел молча, сложив руки на коленках и опустив голову. После волос я занялся ушами, лицом. Все было конечно прекрасно, но вымыть сидящего человека полностью просто нереально. - Вставай. - Нет. - Опять? - Я сам помоюсь. - Да, ты давно бы это уже сделал! Тут не так тепло, а ты выделываешься! Короче так: если ты не встаешь сейчас же, я запираю тебя тут в таком вот виде и уезжаю. - Ты этого не сделаешь, - он стал дрожать. - Посмотришь. Звереныш медленно поднялся. - Руки. - Я сам… - Руки. Мальчик закусил губу и, разведя руки, положил их себе на бедра, вытянув по швам. Ну, не дать не взять стойкий оловянный солдатик. Зато теперь я, кажется, понимаю, как от него добиться результата: через его страхи. Зачем бить или уродовать, если человек боится таких простых вещей, как быть запертым в темноте? Звереныш стоял и смотрел прямо перед собой. Даже, кажется, не мигая. Готов биться об заклад, что он бы сейчас с удовольствием провалился сквозь землю. Когда я провел мочалкой по его руке, то кулаки мальчика сжались. Я удивленно посмотрел на него: что это? По мере того, как я мыл его, лицо звереныша бледнело, а взгляд становился каким-то… ну, стеклянным что ли, не знаю, как выразиться точнее. Стоило мне коснуться его живота, провести мыльной губкой вниз до мягких волосков в паху, как мальчик с неожиданной силой оттолкнул мою руку и тут же двумя руками ударил мне в плечо. От неожиданности я чуть не упал, поскользнувшись на мокром полу. А он тем временем, проскочив мимо меня, выбежал из комнаты. Черт! Он совсем рехнулся! Голый?! Я бросился за ним. В груди отчего-то напряженно заныло, и кровь знакомо начала жечь вены, заставляя чувствовать это с каждым новым толчком сердца, прокачивающим ее через себя. Господи, нет, я не хочу… В длинном тоннеле коридора, в самом его конце, маячила светлая фигурка мальчика. Он охренел?! На улице же мороз! И… только что умолял меня остаться с ним! Врал? Врал, что ни черта не помнит?! Ну, щенок, ты зря это. Мои губы тронула злая улыбка. Пусть валит на улицу, пусть… не хотел мыться по-хорошему? Я устрою ему баню. С бега я перешел на медленный шаг. Никуда ты от меня не денешься: здесь никого нет. Только ты и я. Мне стало жарко, и я почувствовал, как по спине стекает капелька пота. С улицы донесся крик мальчишки: - Помогите! Помогите!!! Кто-нибудь! Я вышел наружу. Шел снег, дул довольно сильный ветер и было, наверное, холодно, но я не заметил. Прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, я с интересом наблюдал за щенком. Он отбежал от дома не так далеко и голосил, как поросенок, которого режут. Ну, покричи. Только когда надоест, не думай, что я прощу тебе эту выходку. Я не настолько великодушен. Мои щеки горели, в волосах путались снежинки. Чтоб хоть немного освежиться, я подставил разгоряченное лицо под пронизывающий ветер. Как хорошо... Странно, мне же должно быть холодно. Почему я ничего не чувствую? На губах появилась усмешка: кажется, я знаю ответ. Звереныш перестал орать. Может, ему и было так же жарко как мне, но только он, похоже, осознал свою ошибку: худые руки прошлись по мокрым волосам, которые слиплись сосульками, а затем обхватили плечи. Мальчик сделал несколько шагов по направлению к дому, и я рассмеялся: глаза в пол лица, как в японских мультиках. Как там это забавное слово? Какая-то из моих девушек так любила его произносить. Касай, камай… а! вспомнил! Кавай. Да, точно. Я оборвал смех. Сученыш… - Что, никто не откликается? – это мой голос? Такой хриплый... Щенок неуверенно мотнул головой. Мне кажется или его губы начали синеть, а зубы выбивать дрожь? Вряд ли. И только попробуй мне подхватить воспаление легких: ты пожалеешь, маленькая сука. Тварь. Его ноги по щиколотку были в снегу, и мальчик начал слегка пританцовывать. Что нагота уже не беспокоит? - Мне холодно, - запинающимся голосом произнес звереныш. - Да, что ты? Разве? Мне кажется, что тут довольно тепло. - Я замерзну… - А ты не этого хотел? - Я… - Ты хотел сбежать, - жестко произнес я и стал спускаться с крыльца. Парнишка стоял как завороженный, как кролик перед удавом, не двигаясь и почти не моргая. Какая покорность. Да, мне плевать на нее теперь! Сука! Все эти дни я был такой спокойный, мне было так хорошо. И надо было все испортить! Ты заплатишь. Стало еще жарче и я сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь. - Я больше не буду. - Конечно, не будешь. - Мне холодно, - он уже так стучал зубами, что я с трудом понимал, что именно он мне пытается сказать. Ничего. Первый удар пришелся в живот. Мальчик согнулся. Второй – по почкам. Он рухнул в снег и тоненько заскулил. Дальше я несколько раз с наслаждением пнул его ногой. А он, оказывается, здорово умеет стонать. Ну же, мой сладкий, это только начало. Я присел около щенка, приподнял его голову за волосы. Это тает снег на щеках или он плачет? - Согрелся? Отвечай! Как же, ответил, называется: мальчишка разревелся. Я ткнул его лицом в снег, потом еще раз и еще, оставляя на снегу красные отпечатки. Перевернув его на спину, прижал коленом к земле и стал растирать снегом. Звереныш извивался подо мной и выл. За что получил еще пару ударов: я уже не выбирал куда бить, испытывая поистине огромное наслаждение от того, как мой кулак врезается в это тело. Черт! Не надо так сильно: кажется, завтра у него будут порядочные синяки. - Я могу продолжать? – мальчик не ответил. А может быть, просто не смог: не слишком поговоришь, когда лежишь с разбитым носом, практически утыкаясь им в снег. Я поднял колено, повертел звереныша, «купая», а когда мне показалось, что достаточно я встал. Мальчик лежал около меня, как сломанная кукла: руки и ноги раскинуты в стороны, глаза закрыты, лицо в кровавых разводах. В моих глазах слегка потемнело. - Поднимайся, нечего разлеживаться, спящая красавица, - никакой реакции, пришлось пнуть ногой, – Долго ждать? - Я не могу, - глаза открылись, но шепот был настолько тих, что я несколько раз переспрашивал, пока не понял смысла его слов. Для мальчишки, наверное, это выглядело пыткой. Нет, сученыш, ты не знаешь, что такое пытка: пыткой будет, если я буду срезать с тебя полоски кожи, натирая солью мясо. Или если я избавлю тебя от твоих ногтей, или переломаю руки, косточку за косточкой… не сразу, постепенно… если волью в тебя кипяток, как думаешь - тебе понравится? Или… Стон. Я вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей. Да, правда, сам он не поднимется. Меньше надо было его ногами лупить. Впрочем, сам виноват. Я рывком поднял его со снега. Мальчик был совсем холодным, волосы окончательно заледенели. Еще бы – он же мокрый выбежал. Будет знать в следующий раз, хотя… кто сказал, что этот следующий раз произойдет? Внеся звереныша в дом, я с силой впечатал его в стену, схватив за шею. Как рыба он открывал беззвучно рот, пытаясь вдохнуть. Я сильнее сжал пальцы. Его глаза, почти черные от расширившихся зрачков, уставились на меня. - Не нравится? – второй рукой я закрыл входную дверь на ключ, – Мне тоже не понравилось, когда ты попытался сбежать, маленькая сволочь. Он издал слабый звук, и я ослабил хватку. Мальчик жадно вдыхал воздух, у краешка ноздрей капельками застыла кровь. Всего пара вздохов и я снова сжал пальцы на его шее, наклонился к самому уху: - Я не люблю, когда мне врут, мальчик. Ты мне соврал. Ты ведь ничего не забыл, верно? Звереныш вцепился в мою руку своими окоченевшими, не слушающимися пальцами. Я разжал ладонь, и он сполз на пол, хватаясь за горло. Развернувшись, я пошел в комнату, где были все мои вещи: - Когда очухаешься, - произнес я не оборачиваясь, - будь добр пойти в свою комнату и все там убрать. Я проверю. Если ты этого не сделаешь, ты пожалеешь. И не смей оттуда выходить, пока я не разрешу. Минут через пятнадцать-двадцать, я увидел как мальчик, держась рукой за бок, проковылял в комнату. Некоторое время было тихо, а потом послышался плеск воды и какие-то шорохи. Это продолжалось довольно долго: видимо, ему было тяжело убирать после того, как я его избил. Но звереныш боялся и делал все молча. Делал! Я вскипятил чай: мальчику нужно выпить что-то горячее. Прибью, если заболеет. Послышался скрип кровати: наверное, он все сделал и сидит меня ждет. Когда я зашел в его комнату, то так и было: звереныш сидел на кровати, прижав руки к животу и чуть склонившись. Неужели я так сильно ударил? Комната была прибрана: не тщательно, но сойдет. Щенок поднял голову, его сотрясала мелкая дрожь: надеть лежащий рядом свитер, он не решился, и вся кожа мальчика теперь была покрыта зябкими пупырышками. На шее уже проступили красные отметины от моих пальцев, на плече ссадины, нос немного припух. - Встань. Мальчик встал. - Опусти руки, - он опустил их без лишних разговоров: м-да, на животе уже было довольно внушительных размеров пятно. Я нахмурился. Звереныш, посчитав, что я недоволен им, зажмурился, словно ожидая удара. Мне стало искренне смешно: - Я не буду тебя бить. Сегодня, - он открыл глаза и посмотрел на меня, - ты можешь надеть чистое нижнее белье, оно вон там и свитер с носками. Я жду тебя у себя. В своей комнате я налил кипяток в большую кружку, положил пакетик с чаем. Послышался шорох: мне не надо было оборачиваться, чтобы понять - мальчик стоит за моей спиной. - Бери чай и полезай в постель. Ни единого слова против, четкое выполнение сказанного. Чашка, конечно же, чуть не выпала из его рук. Я отобрал ее: ведь разольет, а кровать одна, между прочим! Подождал, пока он залезет под одеяло, накрыл сверху пледом, и вручил кружку. - Пей. До дна. Мальчик припал губами к кружке. Что-то мне не понравилось, когда он сделал первый глоток: - В чем дело? Звереныш замер, уставившись на чай. - Мне повторить вопрос? - М… мне, - у него был хриплый голос, и он прокашлялся, - мне больно глотать. - Почему? Он поднял на меня глаза, словно пытаясь понять: издеваюсь я над ним или говорю серьезно? - Ты меня душил. Мне теперь больно глотать. Я только кивнул. Ответить было совершенно нечего. Да и незачем. Разувшись, я забрался на кровать, поближе к стене. Звереныш слегка вздрогнул, когда я задел его локтем. Ну, что еще? Пришлось оглянуться на него через плечо. Раскрасневшийся от горячего чая, он смотрел мне прямо в глаза. Последовавшего за этим вопроса, я не ожидал: - Ты знаешь, как меня зовут? – карие глаза слегка прищурились. Что ты хочешь? Зачем мне твое имя? Ты - пленник, живая кукла, ничто… зачем мне твое имя? – Ты ни разу не назвал меня по имени. Перевернувшись на спину, я нахмурился: - Твоя амнезия внезапно пропала? Тонкие пальцы сильнее сжали белую кружку: - Нет. - Но имя ты помнишь. - Да. - Возле стола стоит сумка, видишь? – он удивленно оглянулся. - Вижу. - Расстегни молнию, - звереныш свесился с кровати, смешно подняв кружку вверх, послышался звук расстегивающейся молнии, - сверху лежит плеер. Дай мне его. Мальчик выпрямился и протянул мне маленький тоненький плеер. Демонстративно аккуратно я распутал наушники, вставил себе в уши и, перед тем, как включить музыку, тихо ответил: - Я тебе не верю. Мне все равно, как тебя зовут, - тишина после моих слов растворилась в гитарных проигрышах: « Расставляя по местам приготовленные души, я расписан по часам, и во мне мое оружье. Мертвых слов железный лес и бессмысленно сраженье, мы не знаем пораженья. Нам нужен мир и желательно весь…» Я снова отвернулся к стене. Некоторое время мне удавалось наслаждаться музыкой и текстами песен, но недолго. На плечо легла теплая ладошка. Он играет со мной?! Одно движение и наушники падают на простынь: - Что еще? Ладонь быстро исчезает. Сопение, потом звук поставленной на пол кружки. Я терпеливо жду. Ох, мальчик, ты мне не равный, не надо со мной так. - Меня зовут Антон. Я вздрагиваю, словно меня ударили: - Что ты сказал? – я не могу поверить. Он не пытается меня больше избегать, не собирается молчать, вместо этого он сообщает мне свое имя. Звереныш отдает себе отчет кто я и кто он? - У меня есть имя – Антон. - Мне неинтересно. - А как зовут тебя? – он, что не понимает? Не слышит? Моя ладонь звонко ударяет по стене: - Ты – придурок? - Почему? – через мое плечо свешивается удивленная мордашка, и он заглядывает мне в глаза. О-хре-неть. - Тебе захотелось поговорить? После того, как ты пытался удрать, после того, как я тебя избил, ты хочешь со мной мило поболтать?! Дядя, давай познакомимся?! Я спрашиваю: ты – придурок? Идиот, да? - Н… нет. Я нормальный. - Перестань нависать надо мной. - Извини, - мордашка исчезла. Он продолжает возиться за моей спиной, устраиваясь поудобнее. Вставляю наушники, но музыку слушать уже не получается. Он сбил мне все мысли! Наушники снова падают на простынь: - Егор! – будь ты проклят! С тобой все не так. Все! Бесит. Сволочь! Какого черта я говорю тебе, как меня зовут? Тишина. Ладонь почему-то становится влажной, и я машинально вытираю ее о край одеяла. Он долго будет молчать? Наконец, я не выдерживаю и поворачиваюсь к нему. Это просто невероятно… Он улыбается. Я его сильно бил головой? Он свихнулся окончательно, пока убирался в своей комнате? Или в чае содержится нечто, что влияет на мозги? Я не знаю. Но звереныш… Антон… улыбался. - Приятно познакомиться. Впервые в жизни я не знал, что ответить. Я открыл рот, но тут же его закрыл: я в шоке. «Приятно познакомиться?!» - Ага, - как-то глупо, наконец, произнес я. Как подросток, как… как будто я сам придурок! - Тогда спокойной ночи, - Антон натянул одеяло повыше и закрыл глаза. - Ага, - снова произнес я. Господи, отвернуться, зарыться в музыку, в подушку, не видеть. Спать! …Не знаю, как мне удалось заснуть этой ночью. Долгое время я просто лежал и слушал музыку: сначала нечто на русском, потом зарубежное, а после и вовсе переключил на радио. Музыка нон-стоп (я не хотел оставаться в тишине ни на секунду). Дома, в своей квартире, я часто засыпал с наушниками: это помогало мне расслабиться, отключиться от всего. И в голову начинали приходить неожиданные мысли и решения: они просачивались в сонное сознание каплями из крана, легкими бликами на стенах, тиканьем часов в паузах между треками, они говорили со мной голосами многочисленных певиц и певцов, имена которых я даже не пытался запомнить или узнать. Сотрудники моего офиса не знают, что практически все идеи по продвижению бизнеса пришли мне в голову под мерное бормотание разнообразных ди-джеев ночных эфиров, но именно так я обдумываю сложные ситуации, так я планирую жизнь своих игрушек, так я являюсь главой фирмы. А сегодняшний день стал исключением, редким и досадным, потому что не пришло обычное успокоение и настроение, как будто едешь по ночному шоссе и мелькают, проносятся мимо огни едущих навстречу машин, сливается в сверкающую линию свет фонарей. За моей спиной лежал звереныш – и это все меняло, ставило с ног на голову, заставляло отвлекаться, нервно покусывать губы и отводить бессонные глаза, смотреть на стену: не оборачивайся. А он спал. Странный зверек. Антон… «Антон. Антон… А-нтон», - повторял я про себя имя мальчика, словно пробуя, каково оно на вкус: что-то отдающее корицей с крошками песочного печенья, тепло-шерстяное на ощупь и с солнцем в волосах. Черт. Я лежал и прислушивался к зверенышу. Дыхания не было слышно: радио перекрывало этот тихий звук, и я только улавливал слабые движения тела, случайные прикосновения руки или ноги, тут же стараясь отодвинуться. Не из брезгливости: просто становилось нестерпимо горячо и холодно одновременно. А еще все сильнее хотелось повернуться. Этот мальчишка выводит меня из себя! Он – жертва, он должен реветь целыми днями, быть слабым, беспомощным! Отчасти он такой и есть, но только отчасти. И это бесит. Одна композиция сменяла другую, а я все лежал и пялился в стену. «Завтра же уеду. Прямо с утра. Оставлю ему поесть и все. И так уже задержался дольше, чем надо. Ни с кем так не нянчился. Он всего лишь мое средство от скуки, моя будущая домашняя зверушка, не более того. Мне не нужно так с ним обращаться, - мысли текли каким-то безостановочным потоком, перескакивая одна на другую, и я не пытался их удерживать: бесполезно, - Я даже стирал для него! Маленький гаденыш… Зачем я сказал ему свое имя? Потому что он мне сказал свое... Антон... Надо выяснить, что он помнит: что-то слабо верится в его амнезию - бразильский сериал какой-то! Если мальчишка мне врет, если все это для того, чтобы заставить меня потерять бдительность или отпустить его… лучше тебе оказаться и правда чокнутым, звереныш!.. Он улыбался - чему интересно?.. Боже, я не засну сегодня. Ненавижу бессонницу!» Но я заснул. Провалился в легкий сон ближе к утру и проснулся со стойким желанием закурить. Мальчик спал, закинув правую руку за голову: спокойное лицо, рот немного приоткрыт, на краешке губ блестела капелька слюны. Словно ничего не произошло, словно все так и должно было быть и его место именно здесь - рядом со мной. Но на шее темнели синяки от моих пальцев и под одеждой уже наверняка проступили следы моего вчерашнего гнева. А это существо по имени Антон спокойно лежало в постели и пускало слюни! Я поморщился. Музыка все еще звучала в наушниках, создавая романтический фон, направляя мысли не в том направлении, заставляя желать то, что я желать не хотел. Да, не хотел и категорически отказывался! Но я протянул руку и коснулся пальцами блестящей слюнки на губах мальчика. Звереныш шумно вздохнул и отвернулся от моей руки, хотя так и не проснулся. На подушечках пальцев осталось ощущение влаги, и прежде, чем я сообразил, что делаю, поднес руку ко рту и лизнул. Вкус, его вкус на кончиках моих пальцев… Забавно. В голове застучали маленькие молоточки, легкие обожгло душной волной, сбивая дыхание на нет. Я резко поднялся, отчего Антон, вздрогнув, открыл глаза. - Я уезжаю. - К-куда? – он сонно моргал и хмурился, пытаясь понять, что происходит. - Тебя не касается! – я перелез через мальчика, обулся и стал небрежно кидать свои вещи в сумку. Звереныш с трудом выпутался из кокона одеял и худые ноги в красных носках свесились с кровати, чуть задевая мою сумку. - Нет! – я не обращаю на него внимание… я стараюсь не обращать, но тонкие щиколотки притягивают взгляд, - Ты оставишь меня тут? Оставишь, да? В голосе явно слышится паника. Плевать! Я не нянька. Моих вещей не так уж много, и я резким движением застегиваю сумку. Отвожу взгляд от его ног… - Вставай. Возьми одеяло и плед. Я возьму подушку. - Зачем? – он соскочил на пол и теперь стоял передо мной, пытаясь закатать длинные рукава свитера. - Пойдешь в свою комнату. - Не пойду! - Значит, я тебя туда оттащу. Мальчик отступил на шаг и чуть не упал, споткнувшись о сумку. - Почему ты так со мной поступаешь: я сделал тебе что-то плохое? Я не помню. Я, правда, не помню! За что ты меня наказываешь?! – на его щеках стали проступать бледные пятна. Я пожал плечами и подхватил с кровати подушку: - Я не наказываю тебя - я просто оставляю тебя здесь, в твоей комнате. - Но ты уезжаешь! - И что? - Я не хочу оставаться тут один! Тут холодно, тут страшно! - Эти дни ты не очень-то боялся, - я направляюсь к двери, хотя уже знаю: просто так мне выйти не дадут. - Потому что ты был рядом. Я не хочу оставаться один в темноте! – ого, в голосе уже появились истерические нотки. Ты хочешь диктовать мне условия? Не выйдет. Антон забежал вперед меня и встал в дверях, смешно расставив руки и ноги, чтобы помешать мне выйти. Я перехватил подушку поудобнее и остановился, равнодушно смотря на него: - Я не буду выключать свет. - Егор, - мальчик почти прошептал мое имя и тут же сорвался в крик, - Егор! Ну, я прошу тебя! Не надо… Егор… - Еще немного и мне надоест с тобой препираться, - я грубо оттолкнул его, - Одеяло и плед! И за мной. Больше повторять не буду. Войдя в его комнату, я швырнул подушку на кровать. Звереныш прошлепал мимо меня с грудой белья. Уложив все это рядом с подушкой, он развернулся: - Почему я здесь? – карие глаза смотрели на меня в упор. Я вздохнул: - Мне так хочется. Если будешь себя хорошо вести, я заберу тебя отсюда. - Забери сейчас. - Я сейчас уеду, но вернусь: привезу тебе поесть. Вон белье, вот твои брюки. На столе лежат игрушка и несколько книг. Разберешься, - я внимательно посмотрел на бледного мальчика. Если быть до конца честным, то мне его было даже немного жаль: Антон не причинял особых неудобств, но он пытался сбежать. Это здесь, а если бы такое случилось в моей квартире? Хотя нет, там бы такого не случилось. Я хочу, чтобы мальчик был послушным, но он все время со мной спорит, а до того как у него поехала крыша, вообще не разговаривал! Так не пойдет. - Встань на колени. - Что? – звереныш видимо не ожидал услышать подобное и удивленно моргнул. Я подошел и выжидательно посмотрел на него, чуть наклонив голову: повторять не хотелось. Глаза мальчика возмущенно вспыхнули, однако он остался стоять на месте. Прошло несколько долгих секунд и, не знаю, что он такого увидел, что заставило его замереть, а потом, вздохнув, опуститься на колени. Антон смотрел на меня снизу вверх, и я отчетливо видел в его глазах надежду: я тебя слушаюсь, возьмешь меня с собой? Совершенно телячий взгляд. В другое время я бы усмехнулся, но только не сейчас. Мои пальцы почти нежно прошлись по волосам мальчика, перебирая русые прядки, поправляя челку. Я коснулся его век, и звереныш покорно закрыл глаза: он стоял передо мной, не решаясь пошевелиться, надеясь на чудо, которое не произойдет. Хороший мальчик. Пощечина почти опрокинула его на спину. Антон судорожно зацепился за край кровати в попытке найти равновесие, и все же оседая на пол. Его глаза испуганно и непонимающе смотрели из-под челки: - За что?! - Никогда больше не смей со мной спорить. Никогда не пробуй убежать. Никогда не становись мне в тягость. Мальчик удивленно моргнул и почти машинально стал кивать в такт словам, смотря на мои губы. Я замолчал и тихо перевел дыхание: мне тяжело рядом с Антоном сдерживать эмоции. И его взгляды я чувствую кожей. - Возьми цепь и закрепи ее на своей ноге. Звереныш, не отрывая от меня взгляда, нашарил на полу цепь и защелкнул браслет на своей лодыжке. Осторожно потер щеку: - Придурок, - услышал я тихий шепот. - Что ты сказал? – я, прищурившись, переспрашиваю, и он сжимается под моим взглядом. - Ничего. - Я скоро вернусь, - я выхожу, захлопывая за собой дверь, и прислоняюсь к ее холодной поверхности спиной. Что со мной? Карие глаза как патока, расплавленная карамель, и я путаюсь – он путает меня, заставляя погружаться в эту липкую жижу, вымарывать свои руки, внутренности, мысли до состояния увязнувшей в варенье мухи. Взгляды Антона могут быть неожиданно осязаемы, неизвестно с какой точки отсчета, превращаясь в тоненькие листки бумаги с острыми краями. Китайская пытка…