...и я

Утром меня разбудил какой-то методично повторяющийся звук. Приоткрыв один глаз и приподняв голову, я посмотрел в ту сторону, откуда он доносился. В кресле около окна сидел Илья и вертел в руках свешивающийся рычажок управления жалюзи, открывая и закрывая их. У рыжего был угрюмый и задумчивый вид. Казалось, что он не осознает, что делает, механически повторяя одни и те же движения. Его мысли были где-то очень далеко от этой комнаты. А, может быть, мне это действительно только казалось, потому что взгляд он почувствовал и посмотрел в мою сторону. Его глаза категорически мне перестали нравиться: в них появилось нечто… опасное. - Доброе утро, любимый. Я откинулся на подушку: это был не Илья, если бы он не попытался снова втянуть меня в словесную перепалку. Даже такой невинной фразой: «Доброе утро, любимый», - он знал, как я ненавижу все эти эпитеты. Он знал и все равно, каждый раз употреблял их, словно проверяя на прочность мое терпение. А я ведь старался не вспоминать вчерашнюю стычку с ним. - Доброе ли? – хотелось закрыть глаза и, как в детстве, поверить, что весь мир, кроме тебя самого, сейчас исчезнет. - Ну, если ты так хочешь знать… Мне пришлось снова приподняться: - Что? – я становился параноиком, находя скрытый смысл в каждой его реплике. - Что "что"? – Илья ни на секунду не прерывал своего занятия, вертя рычажок жалюзи, от чего в моих глазах начинало рябить. Не самое приятное ощущение. - Прекрати. Рыжий на удивление послушно оставил в покое жалюзи, сложил руки на животе и улыбнулся. - Итак? – у Ильи был такой вид, как будто за ночь уже успело что-то произойти. Мне оставалось надеяться, что это не так. - Итак, - повторил мой любовник и, поджав губы, посмотрел в потолок. В последнее время вся моя жизнь превратилась в некое подобие мелодрамы. Какой-то невообразимо нелепый фарс и мне казалось иногда, что я слышу трагическую музыку за кадром. Предметы искажались, все приобретало иной смысл, люди… люди оставались прежними, но в их глазах я видел то, чего не замечал раньше. Илья стал напоминать мне паука в банке: если к нему подсадить второе такое же насекомое, то он будет бороться за место своего обитания, пытаясь пожрать конкурента. Собственно, в его банку уже поместили незваного гостя – звереныша. У меня не было иллюзий насчет того, кто из этих тварей одержит победу. Мальчик просто не выживет рядом с опытным и злым рыжим. В сложившейся ситуации оставалось только позаботиться о том, чтобы мои насекомые сидели по разным углам импровизированной банки и не подходили друг к другу. Если мальчишку я могу просто запереть в комнате, то Илью лучше держать на расстоянии, не подпуская к себе. Потому что как только рыжий почувствует свою значимость - видимость значимости - его уже не удержишь. Вздохнув, я отбросил одеяло и сел на постели: - Илья, я скажу только один раз: прекрати повторять мои слова. - Иначе? - Иначе пойдешь отсюда к чертовой матери! - Егор, - Илья укоризненно посмотрел на меня, - еще утро, а ты уже в плохом настроении. - И кто виноват? - Ты у меня спрашиваешь? – рыжий зачем-то кивнул и пожал плечами. Я поднялся и подошел к шкафу с одеждой. - В комнате только ты. - Ну, не знаю. Ты мог бы заглянуть в соседнюю комнату и… найти там одного мелкого засранца, который… Я резко развернулся и внимательно посмотрел на Илью. - Что произошло. Мне не надо было спрашивать: я четко формулировал то, что хотел узнать. С Ильей стало совершенно невозможно разговаривать. Очень не хотелось бы и сегодня продолжить вчерашнюю тему. Рыжий перебирал пальцами край своего свитера, при этом он приподнял брови так, как будто раздумывал: говорить мне или нет? - Илья. - Ничего не произошло. Пока ничего. - Замечательно, - я открыл шкаф, рассматривая свою одежду, думая, что мне надеть на встречу с детективом, - Я был бы тебе признателен, чтобы… и дальше… ничего… не происходило. По крайней мере, с твоим участием. - А с чьим участием можно? - Не пойму: тебе с утра поговорить захотелось? – мой взгляд упал на строгий черный костюм. Не знаю, как он оказался тут – ненавижу подобного рода одежду – но это лучший безлико-официальный стиль, который не скажет ничего лишнего обо мне. Детективы – это не те люди, перед которыми стоит одеваться в коллекционную одежду от Армани. Они поразительно искажают факты. И так же хорошо их добывают. - Примерно так. Было слышно, как скрипнуло кресло, когда Илья поднялся с него. Он неспешно пересек комнату и встал за моей спиной. Я достал костюм, чтобы лучше его рассмотреть. Пожалуй, даже не стоит гладить. Да. Идеально. Захлопнув дверцу шкафа, я развернулся. - Ты уходишь? - Илья лениво накручивал на палец отросшую прядь челки. - Возможно. Я подошел к креслу, на котором недавно сидел рыжий и положил на него костюм. - Может ли ничтожный раб узнать… - Илья, прекрати паясничать. Рыжий снова подошел ко мне и обнял за талию привлекая к себе. Так как я еще не оделся, его свитер неприятно колол мне спину. Стоило определенных трудов освободиться от рук Ильи. Ночи было вполне достаточно, чтобы и сейчас продолжать… отношения. Или то, что подразумевает под этим Илья. Но ответить рыжему все же стоило, иначе наши препирания могли затянуться. - Я еду в офис, а после на деловую встречу. Удовлетворен? Мне пришлось аккуратно обойти Илью, чтобы подобрать с пола майку и брюки. За моей спиной раздался короткий смешок: - Конечно, милый, я полностью удовлетворен. - Илья, тебе заняться нечем? – спросил я, натягивая на себя одежду, - Завтрак, например. Я даже не трудился сделать так, чтобы мой любовник не обиделся: ведь именно на этих условиях рыжий и уговорил меня оставить его в квартире. - Чего изволите откушать? – достойный результат моих «усилий». Я резко одернул майку, взглянул на Илью, скорчившего идиотскую рожу, и довольно грубо ответил: - Пошел ты к черту. Вышло тихо и устало. Глаза рыжего удивленно распахнулись. Я не стал дожидаться, что он мне ответит и вышел из комнаты: надо было проверить звереныша. И решить, стоит ли его запирать до того времени, пока я не вернусь или проверить как Антон будет себя вести в мое отсутствие? Дверь в комнату мальчика была приоткрыта. Несмотря на то, что на улице светило солнце, в помещении царил полумрак из-за плотно задернутых штор. Я подождал, пока глаза привыкли к темноте, и переступил порог. Звереныш спал, завернувшись в одеяло. Только ноги торчали из-под пододеяльника: ноги в смешных детских носочках с корабликами. Я не помню, действительно не помню, были ли у меня вот такие же носки в детстве или это удел только счастливых и благополучных детей. Было ли у меня вообще что-нибудь, что я мог назвать детством. Мне пришлось рано повзрослеть и страстно возненавидеть все, что связано с гребаным счастьем и благополучием. Потому что для меня этого никогда не существовало. Я ничего не смог получить: ни любви, ни понимания, ни какой бы то ни было заботы. Отец, который меня предал. Мать, ставшая инквизитором. Родные, забывшие о моем существовании. Друзья, которых у меня не было. Ни до того, как я стал грязным и порочным, ни после – тем более после – этого. Смотреть на чистеньких и ухоженных людей, улыбающихся матерей, смеющихся детей – это было невыносимо. Я частично компенсировал себе это, заставляя своих жертв страдать… умирать - ведь умирая вместе с ними, я понимал, что еще живу. Они сами искали своих ран, умоляя меня, выпрашивая свою смерть. Их горечь была сладка. В том самом загородном доме, в который я возвращался с надеждой, что наконец-то я найду там самого себя, а не избитое и униженное существо. Я возвращался, я смотрел, но я - не узнавал себя. И это был уже не мой грех, не мое упущение – эти твари заставляли меня так себя чувствовать. Они смеялись надо мной даже из своих могил. Смеялись и издевались голосом той, которую я ненавидел, пожалуй, больше всех – голосом моей матери. Она говорила, что любовь – это просто привычка, которую надо искоренять в самом ее зародыше. Потому что любовь – это всего лишь путь к ненависти, и она учила меня этому пути. Странно, сейчас, смотря на ноги моего звереныша в этих нелепых носках, я был благодарен матери за урок. Сделать мальчишку собой - уберечь от этого мира. Вызвать в нем ненависть, боль – заставить его быть живым… по-настоящему живым. Разве я в чем-то ошибаюсь? Разве я не прав?! Ненавидеть все вокруг себя, ненавидеть все, что может быть его. Или моим. Понять, что яд жизни не в том, что он обречен на меня, а в том, что когда-нибудь он уйдет и отравится своей свободой. Он изменится, а мир, который будет вокруг него – останется прежним. Родные, друзья, знакомые – приторный сахар, привлекающий отвратительных насекомых. Ненависть – это должно стать целью его существования. Антон должен научиться этому сам. Научиться всегда возвращаться ко мне… Я подошел к кровати мальчика и сел на ее краешек. Антон слабо пошевелился. Пальчики ног, прикрытые мягкой трикотажной тканью, сжались, подбираясь, и тут же расслабились. Я протянул руку и осторожно дотронулся до звереныша – его ступней. Приятное тепло коснулось моей ладони, и я тут же отдернул ее. Я запутался – это надо признать и отдать Антону должное. Не понимаю, чего мне хотелось бы больше… Моя рука снова качнулась в сторону мальчика, замерев в самый последний момент перед прикосновением. … мучить его, делать ему больно, заставлять ненавидеть или видеть улыбку на его лице, такую же теплоту в глазах, как и тогда, когда он говорит о своей матери? Антон вздохнул и перевернулся на спину. Неужели я хочу любить его? Научиться понимать, делить с ним какие-то мелочи и значимые события… просто быть рядом и знать, что он в соседней комнате… Я хочу так же, как и все остальные наслаждаться обществом другого человека?! Но он не человек и не может им быть – он моя собственность! Как же я могу… как могу вот так?! Я моргнул, и чуть было не оперся о мальчика рукой от этой неожиданной мысли. Мои пальцы задрожали. Этого не может быть… если я так думаю, то признаю себя зависимым. Отдаю – уже добровольно – в еще одно рабство и оно ужаснее всего, что со мной когда-то произошло. Мне стало страшно. Я лихорадочно пытался найти оправдание своим мыслям и чувствам. Ноги в носочках – очаровательный фетиш влюбленного идиота. Но я не хочу быть таким идиотом! Не хочу! Или… неужели моя мать права? Я - тварь, которая кидается на любого в надежде заполучить – украсть – то, что мне не принадлежит и принадлежать не может? Не-ет… нет же! От такого я готов был расплакаться – не могло являться правдой то, что я категорически не допускал. Мое отчаяние было ужасно, как и внезапно пришедшее облегчение - я почувствовал его каждой клеточкой своего тела, словно ток. И неизвестно, что было больнее. Скользнув по поверхности одеяла рукой, почти погладив его, я положил ладонь себе на колено. В памяти всплыла фраза Сартра: «Желать стать любимым - значит желать принудить другого все вновь и вновь создавать меня как условие своей свободы». Не помню, как объяснялась она у каких-то там философов и психологов, но я видел ее смысл в том, что желанием – возникшим так неоправданно и неправильно, непонятно – я лишь подтверждаю статус хозяина положения. И значит… могу контролировать себя. Я даже улыбнулся. Мне стало легко. Отбросив, упавшую на глаза прядь, я всмотрелся в лицо мальчика. - Все будет так, как и должно быть, - сообщил я спящему зверенышу шепотом, - Ни ты, ни я ничего не сможем сделать, когда это закончится. Я встал и наклонился над Антоном. Осторожно отвел одну из прядок с его лба пальцем. - Я приму все. Мальчик не мог меня слышать и знать, что сейчас он ближе ко мне, чем раньше. Что в этот раз я честен не только с самим собой, но и с ним. До конца. До конца… Я вышел из комнаты, так и не заперев ее, и направился в ванну. Умывшись, почистив зубы и причесавшись, я заглянул на кухню. Илья уже был там и на столе стояли две тарелки с завтраком, а в кружках дымился кофе. Рыжий сидел, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня. Он меня ждал. - Убедился? - В чем? – спросил я, присаживаясь за стол и отпивая горячий кофе. - С ним все в порядке. Я кивнул. Взявшись за прохладный металл вилки, я взглянул на Илью: - Объясни одну вещь: зачем ты купил ему эти носки? Хочется разобраться в твоей логике: кружевное нижнее белье и детские носки с корабликами - кажется, я что-то упускаю. Рыжий криво улыбнулся: - Определенно упускаешь. - Что? - Он ребенок. - Кружевное белье? - Маленькая шлюшка, - Илья был на редкость односложен. - А носки? - Он_ребенок, - видимо, это было повторение очевидного факта, не требующего каких-либо дополнений. Я покачал головой и принялся за свой завтрак. Молчание Ильи не продлилось долго: если ему было, что мне сказать, то он никогда не упускал этой возможности. - На твоем месте, я бы задумался, почему этот мелкий гад одел именно эти носки. Выбор у него был. - Если ты их покупал в своеобразной комплектации к кружевным трусам, то я его понимаю. - Нет. Там были и нормальные мужские носки. Я промолчал. Но, правда, почему тогда именно их выбрал звереныш? - Не думай так громко, - Илья поставил пустую кружку на стол, - Я окажу тебе услугу и помогу с ответом: он вертит тобой, как хочет. Мальчишка прекрасно разобрался в твоих уязвимых местах и бьет, что называется, не в бровь, а в глаз. Он просчитал тебя. Я отложил вилку – аппетит пропал полностью. Это слишком похоже на правду. - Ты сам не знаешь, как смотришь на него… милый. Сам подсказываешь ему и роешь себе могилу. После последнего слова я ощутимо вздрогнул, задев вилку рукой. К несчастью, она лежала слишком близко к краю стола. Дребезжащий звук неприятно ударил по барабанным перепонкам. Илья, усмехнувшись, встал и вышел из кухни. К своему завтраку он так и не притронулся. Суета дня полностью поглотила меня: пришлось заехать на работу и пообщаться с Кириллом, Ольгой и еще несколькими менеджерами по поводу текущих дел. Мой стол опять был завален разного рода бумагами. Я нашел там даже порножурнал, который удивительным образом исчез к концу моего разговора с Кириллом. Разобравшись, наконец, с офисными делами и проблемами, захватив с собой необходимые документы по грядущему проекту с так называемой благотворительностью, я выбрался из офиса на улицу. Честно признаться, испытав при этом огромное облегчение. В последние дни я мог думать только о звереныше, о том, что с ним связано - работа не входила в перечень первостепенных дел. Я и заехал-то в офис только ради того, чтобы удостовериться, что генеральный директор выполняет распоряжения своего начальства. Кирилл Юрьевич был человеком довольно неглупым: он сразу понял, в чем состоит цель моего визита, явившись во всеоружии, протягивая мне, чуть ли не с порога, папку с необходимыми документами. Что ж, это делало ему честь и экономило мое время… Оказавшись вне стен офиса, я позвонил детективу, назначив место встречи. О времени мы договорились заранее, и мне бы очень не хотелось что-либо переносить. Казалось, что Аркадий ждал моего звонка, так как ответил практически сразу. Он одобрил мое предложение поужинать в ресторане и я, не вдаваясь в излишние подробности, прервал наш разговор. Все остальное мы можем обсудить уже при встрече. Достав сигарету, я закурил. Никотин был мне необходим: он помогал успокоиться. Просто помогал… Посмотрев на часы, я отметил, что времени вполне достаточно, чтобы заехать в банк и снять необходимую сумму со своего счета. Докурив сигарету и отбросив окурок в сторону, я позвонил в ресторан и заказал там столик на свое имя на двух человек, попросив, чтобы моего «партнера» проводили к нему, если я задержусь. Приятный женский голос заверил меня, что проблем не возникнет. Я тоже на это надеялся. Сев в машину я думал о том, что сейчас делает Антон. Я не стал запирать его. Оставил спать в кровати, и даже не подозревать о том, что он остается на весь день с Ильей. Мне показалось привлекательной идеей устроить проверку не только зверенышу, но и рыжему. Когда я, будучи еще дома, одевался в прихожей, в дверях моей комнаты появился Илья. Он стоял, скрестив руки на груди, покусывая нижнюю губу, и что самое удивительное – молчал. Впрочем, недолго. - Будут какие-нибудь особые указания? Я смерил рыжего взглядом и отрицательно покачал головой. - Как, ты даже не попросишь меня покормить его? – Илья слегка приподнял левую бровь. - Нет, я разрешил ему выходить из комнаты при необходимости: поест сам. Рыжий хмыкнул: - Ты так уверен, что я буду для него готовить? - Да, - закончив одеваться, я поправил воротник пальто и, погасив в прихожей свет, вышел на лестничную площадку. Илья не пошевелился, пока я не закрыл входную дверь. И вот сейчас, выехав на трассу, смотря на мелькающие за окном машины огни города, я вспоминал его силуэт – черный на фоне льющегося из комнаты света. У него есть масса возможностей сделать что-либо во время моего отсутствия. Воспользуется ли он таким шансом? И если воспользуется, то… как? Я посмотрел в зеркало заднего вида: вереница машин тянулась, образуя почти непрерывную светящуюся линию. С неба срывался снег. Тучи закрывали весь горизонт, из-за чего становилось так темно, словно уже наступил поздний вечер. Снег белыми хлопьями слетал с неба, превращаясь в свете фар в черные точки. Скоро новый год… Я не успел додумать эту мысль, как мой сотовый ожил, заставляя вздрогнуть от неожиданно громкого звука. - Да. - Егор, это Кирилл. - Да, Кирилл, я тебя слушаю, - я вывернул одной рукой руль, сворачивая к высокому зданию банка. За мной повернула белая машина с приклеенным под лобовым стеклом знаком такси. Ее немного занесло на повороте, что заставило меня чуть прибавить газу, чтобы эта консервная банка не «поцеловала» мой бампер. - Кирилл, давай быстрее, я занят. Что-то случилось в офисе? - Нет. Просто я забыл отдать тебе еще кое-какие бумаги. Сможешь заехать? Похоже, я поторопился, когда подумал, что генеральный директор бережет мое время. - Насколько там важные документы? - Достаточно. Извини… Я сжал зубы, пытаясь не выходить из себя, выискивая глазами место, куда можно было бы поставить машину. - Егор? - Дай подумать, - я должен освободиться не так поздно, учитывая, что моя встреча с детективом назначена на пять часов: пожалуй, я смогу после заскочить в офис, - Я заеду. Оставь все у меня на столе. - Ключи у тебя есть? - Кирилл Юрьевич, а как вы думаете, есть ли у меня ключи от собственного офиса? – я, наконец-то, увидел свободное место и направил туда машину, пока кто-нибудь меня не опередил. Такси, которое плелось сзади, проехало мимо, сворачивая за угол здания. - Извини, - протянул Кирилл, видимо, не зная, что еще мне сказать: он был виноват, - Приятного тебе вечера. Я не стал отвечать: просто захлопнул крышку сотового телефона, и отбросил его в сторону. Перед тем, как выйти из машины, я достал из бардачка упаковку с лекарством. Зачем-то включил радио, и салон машины утонул в меланхолических звуках блюза. Мне нужно, чтобы все прошло хорошо. Кивнув сам себе, я вытащил две таблетки. Отыскал валяющуюся между сидениями бутылку с минералкой и запил их, откидываясь головой на подлокотник. В последнее время мне не по себе: лучше быть как можно осторожнее. Блюз обволакивал, заставляя расслабиться. Мелодия одинокой души, музыка ночи… Я улыбнулся и прикрыл глаза. Мой мир качался и балансировал, отодвигался все дальше. Хотелось верить, что когда-нибудь он не сорвется в пропасть, темнота которой меня пугала. Минут через пять пальцы рук онемели, и я наслаждался этим ощущением. Мне казалось, что я перестал существовать: таблетки действовали быстро и… с максимальным эффектом. Вытирая, впитывая в себя, поглощая, не оставляя мне ничего. Открыв глаза, я отрешенно уставился в лобовое стекло, которое уже частично покрыло снегом. Если бы здание банка сейчас, вздрогнув, вдруг ушло в тартарары, я бы даже не моргнул. Посидев так некоторое время, я открыл дверцу машины и шагнул в холод улицы. …Через час, когда я вошел в зал ресторана, ко мне подскочила девушка в униформе. Блюз еще расстворялся в моей крови, тек по венам, смешиваясь с принятым лекарством. От этого хотелось улыбаться. Я назвал себя и позволил девушке проводить меня до нужного столика. Детектив был уже там. Он поднялся мне навстречу и протянул руку: - Добрый вечер. Я секунду колебался, но потом пожал его ладонь: - Добрый, - под кожей взмахнули крылышками сотни бабочек. Девушка, оставив нам меню, отошла в сторону. Словно растаяла в приглушенном свете ресторанного зала. Есть совершенно не хотелось. Все мое внимание было приковано к черной пластиковой папке, которая лежала на углу стола. Однако, детектив, судя по тому, как он оживленно листал меню, был непротив поужинать. Меня это не раздражало. Но заказать что-нибудь мне было все же необходимо. Как только я отложил свое меню, к нашему столику подошла официантка. Возникла из ниоткуда. - Добрый вечер. Что будете заказывать? Я замер на несколько секунд, рассматривая девушку. Потом, качнув головой, произнес: - Зеленый чай. Без сахара, - этого было вполне достаточно, тем более что я не собирался тут задерживаться дольше, чем этого потребуют обстоятельства. Детектив взглянул на меня, но ничего не сказал. Когда он сделал свой заказ, официантка удалилась. Я проводил ее глазами. - Итак? – словно очнувшись, произнес я, не видя смысла затягивать нашу встречу. - Я сделал все, о чем вы меня просили: узнал, где работает интересующий вас человек, с кем живет. Кроме того, к документам приложены фотографии и копия медицинской карты, - Аркадий многозначительно положил руку на папку. Под столом, я медленно погладил свое колено. Пальцы все еще приятно щекотало ощущение онемения. Принесли заказ, и детектив замолчал, дожидаясь, пока официантка не уйдет. Я больше на нее не смотрел. Затем он спросил: - Как вы предпочитаете расплачиваться? - Я сначала предпочитаю просмотреть то, за что плачу, - если меня не удовлетворит результат, то это будут уже проблемы Аркадия. Детектив покачал головой: - Боюсь, что это невозможно: сначала мы договоримся об оплате. Я, поддавшись искушению, все же улыбнулся, и сделал глоток из принесенной мне чашки. Он мне не доверяет или перестраховывается? Хотелось верить, что второе, хотя… совершенно нет дела до того, что думает обо мне этот человек. - Ладно, - преувеличенно осторожно поставив чашку на стол, не отрывая взгляда от ее безупречно белого края, я продолжил, - Я буду платить наличными. - Разве не удобнее было бы чеком или на расчетный счет? – Аркадий переставил поближе к себе тарелку с чем-то отдаленно напоминающим мясо. - Нет, не удобнее, - мне не нравилась даже сама мысль, что детектив будет иметь при себе какое-либо доказательство моей просьбы. - Вы не спрашиваете о сумме. - Наверное, потому, что вы мне ее сейчас назовете. Детектив кивнул, и вытащил из нагрудного кармана пиджака ручку. Затем он взял одну из салфеток, написал на ней сумму и подвинул белый прямоугольник в мою сторону. Почти такой же белый, как и кружка в моих руках. Я посмотрел на обозначенную там сумму. Она была… значительной. Но приемлемой. - Если в папке то, о чем вы говорили - я согласен, меня устраивает ваша цена. Теперь можно ознакомиться с документами? Платить вслепую я не буду. Я моргнул, словно мне в глаз попала соринка. Мне хотелось поднять руку и потереть веко, избавившись от неприятного ощущения, но я устыдился этого детского порыва. Это было бы уступкой, шагом назад. Но… я же принял лекарство – все должно быть хорошо. - Конечно. Детектив протянул мне папку, и я взял ее, сделав перед этим еще один глоток чая. Пока Аркадий ел, я внимательно просматривал ее содержимое. Сверху лежала копия медицинской карты. Мне было не очень понятно, что в ней говорилось. Совсем не понятно... Как мне не думать? Не думать о белой обезьяне… Я нервно улыбнулся. Из всего, что было написано, я осознавал лишь то, что это очень серьезное заболевание сердца, и чудо, что женщина дожила до таких лет, родив при этом… двух детей. У него есть брат. Я столько следил за Антоном и не заметил, что у него есть старший брат. Это было неважно. Мне показалось, что сквозь музыку в ресторанном зале я слышу, как на улице идет дождь. Конечно же этого не могло быть: там зима… Отложив в сторону историю болезни, я взял в руки следующие листы. К ним были прикреплены фотографии: члены семьи. Трое. Женщина и молодой человек в очках с тонкой оправой. Только один листочек был без фото. Я провел по нему пальцами, словно хотел погладить, прикоснуться в этот момент к тому, о ком там было написано. Детектив, заметив, что я особенно тщательно рассматриваю лист, произнес: - Второй – младший - сын женщины, пропал примерно месяц назад. Я не смог достать его фотографию. Это сыграет для вас какую-то роль? Я молча покачал головой. У меня достаточно фотографий Антона, чтобы не переживать из-за такой мелочи. Дальше в папке лежали еще какие-то документы, я пробежался по ним глазами: работа, друзья, любимые магазины, адреса больниц, где лечилась мать Антона. Более подробно я перечитывать не стал. Я еще успею. Мне хотелось как можно быстрее покинуть это место. Желание было настолько острым, что я невольно дернул рукой, чуть не опрокинув чашку со своим чаем. Руки неловко сжали фарфоровые края. Аркадий бросил на меня внимательный взгляд: - Нервничаете? – спросил он, отправляя в рот кусочек мяса, наколотый на вилку. - Нет, - я с усилием заставил себя разжать пальцы. - Это слишком поспешный ответ, чтобы поверить в его искренность, - детектив улыбнулся. Возможно, это была всего лишь шутка. Я не стал отвечать. Достав деньги, отсчитал нужное количество красных бумажек, и положил их на стол, прикрыв салфеткой, с написанной на ней суммой. Все это, я пододвинул к Аркадию. Он отложил в сторону вилку. Сунул салфетку к себе в карман и пересчитал деньги. - Тут больше, чем было указано. - Это оплата за ужин, - я допил одним большим глотком свой чай и встал, аккуратно сложив документы в черный пластик папки. - Понятно. Я не стану отказываться. - Всего хорошего. Слегка кивнув, сжимая папку в руке, я направился к выходу, не тратя время на ответ детектива. В конце концов, я не обязан быть любезным с человеком, которому заплатил т_а_к_и_е деньги. Подойдя к своей машине, я прислонился лбом к холодному металлу. Слабо кружилась голова. Все-таки кружилась. А я же так старался... избежать… Перед глазами то и дело всплывал образ женщины с фотографии. Я отказывался признавать в ней мать Антона. Я просто отказывался, потому что… если я признаю, то не смогу быть с ним, как и раньше. Он ее любит, он ею дорожит, сознательно жертвует собой, ради нее. Но разве она достойна этого? Чем она отличается от моей матери?! Почему же… почему же у них все не так?! Я открыл дверцу и сел в остывший салон машины. Прогревая двигатель и включив печку практически на полную мощность, я смотрел, как дворники смахивают со стекла снежинки. Кроме непонимания, какого-то отупения и оцепенения, я больше ничего не чувствовал. Салон давно уже прогрелся, и было даже жарко, но я все равно не выключал печку, находя в каплях пота, стекающих по моим вискам, какое-то странное удовлетворение. Я не виновен. Но что-то внутри меня растет – развивается. Не могу объяснить: оно раскручивается словно гигантская змея, оно высасывает меня – как коктейль – через трубочку. Чего мне это стоит? Я чувствовал, как к спине прилипла мокрая рубашка. Мне не хотелось даже шевелиться, чтобы расстегнуть ворот пальто. Ее фотография – в папке. Она такая же, она не может быть не_такой! Так почему же?! Я не находил приемлемого ответа: такого, который устроил бы меня. Наверное, никто не думал, что ты заставишь меня покрываться испариной, мама, только при одном лишь воспоминании о тебе. Твое фото – это же твое фото там сейчас. Ты не задумывалась, что я могу сделать с тобой то же самое? К жару, разливающемуся по телу от работающей печки, постепенно прибавлялся и еще один жар. И это было худшим, что я мог когда-либо испытать. Брюки стали тесны в области ширинки, и я с силой стиснул ноги, уперевшись сжатыми в кулаки руками в пах. Я не думал, что я буду хотеть тебя, и что мне будет так стыдно. Было больно и… приятно. Я с упорством продолжал смотреть на работающие дворники. Руки болели от напряжения. И он любит тебя… или ее – это не важно, то, как я тебя назову. Что же ты делаешь? На какое-то время я решил, что все закончилось. Должен ли я защитить от тебя и его? Я качнулся вперед, опираясь рукой о приборную доску. Моя голова склонилась к рулю. Дыхание вырывалось из моего рта, и оно было больше похоже на хрипы, нежели на вдохи и выдохи. Я обязательно решу, как мне с тобой поступить. Но если тебя не станет… во что превращусь я? Пот щекотал кожу, тек по ногам под брюками, делал влажными запястья. Я прикусил губу и с коротким стоном откинулся на спинку сидения. Будь ты проклята. Ты избавилась от меня еще тогда, когда родила. Почему же я безумно – безумно – хорошо помню тебя, но почти не помню отца!? Отличное чувство – мерзость и грязь. На коже, под ней. Мой поводок такой короткий. Ты тащишь меня за собой… вниз. Я потянулся к упаковке с таблетками. Должно пройти минимум пять часов с момента предыдущего приема. Но мне все равно… я хочу не чувствовать какая я дрянь! Как я… не могу без тебя! Приняв таблетки, я с отчаяньем швырнул лекарство в лобовое стекло. Оно упало, завалившись куда-то под сидение. Я поставил рычажок печки на минимум и положил руки на руль. Дворники методично смахивали снег. Через некоторое время я с облегчением вздохнул: напряжение постепенно отпускало мои внутренности, скрученные в скользкий змеиный хвост. Оно таяло, все еще стекая по телу – мое отвращение… Из дверей ресторана вышел детектив. А я даже не смог определить, сколько времени провел тут, раз он успел завершить свой ужин. Больше мне тут нечего было делать. На соседнем кресле лежала черная папка. И мне еще предстояло заехать в офис. Поэтому я нажал педаль газа и вывернул руль по направлению к шоссе. В зеркало заднего вида, я заметил, как Аркадий поправил воротник пальто, как от ряда машин перед зданием ресторана плавно отделилось белое такси и остановилось около детектива. Дверца открылась, и на тротуар шагнул человек. Его силуэт показался мне смутно знакомым, но прежде чем я смог его рассмотреть, меня ослепило фарами, едущей сзади машины. …Квартира встретила меня тишиной. Странной тишиной и темнотой. Только на кухне горел свет. Я повесил пальто на вешалку, забросил папку и документы из офиса в свою комнату, и прошел в ванную. Мне не терпелось снять с себя влажное белье. Если бы так же просто можно было поступить и со всем остальным: снять и положить в стирку… Засунув одежду в корзину для грязного белья, я с облегчением вздохнул, перешагнул бортик ванны, и встал под душ. Горячая вода стекала по коже, смывая с меня прошедший день. Теперь я мог позволить себе закрыть глаза и ни о чем не думать. Хотя бы эти несколько минут - не вспоминать. Когда пар заполнил всю ванную комнату, я отключил воду, обернул полотенце вокруг бедер и вышел в коридор. Я не стал вытираться, и теперь воздух квартиры приятно холодил кожу. На кухне по-прежнему горел свет. Когда я вошел туда, то увидел звереныша. Мальчик сидел спиной к двери, сгорбившись и поджав под себя ноги. Он ел, подперев одной рукой голову. Я подошел и остановился у него за спиной. Антон продолжал есть, а я смотрел на его русую макушку. Так продолжалось примерно минуту: потом мальчик вздрогнул и резко повернулся ко мне лицом. - П-привет, - слегка заикаясь произнес он, опуская ноги на пол и вытирая ладонью крошки с губ, - Ты меня напугал. - Правда? - я обошел стол и сел напротив звереныша. Мальчик смотрел на меня, явно не зная, как надо себя вести и что мне ответить. А я просто ждал - мне было интересно. - Я… - начал было Антон, но сбился, опуская взгляд на тарелку с едой, однако, справившись с этим коротким замешательством, продолжил свою фразу, - А я тут ем. Я молчал. Мальчик подцепил вилкой несколько кусочков мяса и отправил себе в рот. На меня он старался не смотреть. Но через несколько минут, неожиданно тихо произнес: - Ты же сам разрешил мне выходить из комнаты. - Я помню. - Мне захотелось есть и я… вот. - Отлично. Антон посмотрел мне в глаза: - Я сейчас все уберу и уйду к себе в комнату. Он встал из-за стола и застыл, не зная, что ему делать с едой, которая осталась в тарелке. Антон явно не доел, но я чем-то пугал его, раз он так торопился уйти. - Сядь. - Что? - Сядь и доешь. Потом можешь идти в свою комнату. Антон осторожно опустился на стул. - Хорошо. - Хочешь выпить? Мальчик удивленно посмотрел на меня. Я только усмехнулся и поставил локти на стол, а потом оперся подбородком о подставленные ладони. - Я всего лишь предлагаю тебе выпить. - С тобой? – звереныш как-то странно шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной кисти. - Вообще. Ты когда-нибудь пил? Антон неопределенно пожал плечами: - Ну... - Что именно? - Пиво. - Да, мог бы и не спрашивать, - я встал из-за стола и вышел из кухни, направившись в свою комнату. - А как же выпить? – донеслось мне вслед. - Я передумал, - прошептал я, запирая за собой дверь. Через некоторое время звереныш прошлепал босыми ногами мимо комнаты. Впрочем, не совсем мимо: он остановился напротив нее, причем так близко, что стоя около самой двери, я слышал его дыхание. Что ему надо? Я не тронул его, не угрожал, так зачем же?.. Я приоткрыл дверь и посмотрел на Антона. Он действительно стоял около самого дверного косяка. Теперь мы были друг напротив друга, и я отгораживался от мальчика дверью, как щитом. И на мне по-прежнему было только банное полотенце. Мне хотелось что-нибудь сказать ему, но язык словно прирос к небу: я не мог выдавить из себя ни звука. Когда наше молчание стало перерастать в абсурд, щелкнул замок входной двери и в прихожую вошел Илья. Он остановился в коридоре, не замечая нас и не зажигая свет. Неловко смахнул перчаткой с куртки почти растаявший снег и уставился на себя в зеркало. Антон кашлянул. Я не знаю, сделал ли он это специально. Илья вздрогнул и повернулся в нашу сторону. Я могу только догадываться, что он подумал, увидев мальчика около полуголого меня. Но, похоже, что это его волновало меньше всего. - Где ты был? Наверное, мой вопрос был очень неуместным, но молчание втроем было бы уже верхом идиотизма. - Я должен отчитаться перед тобой или, может, перед ним? - Нет. - Вот и хорошо, - Илья стащил с себя куртку и, на секунду замерев, повесил ее на вешалку. И я, и звереныш, не отрываясь, смотрели на него. Смотрели, пока я не решил, что это спектакль для одного зрителя. - Антон. - Да? – мальчик отвлекся от созерцания разувающегося Ильи, и посмотрел на меня. - Иди в свою комнату. Только не ложись спать: чуть позже я зайду к тебе. Звереныш хотел мне что-то ответить, но я не дал ему этого сделать. Даже если это было простое согласие. - Антон, иди в свою комнату, - с нажимом произнес я, переводя взгляд с Ильи на него. Мальчик отшатнулся от меня, и я закрепил свой успех, довольно тихо добавив: - Я хочу поговорить с тобой о… кое-ком. По побледневшему лицу Антона я понял, что он прекрасно осознал, о ком я. Более чем прекрасно… Что ж, теперь я могу немного потянуть время. Мальчик, не произнеся больше ни слова, прошел в свою комнату. Только на ее пороге, перед тем, как закрыть дверь, он оглянулся на меня. О его взгляде можно было бы писать книги. Маленький невинный ублюдок… Почему я не могу поступить с ним так же как и с остальными? Ответом мне послужила медленно закрывающаяся дверь. - Отвратительно выглядишь, - бросил куда-то в сторону Илья, проходя мимо меня в комнату, по пути распахивая дверь и толкая меня плечом. - Он ушел, теперь ты можешь ска… - Прекрати играть в крутого парня! – внезапно заорал Илья, - Ты же знаешь, как я ненавижу все эти штучки! - Нет, не знаю, милый! – я тоже повысил голос. Возможно, мне просто необходимо было снять напряжение. - Тогда отвали от меня! – Илья опустился в кресло перед телевизором и подцепил пальцами пульт, лежащий на тумбочке. - А может быть это тебе отвалить? – немного спокойнее произнес я, - Ты в моем доме и… - Слушай, Егор, - рыжий устало посмотрел на меня из кресла, - я тебя прошу, не доставай меня сегодня, ладно? Я выслушаю все, что ты хочешь, но завтра. С некоторых пор мне стало казаться, что моя квартира уже мне не принадлежит. Ее напрочь оккупировали два дармоеда. И виноват в этом, безусловно, я сам. Экран телевизора ожил. Рыжий нахохлился в кресле, подобрал под себя ноги и стал, как мне показалось, бездумно переключать каналы. Я подобрал с кровати, принесенные мною документы, захватил пижамные брюки из шкафа и вышел из комнаты. Мне нужно было прочитать внимательнее то, что принес мне детектив, прежде чем идти к Антону. …Документы с легким шуршанием легли на мой рабочий стол. Я откинулся на спинку компьютерного кресла, помассировал переносицу. Это ужасно. Тяжело вздохнув, я прикрыл рукой глаза. Мне же ясно, что если бы не ударная доза лекарств, то… я мог бы и не выдержать. Это слишком больно, слишком гадко и слишком много для меня. Мать звереныша - женщина с редким врожденным заболеванием сердца, при котором бОльшая часть детей умирает, не дожив до пяти лет, если не сделать необходимую операцию. Дорогую и сложную. Ей, предсказуемо, не сделали. Но она еще жива. И боролась за свою жизнь каждый день, каждую минуту… Она родила мне Антона. Она пыталась выжить, когда я сидел запертый в кладовке и давился своим страхом. Когда моя мать, по счастливой случайности, оступилась и упала на кухонный нож. Она пыталась выжить, чтобы любить своих еще нерожденных детей… в то время как я… как мне… Моя рука бессильно опустилась, скользнув по лицу. В некоторых людях живет свет, который можно увидеть, только если причинить им страдания. Интересно, тот, кто где-то там, на небе, задумывался, что он сделал? Я смотрел на бумаги перед собой, на фотографии. Женщину, изображенную на одной из них, я прикрыл ладонью. Она сделала нечто ужасное, помимо того, что выжила. Мне хотелось обхватить себя руками, сесть на пол, забиться в угол: надо мной в очередной раз посмеялись. Она родила мальчика ценой своих страданий, сделав его тем самым светом, который… который так жег меня, до которого я не мог дотянуться, ослепляемый, словно солнцем. Который я иногда замечал в людях и который они упорно прятали от меня, словно я был недостойным и жалким, не заслуживающим хотя бы… смотреть. Пусть даже это и мучило меня. Она родила свет, который не заставить быть моим, не причинив ему боли, не удержать не уничтожив… Именно сейчас… сейчас! Я смял фотографию под моей ладонью, сжал ее в пальцах, разрывая лист, к которому она была прикреплена. - Ненавижу тебя, я тебя ненавижу, - прошептал я, наклоняясь над столом, упираясь лбом в сжатый кулак, с выпирающим из него острым краем фотографии, - Как же я тебя ненавижу. Устало прикрывая глаза, я попытался сосредоточиться на чем-то ином, потому что моя ненависть – это яма без дна. И если я позволю себе подойти к самому ее краю… Я не мог этого допустить. В соседней комнате громко работал телефизор, слышалась музыка из какой-то рекламы. Она показалась мне смутно знакомой, что-то напоминающей, тянущей… почти такой же тянущей как зубная боль. Вспышки с обратной стороны век – красные точки, так похожие на лазерные лучи в каком-нибудь диско-клубе. Ассоциации, запах пота и алкоголя, звуки чужих голосов – теперь я мог не_думать… Лицо юноши было прямо напротив моего лица, голова свешивалась с края сцены, раскачиваясь в такт толчкам. Вместе с оглушающей музыкой в зале, множеством людей, смотрящих, тянущих к нему и его партнеру свои руки, это производило довольно странное впечатление. Я пил в тот вечер неимоверно много. Пил и смотрел, как его уже третий раз трахают на ярко освещенной сцене. Сначала это были женщины, вьющиеся, словно ночные бабочки вокруг лампы, позволяющие своим телам касаться юноши в самых откровенных местах. Засовывать в него пальцы, поливать вином, пригибать к полу сцены, запуская в его волосы руки, вытворять туфлями на высоких каблуках нечто… совсем не эстетичное. Я не знал, что женщины могут быть настолько бесстыдны. И гадки. Впрочем, чему тут удивляться? Это же женщины… Но он среди них был кем-то особенным. Еще немного и я мог бы увидеть свет, льющийся из его глаз. И мне хотелось заглушить это наваждение, опровергнуть пустотой моего стакана. Доказать теорему наоборот. Взять юношу за влажную кисть и сдернуть со сцены, вымарывая свою одежду спермой и чем-то еще более… непотребным. После женщин, его партнером стал мужчина. И то, что я думал нелицеприятного о слабом поле, начинало меркнуть, переключаясь совершенно в иные плоскости. Я смотрел – в этом было все. Больше чем близость, меньше чем секс. Я опять чувствовал _это_. Оно шло горлом, выливаясь из меня прямо пропорционально количеству потребляемой жидкости. Оно цвело и любило меня, застилало мои глаза и говорило: «Да, крошка, мы уроним небо на землю». «Любимое секретное место» Ильи не предполагало ничего большего, чем обыкновенный трах обыкновенных людей, однако… я был удивлен. Это было слишком грязно даже для него. Для всех. Кроме меня. И мне это _нравилось_. Юноша казался мне трупом. Прекрасным живым трупом, лишенным эмоций, или человеком, накаченным какой-то дрянью до состояния полного отупения. Он не улыбался, не подыгрывал своему развратному окружению – он не делал абсолютно ничего, что могло бы сделать его жертвой. Но им вертели, как заблагорассудится, пытаясь унизить, показать, насколько бывают прекрасны широко раздвинутые ноги шлюхи. И тогда, стоя около края сцены, смотря в его глаза, я подумал, что хочу именно _его_ - неуловимое нечто, готовое поделиться со мной своей силой. Да, мне хотелось получить эту игрушку и посмотреть, что она из себя представляет, когда становится человеком. Ничего не выражающий взгляд медленно скользил по беснующимся людям, пока не остановился на моем лице. Возможно, потому что я был ближе всех к нему. Возможно. Не знаю, что происходило в его странной голове, но до окончания этого отвратительного действа, он так и не отвел от меня глаз. Это подтолкнуло к краю, за которым я увидел лучи ослепительного солнца. Юношу увели куда-то за сцену. И мне ничего не мешало пойти следом, смахнув с глаз слишком длинные пряди волос. Никакой охраны, никого – было даже странно. Странно легко открыть дверь в полутемное помещение маленькой гримерной комнаты или места ее заменяющей, накинуть на парня какой-то старый плащ, висящий на покосившейся вешалке, и вывести на улицу. Юноша не сказал ни слова, когда я вел его прочь от клуба, к своей машине. Он просто шел следом за мной, сжимая края плаща у себя на груди свободной рукой. Вторую – я крепко держал в своей ладони, впитывая ощущения. В машине парень лег на заднее сидение, подтянув ноги к груди, и так замер. Медленно, очень медленно салон заполнялся кисловатым запахом пота и того, что называют «ароматом желания». В зеркале заднего вида, опущенного так, чтобы в него попадал мой спутник, я видел, что парень так и не пошевелился до самого моего загородного дома. Введя юношу в комнату с металлическим столом посередине, я закрыл дверь. Навсегда для нас обоих. Хотя, возможно, для меня на немного дольше… Что бы я потом не делал, он почти никак не реагировал. А мне так хотелось посмотреть, как он злится, или как плачет, или… мне бы подошла любая его эмоция! Вырвать солнце из-под его полуопущенных век, заставить раскрыть грудную клетку, выпустив то, что жило внутри него наружу – стало моим навязчивым желанием. И я так старался! Но юноша смотрел куда-то сквозь меня. Я даже решил, что он дебил или немой. Однако это было не так. Это было совсем не так до отчаяния! Он превосходил все, что я мог ожидать от… себя. Я мучил его, бил, уподоблялся его бывшим партнерам, сношающихся с ним, хотя никогда в теле этого странного существа не было моего члена. Насиловать можно по-разному. Правда? Всегда можно придумать нечто поинтереснее. И я придумывал: я дарил ему себя. Но он отказывался, закрывая пустые глаза, обрывая все нити. Я уходил, смывая перед этим в маленькую раковину кровь со своих рук, оставляя юношу в темноте комнаты одного. Он все равно не боялся ее. Мне даже стало казаться, что она живет внутри него. Но я же видел свет! Когда я возвращался, парень сидел на одном и том же месте, в одной и той же позе, и перед ним в четком, одному лишь ему понятном порядке, были разложены немногочисленные вещи, валяющиеся в комнате. Я не придавал этому значения, пока однажды – случайно – не разрушил его «идеальный» порядок, задев ногой ботинок, стоящий рядом со стаканом, наполненным белесой жидкостью (и, клянусь Богом, который был всегда занят, если дело касалось меня, - я не хотел знать _что_ там!). Лицо юноши исказилось от злобы, и он кинулся на меня с кулаками. Как дикое животное, он пытался ударить меня или укусить – наказать – за то, что я сделал. Но трех довольно сильных затрещин вполне хватило, чтобы он, как побитая собачонка, поджавшая свой хвост, вернулся к своим вещам, снова расставляя их на свои места. Для меня было равносильно награде: я понял, как мне его мучить – как вырвать из него так необходимый мне свет. Разбрасывая вещи по всей комнате, я привязывал юношу к спинке кровати за руки, бросался на его тело, приникая к высоко вздымающейся груди. Было приятно ощущать, как его сумасшедшее сердце колотится о грудную клетку, как глаза наполняются слезами. Да, именно так, я даже не понимал до чего же это легко – разрушить то, что являлось единственной преградой и сдерживало нас обоих на грани сумасшествия. И я не позволял своими действиями переставать ощущать эту боль: я не хотел, чтобы она притуплялась – я хотел, чтобы она цвела, наконец-то обретая сияющие очертания. И он стал со мной разговаривать. Хотя это с натяжкой можно было бы назвать разговорами – это был какой-то бред, но он предназначался только мне. Юноша раскачивался, когда я, взяв за подбородок, красил ему губы ярко красной помадой. Она размазывалась по его лицу, но это ничего не портило. По крайней мере, было не менее отвратительно коротко остриженных под машинку волос. Подстригал, естественно, я: мне они не нравились. Они не шли ему так, как специально купленный мною парик. Длинные черные шелковистые волосы – разве они могли сравниться с тем невразумительным нечто с посеченными концами? Разве они могли оттенить свет, который я видел, стоило только поглубже заглянуть в широко раскрытый рот? Конечно, нет. Я – делал безымянного юношу красивым. Я делал его и за это он пел мне тихим, слегка картавым голосом. - Мое сердце – продается, мое тело – сдается. Твое тело – разрушено, мое – истощено. Мое сердце – продается, мое тело – сдается… Парень замолкал, стоило мне оставить его в покое, собирал разбросанные вещи, снова раскладывая их перед кроватью. Как будто наше взаимное притяжение рушилось, нисходило на нет, сползало по темным стенам комнаты, когда я переставал касаться его кожи. Невозможность получать дозу своего «опиума», приводила меня в отчаяние: неужели я должен был вырывать _мой_ свет силой, испытывая потребность всего лишь жить с ним?! И я начинал тяготиться самим его существованием – существованием недочеловека, у которого было нечто, о чем я мог только мечтать. Хотя он щедро улыбался, когда я решил вырезать свое имя на его руке. И эта улыбка пугала меня, потому что мне хотелось видеть ее как можно чаще. А юноша как завороженный смотрел на лезвие ножа, которое чертило на коже кровавые полосы. Мне казалось, правда, казалось в этот момент, что в мире больше ничего не осталось, кроме него и меня. Он странным образом это понимал, шепча разбитыми губами, со все еще сохранившимися следами помады: - Только ты и я… я и тыыы… - длинные пальцы с грязными ногтями перебирали черные пряди парика... Когда ничто не смогло больше оправдывать мое отношение к этому существу, я с ним расстался. Я добровольно расстался с тем, что он упорно прятал у себя внутри. Я не мог ничего больше сделать: свет отказывался от нежности и ласки, предпочитая лишь насилие и боль. Мне было так жаль, но я… я знал, что всегда найдется тот, кого можно обидеть - кто согласится на все и добровольно останется в моем прошлом. Оказывая милость уродливым существам вокруг, я делился с ними тем, что когда-то выпало на мою долю, тем, что я запирал внутри себя все эти годы. Они не понимали, как им повезло, ведь я потом оставался совершенно один: во времени и пространстве, в черной пустоте пропахшей чесноком и пылью. Ведь все, что мне принадлежало – несколько мгновений, проведенных с ними… Юноша помогал мне заматывать свое горло до подбородка огромным махровым полотенцем. Оно очевидно – ужасно - не шло к его одежде: тонкой и шелковой, баснословно дорогой. Когда я посмотрел в его глаза - просто так, не_для_того_чтобы_запомнить - он произнес то, что оставило его в моей памяти таким вот странным и почему-то очень… умным дураком: - Я отдаю свою голову на тарелке. Это утешение… сильно… запоздавшее… После чего парень закрыл глаза, практически зажмурился, и приподнял свой подбородок, чтобы мне было… удобнее. Я перехватил в своей руке нож и погладил юношу по голове: мне больше ничего не осталось. Его свет умер, так и не родившись… «Только ты и я». Полотенце вымокло, впитывая в себя хлещущую кровь. Но нож выпал из перепачканных пальцев, только отделив от щеки юноши небольшой кусочек кожи. Я поцеловал в яркие и влажные, чуть приоткрытые губы того, кто всего несколько минут назад был живым. Здесь, в этой комнате, не осталось никого. Только я… он… Я открыл глаза и долго смотрел на поверхность стола под моим лицом, пытаясь сообразить, почему я сплю здесь. Левая рука, сжатая в кулак, болела от напряжения. Я приподнялся и посмотрел на нее – на зажатую в ладони фотографию. Очень хотелось пить. С трудом разжав пальцы, я стряхнул испорченное фото на стол. Что-то было еще, что-то, что я забыл, задремав здесь... Я заворожено смотрел на смятую фотографию, на черты лица, искаженные мятой бумагой. А потом понял, что забыл: меня ждет Антон. Я обещал зайти к нему, но… уснул. Посмотрев на часы, я понял, что пробыл тут не меньше двух часов. Я устал. Но мне надо было завершить то, что я хотел. Избавиться от необходимости возвращаться к этому в будущем. Я встал, собрал только те документы, которые касались матери мальчика, положил их в папку и, взяв ее с собой, вышел из кабинета. Когда я вошел в темную комнату звереныша, мне показалось, что мальчика тут нет. Но такого просто не могло быть: я сказал ему ждать меня и он бы не посмел ослушаться при данных обстоятельствах. Мне пришлось немного подождать, чтобы глаза привыкли к темноте, и я стал различать очертания предметов. Антон сидел на подоконнике, обхватив руками колени, положив на них подбородок. Его взгляд был устремлен куда-то за окно, в снежную ночь. Я подошел ближе. Некоторое время вместе с ним я наблюдал за медленным кружением снежинок за стеклом. В комнате было очень тихо, хотя слабо слышались голоса и музыка из какой-то программы по телевизору, который все еще смотрел Илья. А мой домашний зверек был около меня, так близко. Намного ближе, чем обычно. Намного беззащитнее, чем всегда, ведь я теперь знал о его тайне и о том, насколько она глубока и болезненна. - Странно, что она дожила до таких лет. Мальчик напрягся и оторвал подбородок от коленей, выпрямив спину, но на меня не посмотрел. - Смогла родить тебя и твоего брата... Кажется, это называется чудом. Папка аккуратно легла перед мальчиком на холодную поверхность подоконника. Антон вздрогнул, взглянув на нее, словно это был не прямоугольник тонкого пластика, а гремучая змея. Было видно, что зверенышу страшно. «Я хочу поговорить с тобой о… кое-ком», - верно, Антон? - Что это? - Прочти, - негромко ответил я и отошел от подоконника вглубь комнаты. Мальчик осторожно дотронулся до папки и тут же отдернул руку. - Я не могу, - прошептал он странно низким голосом. - Почему? – я сел на диван и вытянул ноги, наблюдая за темным силуэтом звереныша на фоне окна. - Мне не понравится то, что там. Это было как-то слишком разумно для мальчика его лет. - Неприятные вещи иногда случаются, - моя рука, скользнув по обивке дивана, нащупала какой-то коробок, который при ближнем рассмотрении оказался пачкой сигарет. Наверное, Илья забыл. Или… я? Антон еще раз протянул руку к папке. Осторожно - словно она могла укусить или обжечь его - длинные пальцы легли на темный пластик, погладили его и замерли. - Если ты будешь медлить, то это станет еще страшнее, - заметил я, проведя еще раз рукой по дивану в надежде обнаружить и зажигалку. Мне повезло: она действительно была тут. Звереныш как-то странно мотнул головой: - Ты не понимаешь, - в его голосе слышались какие-то новые интонации, которых я раньше у него не слышал. - Куда мне… - я постарался вложить в свои слова побольше сарказма, но в них слышалась только горечь. - Там ведь… там ведь про маму, да? - Верно, - я прикурил от зажигалки и, затянувшись, выпустил дым в сторону Антона, отчего на несколько секунд его силуэт стал расплывчатым. - Ты можешь выйти? – Антон по-прежнему сидел на подоконнике, практически опираясь на папку одной рукой. Не знаю почему, но я ему уступил. Мне просто захотелось. - Хорошо, но минут через десять я вернусь. - Спасибо, - скорее вздохнул, нежели ответил, Антон. Я тихо усмехнулся и вышел из комнаты. А потом я старался не вернуться раньше, чем обещал, и это было нелегко. Я пытался спокойно докурить сигарету в коридоре, прислонившись спиной к стене. У меня получилось. Хотя несколько раз я все же взялся за дверную ручку, останавливаясь в последний момент, не позволяя себе открыть дверь. Когда я снова переступил порог комнаты мальчика, темноты больше не было: на столе слабо горел ночник. Видимо, Антон не стал зажигать верхний свет, удовольствовавшись и таким скудным освещением. Папка с документами лежала на столе, и из нее торчало несколько неаккуратно вложенных листков. Он все прочел. Звереныш сидел боком на диване, облокотившись о спинку руками и спрятав лицо в согнутых локтях. Я сел рядом так, чтобы не касаться мальчика. Он прерывисто вздохнул и через некоторое время глухо произнес, не поднимая лица от своих рук: - Она умрет. Что бы я ни сделал, на что бы ни пошел, мама все равно умрет. Да? - Наверно, - мне совершенно не хотелось ее жалеть, даже из-за переживаний Антона. Я бы убил ее. Потому что она _мешает_. - Она никогда со мной не говорила насчет своей болезни – она скрывала или врала. Просто просила, чтобы я не волновался. Я молчал. Мне нечего было ему ответить: моя мать всегда говорила мне правду… - Почему именно мама? – Антон приподнял голову и посмотрел куда-то на стену, на отбрасываемые нами тени, - Почему именно она? Его глаза подозрительно блестели, он кусал свои губы, и все, что он хотел скрыть – я видел. Видел любовь, боль, готовность сделать здесь и сейчас любую глупость, только чтобы не было этой «несправедливости». Ради нее. Только ради нее он здесь. Даже если я думаю иначе и принуждаю его остаться рядом со мной – Антон идет на это только из-за… Звереныш все-таки всхлипнул. Я отвернулся от него и посмотрел на свои руки. - Я помогу ей, - мне хотелось произнести не это. Антон резко повернулся на диване, так, что пружины скрипнули. Мне не нужно было смотреть на него, чтобы увидеть полный надежды взгляд. Сейчас он воспринимал меня равным Богу: я мог все, даже если это было невыполнимо. Мальчишке надо просто во что-то верить: в доброго деда мороза, в сказочную фею, в меня... Я улыбнулся этой мысли. Звереныш истолковал мою улыбку по-своему: - Ты врешь. Ты ничего не собираешься делать! – он опасно повысил голос на меня. Я все-таки посмотрел на него. Он был так близко и его глаза, наполненные слезами, казались огромными. Я протянул руку и коснулся лица мальчика. Именно в этот момент его слезы потекли из глаз, и на мою руку упало несколько капель. Я медленно отвел ее от его лица. Пальцы блестели от слез мальчика, и я смотрел на них. И ничего не мог поделать. - Я положу ее в больницу. Не уверен, что такие операции делают у нас: скорее всего, придется договариваться с иностранной клиникой. Лицо Антона приобрело мучнисто-белый оттенок. Это было видно даже при таком скудном освещении. - Завтра я дам распоряжение узнать, какие больницы проводят необходимое для нее лечение. Загранпаспорта у твоей… матери… естественно, нет. Надо… - Егор… - мальчик легко коснулся моего плеча. Я вздрогнул и отшатнулся от него, чуть ли не упав на подлокотник дивана. Антон стоял на коленях, протянув ко мне руку. Я не понимал, что он от меня хочет. Мои ладони мгновенно вспотели, и в ушах стал отдаваться пульс. Илья в моей комнате выключил телевизор и включил какую-то зарубежную попсу. Лирическую зарубежную попсу. - Егор, - Антон словно не замечал, что он… делает, - ты… правда? Да? Ты не врал? - Нет, - это все, что я способен был сказать. Хотя на самом деле… Я так и не попил, когда выходил. Внезапно жажда стала почти мучительной. Мальчик придвинулся еще ближе ко мне. Его карие глаза были около моего лица. - Спасибо. Я попытался сглотнуть, но слюна стала вязкой, словно у меня во рту ком отвратительной слизи. - Я делаю это не бесплатно, - мой шепот был жалок. - У нас нет денег, - повторил свою давнюю фразу звереныш. Он все еще не отодвинулся от меня. - Мне нужны не деньги. Мне нужна твоя душа. - А… что? Я протянул руку и коснулся волос мальчика. Погладил его по виску. Не встречая никакого сопротивления, мои пальцы легли на затылок звереныша и… я закашлялся. Кашель был настолько сильным, что меня стало мутить. Я не мог сглотнуть: слюны стало так много, что она потекла изо рта. Антон расширившимися от испуга глазами смотрел на меня. Кажется, в них я видел промелькнувшую жалость… Я зажал рот руками, все еще давясь кашлем, и попытался встать. Нога неловко подвернулась, я упал на ковер. Мне пришлось опереться одной рукой об пол. По подбородку текло, от чего тошнота подкатывала к самому горлу, и я понял, что если сейчас же не уйду отсюда, то меня вывернет прямо на ковер. - Егор! – мальчик потянулся ко мне, видимо, желая мне помочь. Я отшатнулся, почти упал, но нашел в себе силы подняться. - Егор! Зажимая рот, я выбежал из комнаты звереныша. Мне хотелось только добраться до уборной, потому что я не мог больше терпеть. Видимо, привлеченный моим кашлем, из комнаты вышел Илья. Я чуть не сбил его с ног. - Что случилось? – успел спросить рыжий, хватаясь за дверной косяк, чтобы не упасть. Что мне надо было ему ответить? Как объяснить, что со мной творится, что я испытываю? Он же не способен понять! Он никогда не жил так, как я… никогда не мучился так, как я. Никогда… В туалете я упал на колени перед унитазом и меня стошнило. На лбу выступила испарина, мне стоило определенных усилий стоять, держась за сливной бачок. - Что с тобой? – на мои плечи опустились руки Ильи. Они были теплыми, он слегка поглаживал меня, словно успокаивая. Но я и так спокоен, мне просто плохо. - Егор, что с тобой творится? Я только мотнул головой. О чем тут же пожалел: желудок скрутило и меня снова вырвало. На этот раз спазмы не прошли так быстро. Я наклонился и, наверное, упал бы, но Илья придержал меня. - Хочешь я вызову скорую? Я снова качнул головой. И чуть не потерял сознание: тошнота стала настолько сильна, что я был близок к обмороку. Илья заметил это и сел на корточки рядом, прижался, чуть опустил мою голову рукой: - Наклонись, дыши глубоко. Давай… Егор! Дыши! Я стал дышать. Мне надо было только следовать тем советам, что давал рыжий. И все… - Вот так. Умница, - Илья ласково погладил меня по спине, - Давай еще, глубже… Мне постепенно становилось легче. В коридоре послышались шаги, и я услышал голос Антона – он обратился к Илье: - С ним все будет хорошо? Я чуть не рассмеялся: какая трогательная забота. О себе! Его же не волнует, что мне плохо! Ему просто плевать на это и при других обстоятельствах – да, хоть бы и сдох! Но сейчас… сейчас на кон поставлена его мамочка, ее гребаная жизнь, которая стоит гораздо – гораздо! – больше моей. Чуть было успокоившаяся тошнота снова подкатила к горлу. И я схватился за ободок унитаза, опять склоняясь над ним. Желудок скручивали спазмы, но рвать было уже нечем. - Идиот! – заорал Илья, и я не сразу понял, что он обращается не ко мне. Мне правда было плохо. – Идиот! Видишь, что ты наделал?! - Я… - голос звереныша звучал растерянно, - я ничего не сделал. - Конечно, не сделал! Я говорил тебе убираться! Говорил же! А теперь ему плохо! Да, ему никогда так хреново не было! - Я… - Принеси воды, придурок! Живо! Судя по удаляющимся шагам, звереныш решил внять «просьбе» Ильи. Рыжий еще раз погладил меня по спине: - Сейчас тебе станет легче. Давай я его выгоню? Сквозь рвотные спазмы я сумел прохрипеть: - Не смей… не смей… рас… распоряжаться… в моем… доме… - Но ты же видишь, что он делает! - Это… не он. Подошел Антон и рыжий – судя по возгласу мальчика - буквально выдернул у него из рук стакан с водой, чудом не расплескав содержимое. Я с усилием разжал пальцы, отпуская унитаз, и привалился спиной к стене. Илья поднес стакан к моим губам. Стекло неприятно ударилось о зубы. Я сделал несколько глотков и отвел руку рыжего дрожащими пальцами. Сквозь выступившие от рвоты слезы, я посмотрел на Антона. Он стоял в дверях и переминался с ноги на ногу. - Это – я. Илья удивленно взглянул на меня: - Что - ты? Я промолчал. В том, что сейчас случилось, нет вины Антона: виноват только я. Вернее причина во_мне, а не в звереныше. Он_потянулся_ко_мне, и я_не_смог. - Егор? – Илья отвел с моего лба прядь волос. Я устало прикрыл глаза. Уже поздно. - Егор, что… Я не дал договорить Илье, обратившись к мальчику: - Антон, иди спать. Мне не ответили, и я открыл глаза, пытаясь сосредоточиться на немного расплывающемся силуэте звереныша. Мальчик все еще стоял в дверях, его голова была виновато опущена. Он молчал. - Антон, иди спать, - повторил я. Потом, чуть подумав, добавил, - Пожалуйста. От моих слов мальчик вздрогнул. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился и тихо произнес: - Прости, если я сделал что-то не так, - он вздохнул, словно переводя дыхание, - Ты… не откажешься от своих слов? Это было лишним. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я вскочил с пола, оттолкнув Илью так, что он отлетел, ударившись об унитаз. Оказавшись около звереныша, я схватил его за ворот майки, резко дернув на себя. Мальчик не ожидал этого, его ноги неуклюже запутались и он чуть не упал на меня. Карие глаза смотрели мне в лицо с откровенным испугом. Я хотел ответить Антону, я очень хотел, но вместо этого… ударил его. Так сильно, как только смог. Кулаком. По лицу. Мальчик вскрикнул, закрываясь руками. Из его носа по губам и подбородку потекла кровь. Я замахнулся еще раз, но остановился, просто оттолкнув Антона от себя. Он не удержался на ногах и осел на пол. Сквозь прижатые к лицу пальцы на паркет падали красные капли. - Я сказал: иди спать. Тебе что-нибудь не ясно, Антон? – мне даже хватило воздуха на такую длинную фразу, - Поднимайся! Ко мне подошел Илья. Он молча оперся плечом о стену и посмотрел на мальчика. Он очень разумно не вмешивался в… мои методы воспитания. Даже если и не понимал мотивов меня побуждающих. Я внезапно хихикнул. Меня возбуждающих. Илья и мальчик посмотрели на меня. И мне стало совсем смешно. Я не стану отчитываться ни перед кем из них. Не сдерживаясь, я рассмеялся. От того, что мой смех казался неуместным – мне становилось еще смешнее. Но надо было вернуться к нашим баранам. Отсмеявшись, вытирая слезы с глаз, я поинтересовался у звереныша: - Ты долго собираешься так сидеть? Может ты хочешь, чтобы я простоял над тобой всю ночь? Ты этого хочешь? Я наклонился над испуганным мальчиком: - Я не твоя гребаная мамочка, понял?! Звереныш хотел что-то мне ответить, но неожиданно икнул. Его руки сильнее прижались к лицу. Словно это могло ему чем-то помочь или, наконец-то, остановить эту чертову кровь! Теперь меня раздражало все! - Встал! Антон завозился, пытаясь подняться. Слишком долго. Я, психанув, ударил его в бок ногой. Мальчик, поднявшийся к этому времени на колени, упал на пол, ударившись спиной. Я сделал шаг к нему, и на мое плечо легла чья-то рука. Я не сразу сообразил, что это может быть только Илья. Поворачиваясь к рыжему лицом, я видимо выглядел так, что он отшатнулся от меня и… промолчал, примирительно поднимая вверх руки. - Отлично, Илья. Ты умный мальчик, - я снова повернулся к Антону, скорчившемуся на полу около стены, - Вставай, или я – клянусь – я так подниму тебя, что ты неделю ходить не сможешь. Более того… Звереныш вскинул на меня испуганные глаза: - Не надо! – его голос дрожал, - Не надо!!! - Убирайся! - Я могу открыть входную дверь, - произнес Илья. Он даже шагнул по направлению к прихожей, но я толчком в грудь, отбросил его к стене. - Убирайся в свою комнату! – и, поворачиваясь к рыжему, цедя сквозь зубы, - А ты – убирайся в мою комнату! Сейчас же! Оба! Пошли вон! Со мной решили не спорить: Илья, пожав плечами, ушел сразу, а звереныш… Я вздернул его вверх, взяв под локоть. Мальчик, стараясь не упасть и одновременно держаться подальше от меня, оперся о стену рукой, оставляя на обоях кровавый след. Я наклонился к уху Антона, почти прошипев в него: - Повторю: когда я что-то приказываю тебе, ты должен это выполнять. Даже если выпрыгнуть из окна – пойти и сделать. Иначе я не только тебе все кости переломаю, но и… Ты понимаешь, о чем я говорю? Мальчик слабо кивнул. В его глазах стояли слезы. Мне это нравилось. Теперь все было правильно. Теперь все вещи находились на своих _вожделенных_ местах. - Убирайся, - я оттолкнул Антона от себя, - А это за испорченные обои. Я поднял ногу и пнул звереныша в живот. Получилось забавно: мальчишка отлетел от меня прямо к двери своей комнаты, буквально ввалившись туда, умудрившись при этом споткнуться об порог. Я несколько раз глубоко вздохнул. Оттер с подбородка остатки вязкой слюны и несколько прилипших крошек – наверное, оставшиеся после рвоты. - Вы все меня достали! – громко произнес я, - Теперь каждый будет делать то, что я скажу! Я посмотрел на мальчика, сумевшего встать на колени. Подошел к нему. Антон закрылся от меня руками, ожидая еще одного удара: одной он прикрывал голову, а второй – живот. Парень быстро учится. Ему бы еще научиться вовремя убираться с моих глаз! Я не стал его бить еще раз: просто толкнул рукой, окончательно впихивая в комнату и захлопывая дверь. Теперь Илья. Илья был в моей комнате. Сидел на подлокотнике кресла и с интересом смотрел на меня. Все еще играла музыка, от плохого настроения, которое было у него накануне, не осталось и следа. Он забавлялся? Я не знал, и знать не хотел. - Раздевайся. Рыжий приподнял одну бровь: - Совсем? - Ты уловил суть. Я подцепил пальцами края своих пижамных брюк, стащил их с себя, отшвыривая в сторону. На мне теперь не было абсолютно ничего. Илья похабно улыбнулся и встал: - Да, как прикажете, мамочка. Последнее слово резануло мой слух, и я шагнул к рыжему: - Ты пожалеешь о том, что только что сказал. - Я надеюсь на это. Я наклонился к его лицу и грубо поцеловал в ухмыляющийся рот. Илья ответил на поцелуй, впрочем, это не помешало ему через несколько секунд прокусить мою губу. - Ублюдок, - прошептал я, отстраняясь. - О да, - ответил рыжий, вскидывая руки на плечи, практически повисая на мне, - Если для того, чтобы ты любил меня, надо избить эту тварюшку – ты знаешь, кто всегда в твоем распоряжении. Я снова поцеловал его, заставив заткнуться. Сейчас мне не хотелось разговаривать. Илья чуть откинул голову назад, разрывая поцелуй: - Такой ты мне нравишься больше. - Заткнись. - Что мне за это будет? Я положил свою руку на пах рыжего и сжал пальцы. Илья охнул и переступил с ноги на ногу: - Понял, понял. Я немного расслабил руку и рыжий потерся об нее той самой частью тела, в которой сосредотачивались сейчас все его мозги. Свободной рукой я погладил Илью по голове, потянул за непослушную прядку, свешивающуюся на его лоб. - Разделять и властвовать – это моя привилегия. - Окей. - Тогда раздевайся. Илья отстранился от меня и отошел к кровати, на ходу стаскивая с себя одежду. Ты думал, что не будешь плакать, что все просто? Ты, конечно, можешь убежать, но… никто еще не уходил от меня _сам_. Передо мной стоял полностью обнаженный Илья. Он улыбался. И я тоже улыбнулся ему. А теперь посиди и подумай, пока _я_ буду трахаться.