...и я

Я не подозревал, что буду так счастлив разделаться с делами Антона. Эти хлопоты вымотали меня. Мне приходилось каждый день думать о том, что я больше всего ненавидел. Это тащило за собой те воспоминания, которые я упорно старался забыть. Но теперь все было кончено: сегодня мать Антона вылетала в Германию, где ей должны были через несколько дней сделать операцию. Звереныш не находил себе места. Я постоянно заставал мальчика, меряющим шагами свою комнату или коридор. Звереныш нервничал, постоянно ронял вещи, что-то разбивал, обо что-нибудь спотыкался. С Ильей у него окончательно испортились отношения. Антон его избегал, но если они случайно сталкивались, то это неизменно заканчивалось ссорой. Я растаскивал их в стороны, но это не всегда помогало: они успевали скандалить и в мое отсутствие. Поднимаясь из подземного гаража на свой этаж, я гадал, какие звуки услышу: громкую музыку или вопли? Уже несколько дней это повторялось с пугающей периодичностью. Сегодня были крики. Я со вздохом отпер дверь. - Заткнись! – орал рыжий. - Нет! Я не буду молчать: достал уже! - Сволочь! Не понимаю, почему Егор защищает тебя! - Я не сволочь! Чего ты ко мне привязался? - Ненавижу тебя! - Почему? Что я плохого тебе сделал? - Ты отнимаешь у меня Егора! - Я?! – мальчик округлил глаза, - Да как?! Что я делаю? - Притворяешься. - Неправда. - Я все равно выведу тебя на чистую воду. Он поймет, какая ты дрянь! - Вот я тебя обзывал?! – с негодованием воскликнул мальчик. Взгляд Антона упал на меня: уже не в силах их разнимать, я стоял, скрестив руки на груди и облокотившись плечом о стену. Звереныш изменился в лице, как всегда чуть робея в моем присутствии. А может быть, я всего лишь напоминал ему о матери. Отвратительно… - Егор, - улыбнулся Илья. Я оттолкнулся от стены и прошел на кухню. Открыл холодильник, посмотрел: есть совершенно не хотелось. Когда я развернулся, оба спорщика смотрели на меня из коридора. - Что? – мой голос прозвучал раздраженно. Антон опустил голову и молча ушел в свою комнату. Наверное, мальчик подумал, что я недоволен им. Впрочем, как всегда. Мне было даже немного обидно, что он так воспринимает меня. Илья проводил его взглядом и дернул плечом. - Сученыш. - Почему ты к нему цепляешься? - Мне показалось, что ты слышал наш разговор… Я только махнул рукой: зря спросил – у рыжего это уже стало универсальным ответом. Илья подошел ко мне и взялся за край моей рубашки: - Не хочешь сегодня чем-нибудь заняться? - Очередным скандалом? - Нет! Ну, ты же понимаешь чем… Я посмотрел на рыжего действительно раздумывая над его словами, но… - У меня другие планы. - Естественно не связанные со мной. - Естественно. - Ты долго собираешься меня игнорировать? - Возможно. - Это не ответ! - Что ты от меня хочешь? - Тебя, черт возьми! Я хочу тебя! - Ты можешь думать не о сексе? - Я сейчас хоть слово сказал о нем? - Вообще-то да, но… - я запнулся: смысл его фразы постепенно дошел до меня, - Нет. Я сказал жестко, практически не раздумывая. Отодвинув Илью со своего пути, вышел в коридор. Он не может _так_ желать меня. Это очередная игра, приманка для дураков. У меня все на лице написано, раз рыжий говорит именно то, что мне нужно? - Почему?! – отчаянно спросил Илья. - Я не люблю тебя, – просто ответил я. - Почему… - повторил Илья, смотря на меня больными глазами. Я пожал плечами. - Тогда что ты в нем нашел? Что он умеет такого, чего не умею я? - Илья, это бесполезный разговор. У меня действительно были планы на вечер. Споры с Ильей в них не входили – это пустая трата времени. Удивительно, что рыжий этого до сих пор не понял. Мне хотелось побыть с Антоном: в последнее время я возмутительно редко его видел. Я скучал. Илья не стал возражать мне. Он просто отвернулся, оперевшись руками о стол и опустил голову. Иногда мой любовник выглядел поразительно жалко. Настолько, что мне хотелось бросить все, прижаться к нему и приласкать, словно маленького ребенка. Но потом я вспоминал, что это Илья: если подойти к нему с благими намерениями, то это обернется против меня. Невинная улыбка перерастет в волчий оскал, и рыжий вцепится мне в горло. Фигурально выражаясь. Илья – хищник. Его нельзя подпускать близко. Ему нельзя доверять, даже если он поклянется здоровьем своих близких. Кому как не мне знать, что такие клятвы ненадежнее всего? Здоровье, счастье, любовь – та самая разменная монета, которую каждый отдаст не раздумывая, если будут затронуты _его_ интересы. Я бы так и сделал. Проблема только в том, что у меня нет близких людей. Тех, которые существовали в моей жизни когда-то давно, я ненавидел. Я вошел в комнату мальчика. Антон сидел на подоконнике и смотрел на улицу, выводя пальцами на оконном стекле замысловатые линии… Услышав скрипнувшую половицу, мальчик дернулся и его взгляд скользнул по мне. С опаской, словно он оценивал ситуацию: нужно ли защищаться или мои намерения вполне безобидны? Не могу сказать, что зверенышу стоило делать выводы исходя только из выражения моего лица. Но мальчик отвернулся, посчитав, что все в порядке. Я сел на диван. Совершенно молча. Мне было достаточно просто его присутствия. Это несколько пугало и… грело. Антон не мог долго игнорировать меня. Немного поерзав, он свесил ноги с подоконника и посмотрел в мою сторону. После клуба мы практически не общались. Но каждый раз, когда что-то случалось, Антон немного менялся. Это было нечто неуловимое, но то, что невозможно было не заметить: в жестах, во взглядах, в поведении… Он взрослел. А я ничего не делал. Я мог только смотреть на него, наблюдать за происходящими в нем изменениями. Иногда мне казалось, что каждый день, проведенный зверенышем в моей квартире, равняется нескольким. Его время бежит быстрее рядом со мной, потому что мое – замедляется. Вернее, потому что мое поворачивает вспять. Я по-прежнему не спал по ночам, по-прежнему к моему боку прижимался Илья, но… если я смотрел в серый проем окна или в темноту комнаты, то видел там колышущиеся тени. Возможно, мне нужно сходить к врачу. Пока еще не поздно, пока я могу что-то изменить. Я же… могу? Некоторое время мы не сводили друг с друга глаз. Первым сдался мальчик: - Сегодня мама улетает. Я посмотрел на свои часы: - Да, скоро она будет в самолете. Антон тихо вздохнул. И стало заметно, как он за эти дни похудел и побледнел. Клуб был для мальчика маленькой передышкой: звереныш смог забыть все свои проблемы на пару часов. Это было бы хорошо, если б не выходка Ильи. Интересно, рыжий вообще способен созидать, а не разрушать? - Все будет хорошо? – после некоторого молчания с надеждой спросил мальчик. Я уставился на свои руки: мы же уже говорили об этом… - Не знаю. Я. Не. Бог. – мне пришлось произнести это выделяя каждое слово, потому что повторять одно и то же чертовски надоедало. Антон соскочил с подоконника, подошел к дивану и сел рядом со мной. Он подтянул ноги к себе, согнув их в коленях, и положил подбородок на них. И я сдался. Но это не была полная капитуляция с моей стороны – скорее, просто небольшая уступка в сложившейся ситуации. - Хочешь ее увидеть? Антон недоверчиво скосил на меня глаза: - Ты говорил, что не допустишь этого, - осторожно произнес он. - Говорил, - я откинулся на спинку дивана. Повернув голову в сторону Антона, я долго смотрел на него, смакуя тяжелое неловкое молчание, повисшее между нами. Я стал находить наслаждение в самых неожиданных вещах. Кое-кто мог бы сказать, что мой садизм становился все утонченней. Если, конечно, утонченность свойственна садистам. Потом я поднял руку и провел ладонью по спине мальчика, легко скользя вдоль позвоночника вниз. Антон ощутимо напрягся, но не пошевелился. Его взгляд стал похож на взгляд дикого зверька. Мы оба знали, что это игра, в которой один диктует правила, а второй – им подчиняется. Это союз на взаимовыгодных условиях. Не моя вина, что они не равноценны риску и потерям с каждой из сторон. Я никогда не был дураком и умел замечать разного рода мелочи: как же Антону плохо и одиноко, если он сел рядом со мной, если он позволяет дотрагиваться до себя столь… интимно. Он ищет поддержки даже_у_меня. Не смотря на все, что я ему говорил… Должен признать, что я бываю редкой сволочью. Но ничего, что не пошло бы на пользу этому существу. Выдержка, умение держать себя в руках, подчиняться, быть внимательным и сговорчивым, думающим – это ли не ценные качества для такого, как он? Антон должен все понимать. Иначе мне придется заставить его это сделать. Никогда просто так я не сдавал своих позиций. Мне приходилось помнить почти все, что я обещал зверенышу. Опуская нюансы и вещи, которые не важны для меня. Но что бы ни случилось, мой авторитет должен быть непререкаемым. Всегда. Илья не в счет. Его скоро не станет: он оказывает пагубное влияние на все, к чему прикасается и на что смотрит. Это заразно. - Я передумал. Антон резко повернулся ко мне всем телом. Гибкий, тонкий… вызывающий неподобающие мысли. Но у меня ведь есть чему поучиться, правда? - Я… что-нибудь должен сделать? Похоже, что он сейчас готов пообещать мне все, что угодно. - Да, - я взглянул ему прямо в глаза, - Я понимаю, что после операции матери, тебя ничего не удержит рядом со мной. Я врал. Бесстыдно и нагло. Антон был бы просто заперт в своей комнате. Если надо, то я бы разорился даже на решетку на окно. Хотя мне не приходилось замечать за мальчиком суицидальных наклонностей. - Но ты останешься рядом со мной. Ты должен это пообещать. Мальчик внимательно посмотрел на меня: - Я могу тебя обмануть. Ты просто так поверишь тому, что я скажу? Мне с трудом удалось сдержать улыбку: - Конечно, поверю. Но если ты меня обманешь, то… что может удержать меня от необдуманных поступков? - Ты хочешь сказать, что что-нибудь случится с моей мамой? – он не дурак, но еще не понял одного: мне даже думать о ней противно. Я пожал плечами: - Как ты понимаешь, до нее мне совсем нет дела, - Антон нахмурился, я продолжил, - У тебя же есть брат? Он симпатичен, молод, возможно, вынослив. И есть вещи, которые хочется проверить лично. Не беда, что этот молодой человек не в моем вкусе: я же могу его и переделать? Мальчик вскочил с дивана: - Не смей! Тебе… меня мало?! – очень хотелось спросить, что он может предложить мне взамен? За дверью – в коридоре – что-то с грохотом упало. Я наклонил голову: - Нет. Но раз тебя не будет рядом, то твой брат… довольно интересный молодой человек. Он действительно интересный: на что бы он пошел ради благополучия звереныша? Стоило ли рассказать некоторые подробности моего общения с Антоном? И… любопытно, просто любопытно, парень – гомофоб? Антон прошелся по комнате, потом остановился напротив меня: - И это все за то, что я захочу увидеть свою маму?! Мой голос стал жестким: - А ты захочешь? Антон отвернулся. Похоже, что ему надо было обдумать свой ответ. Или отсрочить мои дальнейшие слова. Наше молчание затягивалось. Я не торопил мальчика, предоставляя ему право самому принять решение. Но все дело было в том, что Антон страстно желал увидеть мать именно сейчас. И есть желания, которым просто невозможно сопротивляться. Это было как раз таким. Наконец, мальчик вздохнул и стал рассуждать вслух: - Мама улетает сегодня. Ты предлагаешь увидеть ее. Если там – в Германии – что-то пойдет не так, - звереныш сглотнул, - и мама… не вернется, то я себе не прощу, что не увидел ее, не попрощался. Я согласно кивнул, хотя Антон и не мог этого увидеть. - Но если она вернется… - звереныш повернулся, - ты не разрешишь мне быть с ней, взяв с меня обещание. Так? - Да. Антон поднял руку, замер, словно хотел дотронуться до своих волос, но передумал, опустив ее вниз. - Однако, ты ведь можешь и передумать? Так как сейчас… - звереныш с мольбой посмотрел на меня. Мальчишка определенно умнее, чем хочет казаться. - Могу, - мне доставляло удовольствие заставлять его сомневаться во всем. - Тогда… я хочу увидеть маму. У мальчика было такое выражение лица, как будто он сейчас подписал собственный смертный приговор. Хотя кто знает: может быть, оно так и было. Я встал с дивана и шагнул к двери: - Через пять минут жду тебя в коридоре. И помни, - я посмотрел на Антона, - ты обещал. - Да, - тихо ответил мальчик, и я не понял, с чем именно он согласился. …Я остановил машину на небольшом расстоянии от дома Антона. В том самом месте, где оставлял ее, когда следил за мальчиком. Обстановка навевала воспоминания. Теперь мне уже казалось, что все, что происходило до звереныша, было в какой-то иной жизни. Не моей. Чужой и ненужной. Повернув ключи, я заглушил двигатель и откинулся на спинку водительского сидения. Мы приехали вовремя: по моим подсчетам, мать Антона была еще дома. Предусмотрительно заблокировав все двери, я повернул голову к мальчику. Моя птичка в клетке. Антон молчал с того момента, как мы сели в машину. Всю дорогу до своего дома он беспокойно ерзал на месте, перебирал складки куртки, стряхивая несуществующие пылинки, вздыхал. Но сейчас мальчик замер, затравленно смотря в окно. Я мог бы подумать, что он боится, но что вызывало у него такой страх: возможность впервые за долгое время увидеть свою мать? Это не логично. Потому что его эмоцией должна была быть радость. И… Антон сам меня просил о встрече. Теперь-то что я сделал не так?! Во двор дома заехало желтое такси, с нарисованными сбоку черными шашечками. Антон проводил его глазами и сглотнул. Коротко, нервно, громко. Этот звук повис между нами еще более неловким молчанием. - Нервничаешь? – спросил я, хотя ответ был более чем очевиден. Звереныш вздрогнул, на секунду оборачиваясь ко мне, рассеянно скользя взглядом по моему лицу, и снова отвернулся. Было похоже, что он вообще забыл о моем существовании, пока я его не окликнул. Или не хочет разговаривать. И как бы мне не было отвратительно, я мог понять почему. Что, впрочем, его не извиняло. Даже если я и вынуждал мальчика поступать так… как он поступал – это не повод вот так обращаться со мной. - Твое молчание ничего не даст. Звереныш, не глядя на меня, дернул плечом. Он был полностью поглощен созерцанием этого чертового двора! Слишком взвинчен, чтобы отвлекаться еще и на меня. Дверь одного из подъездов открылась, и оттуда вышел высокий молодой человек в очках. Антон прижался к стеклу лбом. Его рот беззвучно открывался и закрывался. Я не мог понять: он пытался что-то произнести или ему просто не хватало воздуха? За парнем из подъезда вышла женщина. Увидев ее, Антон судорожно вздохнул и заметно дернулся всем телом. Как если бы его ударили. Наверное, все это… было больно. Но мне-то что? Не я настаивал на встрече. Можно было и обойтись. Какая разница? Все равно несколько взглядов из-за стекла машины ничего не решат. Женщина остановилась, растерянно ощупывая карманы своего пальто, и что-то говоря молодому человеку. Тот кивнул, несколько раздраженно, как мне показалось, сунул в машину огромную спортивную сумку, и скрылся в подъезде дома. Антон медленно прикоснулся ладошкой к стеклу и из его горла вырвался еще один вздох. Тонкие пальчики погладили стекло, сжались в кулак. А после звереныш прошептал срывающимся голосом: - Мама… мамочка… Ты плохой мальчик! Этот голос, неожиданно возникший в моей голове, заставил меня вздрогнуть. Я тряхнул головой, на секунду отвлекаясь от мальчишки, прислушиваясь. Но за… этим не последовало ничего. Я медленно выдохнул и кивнул сам себе: все хорошо, все… в порядке. Здесь никого нет. Женщина тем временем села в такси. Антон тронул меня за рукав, заставляя посмотреть в его сторону, в его глаза, в которых стояли слезы. - Пожалуйста, давай уедем отсюда. Я посмотрел за спину мальчика, где из подъезда выбежал его брат. Антон проследил мой взгляд и несколько раз подряд всхлипнул. - Давай уедем, - повторил он, закрывая ладошкой глаза. - Как пожелаешь, - холодно ответил я, заводя мотор и трогая машину с места. И опять всю дорогу мальчик молчал. Только иногда вытирал руками глаза и нос. Но это слабо помогало: он все же плакал. И вот стоило ли оно того, если даже ее вид вызывал у Антона такую болезненную реакцию? Совсем не стоило. Если и был у меня до этого момент ревности и неуверенности, то теперь я радовался: она причиняет ему боль, и он постарается не думать о ней. Конечно, забыть ее у него не выйдет, но на все эти дни мальчишка будет моим. Дома Антон, едва разувшись, бегом скрылся в своей комнате, по пути толкнув неудачно выглянувшего в коридор Илью. Это, естественно, не прибавило любви рыжему к зверенышу. - Что случилось? – спросил Илья, проводив взглядом промчавшегося мимо мальчика, - Ты ему что-то сделал? - Нет, - ответил я, раздеваясь и проходя в ванну помыть руки. Любопытсво Ильи иногда представлялось мне чем-то ненормальным, чем-то, что живет своей жизнью и весьма непредсказуемо. Он мог не замечать совершенно вопиющие вещи, но накидывался как собака на кость на всякую ерунду. Какое ему дело до звереныша? Он его ненавидит, так не все ли равно, что я мог сказать мальчишке такого, что на Антоне теперь не было лица!? - А чего он такой? – не отставал от меня рыжий. - Не знаю, - махровое полотенце приятно щекотало мои пальцы. Тактика «не спрашивай, я все равно не отвечу» была безотказной. Мой друг, натыкаясь на нее, словно на непреодолимую стену, останавливал поток своих вопросов и… менял тему. Но я не уверен, что он забывал о причине своего недавнего любопытства: Илья всегда мог выпытать в мое отсутствие ответ у Антона. Звереныш никогда не жаловался, но я знаю, что такое уже имело место. Мои умственные способности еще не совсем атрофировались, чтобы я не понимал таких простых вещей. - Понятно, - сдержанно сказал Илья, и тут же продолжил, совершенно невозмутимым тоном, - Есть будешь? Я был прав. Илья предсказуем настолько, что это пугает. Рыжего нельзя назвать простаком, но он постоянно пытается выглядеть именно так. - Да, - я вышел в коридор, обогнув застывшего в дверях ванны Илью, - Антон тоже. - Я про него не спрашивал. Мы вообще можем хоть раз поужинать одни? Ты постоянно тянешь его за собой! Так безопаснее. Так проще. И, кроме того, мне приятно смотреть на мальчика: как он ест, отправляя в рот кусочки пищи, как сглатывает их, как движется его горло при этом. Почему я должен отказывать себе в подобном зрелище? Ну, да, я мог бы все прояснить, высказав Илье, но его присутствие в моем доме стало сродни ноющему больному зубу. Чем меньше мой друг узнает о природе моего «увлечения», тем будет лучше. Для всех. - Он тоже иногда хочет кушать, - резонно заметил я, оборачиваясь к Илье. Рыжий качнул головой, усмехнулся неизвестно чему, и громко, почти обвиняющее произнес, глядя на дверной косяк: - Он может поесть позже! «Неужели ты не понимаешь?!» - это было сказано слишком прямо. Илья… мы играем в одну и ту же игру, но каждый из нас выдумывает свои правила! Почему бы тебе не спросить именно об этом? Кому из нас этот цирк надоест быстрее? Боюсь, что мне. Да, я боюсь и советовал бы бояться и тебе: в конце фарса мне будет сложно сдерживаться. - Не думаю. Рыжий открыл рот, чтобы произнести очередную гадость – в этом я был уверен – но мне совершенно не хотелось это выслушивать: - Илья, просто заткнись и займись тем, что продлит твое пребывание в моем доме. Пожалуйста. Рыжий нахмурился и скрестил на груди руки. Немного постояв так, он с силой пнул дверь ванны, заставив ее с грохотом удариться о стену, и, чертыхнувшись, ушел на кухню. Мне не нужен тот, кто пытается перетянуть одеяло на себя. Илья стал об этом забывать, не смотря на многочисленные намеки с моей стороны. Обращать внимание на истеричные выпады рыжего постепенно надоедало, поэтому я прошел посмотреть как там мальчишка. Не часто мне удавалось видеть на его лице столь неприкрытое страдание. Этим стоило воспользоваться, пока мне предоставлялась такая возможность. В комнате звереныша царил привычный полумрак. Антон, скорчившись, сидел на подоконнике, привалившись к оконной раме, обнимая себя руками. По закушенной губе и чуть заметно вздрагивающим плечам, я понял, что он все еще плачет. Мне стало его жалко. Хотя вместе с жалостью почему-то вспомнилась Каштанка. Маленькая цирковая собачка… Я дотронулся до волос мальчика ладонью. Я клянусь, что это был жест утешения. Антон тряхнул головой, сбрасывая мою руку, и как-то еще больше сжимаясь. Но я этого не заслужил. Поэтому моя рука еще раз прошлась по его волосам в уже не столь осторожном жесте, сжимая их и дергая, заставляя Антона посмотреть мне в лицо. Взгляд мальчика, адресованный мне, обжигал почти что неприкрытой ненавистью. Звереныш даже слегка приподнял верхнюю губу, словно скалясь. Это дало мне еще больше поводов для сравнения его с собакой – мелкой шавкой, которая может только скалиться на более сильного. Но укусить вряд ли решится… Такое положение вещей разозлило меня. Как смеет он быть недовольным?! Я ведь дал ему возможность увидеться со своей матерью! За что меня ненавидеть, если я ради него изменил свои планы! Мне ничего не стоило отобрать у него все, а я – дурак! – вместо этого делал для него то, что не сделал бы никто! Никто во всем этом гребаном мире, никто в той свободе, о которой так мечтает этот поганец! Что я получаю, кроме этих взглядом и вида оскорбленного достоинства? - Ну, что сейчас-то тебе не так?! – вырвалось у меня. Получилось невразумительно и жалко. - Все! – выкрикнул Антон, выворачиваясь из моих рук, задевая локтем оконную раму так, что она зазвенела от удара. - Я дал тебе то, что ты так хотел! Почему же ты ревешь?! – хотелось призвать кого-нибудь из святых, кто дал бы мне терпения и хоть капельку спокойствия рядом с этим заплаканным мальчишкой. И если бы я верил в Бога, то так бы и сделал. Но – я запомнил еще с детства – Бога нет. Ни на небе, ни на земле – его нет! - Я не реву! – звереныш со злостью отер мокрые щеки ладонями. - Заметно, - мне захотелось перехватить его руки. Я знал столько способов сделать ему больно, но не знал ни одного, что заставил бы его быть более понятным для меня. Это толкало на поступки, которые не вписывались в мою систему отношений с мальчиком. Антон соскочил с подоконника, постаравшись не коснуться меня – это было трудно, но у него получилось - и пересел на свою кровать. Оставив меня стоять в одиночестве около окна. - Когда будут делать операцию? – спросил он звенящим голосом. Я медленно обернулся и посмотрел на мальчишку из-под упавших мне на лицо волос. Моя злость, так же внезапно, как и появилась, сошла на нет, оставив после себя какую-то странно ощущающуюся внутри пустоту. - Предположительно в среду, - ответил я, еще больше наклоняя голову и прислушиваясь к себе. - Это же хорошая клиника? – намного тише произнес Антон. У меня в животе что-то заворочалось, заставляя коснуться этого места рукой. Почему я не замечал этого раньше? Или… замечал? Когда-то давно… Я растеряно посмотрел на звереныша, отстраненно отвечая на заданный вопрос: - Да. Лучшая, чем она могла бы когда-либо себе позволить. Мальчик вздернул подбородок вверх и его голос снова зазвенел: - Не надо напоминать, что мы тебе обязаны. Я нахмурился, убирая руку со своего живота: - Но вы мне обязаны и если я раньше сомневался, то теперь…, - внутри меня что-то зашипело и с силой ударилось о ребра. Я вздрогнул и неуверенно продолжил: - Тебе придется расплачиваться за все. Чего ты ждешь? Я задышал чаще. - Знаю, - тихо ответил мальчик, ничего не замечая. - Ты не знаешь. Я сделал шаг вперед, провел рукой по своему горлу, слегка оттягивая ворот свитера. - Что ты имеешь ввиду? – Антон насторожился, немного отсаживаясь от края кровати, не отрывая от меня взгляда. - Я могу заставить тебя расплачиваться со мной столькими способами… - прошептал я, наклоняясь к нему. Звереныш отодвинулся еще на немного: - Например? – в его голосе послышались опасливые нотки. Что-то опять ударилось о мои ребра, заставляя резко податься вперед, опрокидывая мальчика на кровать, нависнуть над ним. Антон, вскрикнув, упал на спину и замер, смотря на меня расширившимися глазами. - Что… ты… - Ты хотел знать, - я наклонился к лицу мальчика. - Нет! – тоненько вскрикнул Антон, упираясь одной рукой мне в грудь, второй ударяя меня в плечо. Да. - Это решаешь не ты. Я оказал тебе услугу, чем ты можешь еще отблагодарить меня? Мне был слышен довольный смех. Он вспыхивал и переливался, превращался в огненное жжение, разливаясь по венам. Я чувствовал, что еще немного и я не смогу его сдержать. Не успевшие высохнуть глаза Антона снова наполнились слезами. Я опустил подрагивающую руку между нашими телами и положил ладонь на пах звереныша. Мне было известно, что как бы я не желал этого мальчишку, я ничего ему не сделаю. Не смогу. Не так, не сейчас… Но то, что проснулось внутри меня, оно говорило совсем о другом: сделаешь, еще как сделаешь – разорвешь, развесишь по всей комнате, разотрешь в порошок, заставишь гореть так же, как горел когда-то сам. Что это? Почему? Разве мне мало моей матери? Что_со_мной?! Почему я слышу и чувствую _это_? Потому что… Меня передернуло, заставляя почти упать на Антона. …имя мое – Легион.* - Не надо! – взвился подо мной мальчик, - Не трогай меня там! - Почему? – я выдохнул это куда-то в шею Антону, - Когда мы были в клубе, ты позволял касаться своего тела совершенно незнакомым людям. Так почему же нельзя мне? Я сильнее прижал звереныша к кровати, слегка поглаживая пальцами ткань его брюк в области ширинки. Тело мальчика, не смотря на его крики, реагировало на мои прикосновения, отзывалось, содрогалось. А я чувствовал себя вором. Мне хотелось отстраниться, убрать руки – не красть у него постыдное возбуждение. В нем не было ничего нормального, ничего, что могло бы удовлетворить меня. Но нечто внутри меня раскачивалось из стороны в сторону и выло. Я чувствовал этот вой каждой своей клеточкой и боялся – как всегда боялся – почти так же, как и мать. Потому что _это_ не желало делиться мной со… мной. Оно подчиняло – убивало, стирало во мне все человеческое. - Я тебя прошу, - простонал Антон, роняя свои руки на кровать. Сдаваясь. - Ты не можешь отрицать вот это, - я сжал пах Антона. Внутри меня рассмеялись: ты все делаешь правильно, вообще не понятно, почему ты так долго с ним возился. Посмотри, ты только посмотри на него! Мясо… мясо! Неужели же ты не хочешь попробовать кусочек? Всего лишь кусочек перед тем, как сожрешь этого мальчишку целиком, сломаешь и выбросишь, словно ненужную куклу. Нет! Я попытался заставить себя отстраниться от ставшего внезапно таким горячим тела Антона. Мальчик зажмурился и запрокинул голову, упираясь макушкой в одеяло. Я не поступлю с тобой так, дурачок. Неужели же ты этого не знаешь? Мои собственные мысли постепенно возвращались ко мне по мере того, как я приподнимался над Антоном. Я как будто разрывал нечто, что породило во мне _это_. Породило, стоило мне только прикоснуться к мальчику. Все так плохо? А если я захочу еще? А если он_сам захочет? Что произойдет? Наверное, я еще недостаточно отстранился, потому что, смотря на изламывающееся тело мальчика, совершенно четко услышал: если ты не сожрешь его, я сожру тебя… Я отпустил Антона и, перекатившись на бок, прижался лбом к прохладному покрывалу. Мальчик пошевелился, приподнимаясь. Я чувствовал, как прогнулась под ним кровать. Его взгляд… Разве можно ощущать так явно, что кто-то на тебя смотрит? Оказывается можно. Я ждал: мне хотелось услышать хоть что-нибудь. Наконец, мальчик вздохнул и произнес: - Почему ты хочешь казаться хуже, чем есть на самом деле? У меня вырвался смешок. Но ответить мне было нечего. Внутри опять было пусто. _Совсем_. - Тебе просто, - продолжил Антон, его голос звучал уже не так уверенно, - бывает плохо. Я приподнялся на локтях и сквозь прилипшие к лицу волосы посмотрел на мальчика. - Если он, - звереныш кивнул куда-то в сторону стены, - тебе друг, то почему он тебе не может помочь? - Не продолжай, - сказал я, окончательно поднимаясь и садясь на кровати, - Это становится похоже на жалость. Он мне не возразил. Я мог бы солгать ему, мог ввести в заблуждение, но выйдя из полутемной комнаты Антона, мне не оставалось ничего, как просто признать: он прав. Я стараюсь казаться хуже. Я стараюсь быть хуже. Но так и остаюсь совершенно бессилен… Это достойно только жалости. И ничего более. Я подавил рвущийся из моего горла смех, зажав рот рукой, впиваясь зубами в мякоть ладони. Когда я решу, что готов поставить окончательную точку? Если бы я только знал. *Перефразированное из христианской притчи о Христе и юродивом, одержимом бесами. Я проснулся утром, и, взглянув на электронное табло часов, осознал, что сегодня канун Нового года. Тридцать первое число, это гребаное, повторяющееся каждый год тридцать первое число. За событиями прошедших дней, я совсем перестал следить за числами. Какой сюрприз… Я вздохнул: злая ирония по отношению к самому себе – не очень хороший признак. Мне все хуже. С каждым днем. Я просто чувствую это и хотя мои приступы, сократившись до минимума, почти исчезли, но вместо них… появилось нечто, затягивающее меня в бездонную пропасть. Эта пропасть зияет передо мной черной дырой, смотрит живым существом. Я чувствую ее радостную дрожь все сильнее. Как будто невидимые руки подводят меня все ближе, заставляя монстра по ту сторону радостно трепетать в ожидании нашей встречи. Я мотнул головой и постарался отвлечься от своих мыслей, снова переключившись на сегодняшнее число: мне искренне не нравились праздники. Это въелось в меня и стало частью моего характера. Просто не за что было их любить: я всегда ждал чего-то ужасного. Все сходили с ума, расцвечивали улицы и витрины невозможными яркими красками, среди которых преобладали красные тона. Словно кровь. Как будто весь мир готовился принести неведомому богу жертву, скрывая за разношерстными тряпками и гирляндами мерцание свежего мяса, снег раздробленных костей и гримасу вожделения чужой боли. Отвратительный маскарад, приводивший всех в экстаз. Хотелось, чтобы праздничный день поскорее прошел, но он, как назло, тянулся бесконечно, взвинчивая и без того расшатанные нервы до предела. И хотя те времена, когда я был бессилен что-либо изменить, прошли, я все равно продолжал не любить праздники. Сегодняшний день, естественно, не стал исключением из правил: хотелось убраться подальше от дома. Я ничего не мог с собой поделать: вдали от становящейся ужасающей и душной коробки стен, мне дышалось легче. Меня отпускало. И я умел жить этой иллюзией свободы, потому что создавал ее сам. К самому себе мое доверие подорвано еще не было. Хотя и этот колосс уже пошатнулся благодаря существу, которое поселилось в моем доме, в моем сердце, в моей душе. Как же со стороны это походит на любовь… как походит… на сумасшествие. Мне было бы на это плевать, если б не присутствие Ильи. Нежелательное, с некоторых пор, присутствие. Вот и сейчас, увидев, что я проснулся, рыжий перебрался со своей половины кровати ко мне на ноги, сжав их коленями с двух сторон: - Сегодня Новый год, - заявил он безапелляционно. Рыжая челка падала ему на лицо, разноцветные глаза смотрели насмешливо и как-то… неправильно. Замечательно, я перестал понимать и его. У меня прогрессирует… хм. - Я в курсе. Это прозвучало на редкость равнодушно. Да, мне почти плевать. - И все?.. – Илья откинул челку небрежным жестом и наклонил голову набок. - Ты надеялся услышать что-то другое? – меня все достало. - Да, - рыжий сощурился, - Как будем отмечать? - Никак, - я попытался сбросить Илью со своих ног. Мой любовник вцепился в меня руками, чтобы сохранить свое и без того достаточно прочное равновесие: - Но это неправильно! – он никак не прокомментировал мои попытки освободиться, - Сегодня праздник и надо хорошо повеселиться! - Иди куда хочешь и веселись, - это становилось уже смешно. - Но я с тобой хочу! – запротестовал Илья. - Сочувствую, - я предпринял еще одну попытку скинуть рыжего, но она так же не увенчалась успехом, заставив меня выдохнуть через сжатые зубы, - Илья, слезь с меня. - Нет. - Нет? - Нет, пока ты мне не пообещаешь праздник, - тут он, видимо, желая показать серьезность своих слов, слегка вжал в меня свой зад, качнувшись из стороны в сторону. Я возмутился: - Послушай, ты не в том положении, чтобы… - Я как раз в том положении, - перебил меня Илья, снова качнув бедрами. И я смирился. Неожиданно легко. - Хорошо, что именно ты хочешь? – с ним было очень сложно спорить. Намного легче было найти устроивший бы меня компромисс. - Толпы. Я задумался. С одной стороны толпа – это совсем не то, о чем я мечтал. И, кроме того, это опасно, учитывая пребывание звереныша в моем доме. Но если запереть мальчика в комнате, то… почему бы и нет, если это избавит меня на целый день от Ильи? - Ладно. - Ты слишком легко согласился: в чем подвох? – подозрительно спросил Илья, не спеша отпускать меня. - Ни в чем, - в очередной раз дернувшись, мне повезло: рыжий свалился на кровать рядом со мной, - Но я участвовать в этом не буду. - Ну, я так и знал, - протянул Илья, прикрывая лицо рукой. Однако его голос не был недовольным. Еще бы… он добился того, чего хотел. И насколько я его знаю, то постарается воплотить в жизнь и все свои остальные задумки. - Ты хотя бы хочешь кого-нибудь пригласить? – рыжий посмотрел на меня сквозь пальцы. - Нет, не хочу. Я был не совсем честен. Мне просто некого было приглашать. Друзей у меня никогда не было, а коллег я не стремился впускать в свою жизнь. В конце концов, Новый год – это семейный праздник, посторонним людям здесь не место. Не место рядом со мной, в моем личном пространстве. Хватит и того, что я уже позволил устроить в своей квартире балаган. Против воли мое лицо скривила брезгливая гримаса, и я резко сел на кровати. - Что с тобой? – спросил Илья, приподнимаясь на локте. - Ничего, - я поднялся с кровати, подходя к платяному шкафу и распахивая его створки, - Делай, что хочешь. Мне пришлось постараться, чтобы проявить хотя бы немного сдержанности при Илье и не начать с остервенением натягивать на себя одежду. Желание покинуть квартиру сделалось нестерпимо острым, затмив все остальное. Только закрыв за собой входную дверь, я понял, что даже не заглянул в комнату к мальчишке. Предоставив его самому себе, даже не заперев… не покормив. Я провел рукой по лицу и решительно шагнул в сторону лифта, не желая возвращаться назад. Переживет. А на счет не высовываться из комнаты, я надеялся, он догадается сам. Мне бы очень не хотелось, вернувшись прибегать к объяснениям его неправоты и правил, по которым он обязан жить в моей квартире. …Весь день я постарался провести как можно дальше от дома. Ездил по городу, бездумно разглядывая празднично убранные улицы и дома, пытаясь подавить чувство всепоглощающего отвращения. А еще мне внезапно захотелось выбрать подарок для звереныша. Это, пожалуй, было глупостью с моей стороны: я никому и никогда не делал подарков. Во всяком случае, я этого не помню. Обычно дарили мне… Я даже передернулся от последней мысли. Я все еще слишком отчетливо помнил котенка в коробке из-под торта. И не было никакой надежды на то, что мне удастся когда-нибудь стереть эти воспоминания. Из-за отсутствия опыта или из-за не знания, что именно подарить мальчику, я никак не мог выбрать что-нибудь подходящее. Это заставляло меня волноваться, нервничать, срываться на не в меру разговорчивых и навязчивых продавщиц. Книжки, игрушки, одежда – это все было не то, но другого просто не приходило в голову. Я чувствовал себя жалким. Это всего лишь мальчишка… почему мне так важно, чтобы он одобрил мой выбор? Легче было ничего не дарить, наплевав на внезапно возникший порыв. Однако это было легче всего. У меня начинала неприятно ныть голова и тем больше, чем дольше я размышлял над тем, что же, черт возьми, купить Антону! Эта боль была не той, от которой можно избавиться посредством таблетки. Временный перерыв между моими приступами, похоже, подходил к концу. Я напрасно радовался утром, что мое состояние в этом плане немного улучшилось. Где-то внутри начинало подниматься глухое раздражение на весь мир, примешиваясь к уже откровенной тошноте при виде улыбающихся лиц. Как смеют они быть такими радостными? Как могут вот так просто веселиться? Дети, их родители… Новый год – семейный праздник. Какой бред! Новый год – это одиночество, каждый сам по себе и для себя. Это лишний повод, чтобы напиться и забыть обо всем, что тебя окружает. Я сжал руль. Мой взгляд метнулся вдоль улицы, длинной вереницы машин и внезапно остановился на худощавом молодом человеке в очках, стоящем с целым ворохом разноцветных пакетов на обочине. Рядом с ним пыталась спокойно стоять девушка в… ярко-красной куртке. Впрочем, пыталась – это было сказано слишком слабо: она все время поворачивалась то в одну, то в другую сторону, что-то говорила парню с пакетами, дергая его за рукав куртки, подпрыгивая на месте. Она напомнила мне пекинеса. Меня заметно перекосило. Впрочем, она меня не очень интересовала: я неотрывно смотрел на молодого человека, который со стоическим терпением выносил все от своей подруги. Чуть вывернув руль в сторону, я остановился около этой парочки. Парень отступил на шаг от края тротуара. Девушка прекратила теребить рукав его куртки и замерла, стараясь рассмотреть меня сквозь лобовое стекло. Я распахнул дверцу и крикнул: - Подвезти? – это было чем угодно, только не альтруизмом. Девица снова завертелась, что-то быстро говоря молодому человеку, толкая его в бок так, что он был вынужден слегка отступить от нее в сторону. - Давай, давай… - обрывки слов доносились до моих ушей. Сходство девушки с пекинесом усилилось в несколько раз. Парень хмуро посмотрел на меня, потом с трудом приподняв пакеты, на часы. Было видно, что он колеблется, неизвестно почему не решаясь просто согласиться. Машины сзади меня возмущенно загудели. - Вы долго будете раздумывать? Садитесь! – мое терпение тоже было небезгранично. Кроме того, я начинал чувствовать себя неловко из-за унижения, которое мне приходилось сейчас переносить. Интересно, это у них семейное – издеваться надо мной?! - Сколько возьмете? – наконец, решился парень, несколько нервно взглянув в сторону во всю гудящих машин. Девушка радостно запрыгала на месте, и, не дожидаясь моего ответа, открыла заднюю дверцу, забираясь в теплый салон машины. Принося с собой холод и ощущение чего-то неправильно-чужеродного. - Договоримся, – я попытался ободряюще улыбнуться и покосился на стягивающую шапку неприятную пассажирку. Молодой человек молча стал укладывать пакеты рядом со своей спутницей. Когда все свободное пространство сидения было заполнено шуршащим полиэтиленом, парень захлопнул дверцу и сел рядом со мной. Я улыбнулся, забывая о присутствии девушки-пекинеса на заднем сидении. Настроение, не смотря на головную боль, заметно повысилось. Мне захотелось, дико захотелось приблизиться поближе к молодому человеку и вдохнуть исходящий от него слабый запах какого-то дешевого одеколона. Но, сделав над собой усилие, я лишь поинтересовался: - Куда вам? – и мой взгляд пересекся со взглядом… старшего брата звереныша. Да это был он. Рядом со мной, в опасной близости – опасной для него же. Мой интерес подогревался, требовал выхода и если бы не та, что находилась сзади нас… кто знает, кто знает, чем бы могла закончиться для него эта поездка. Парень сухо назвал адрес, который я, наверное, мог найти в этом городе даже с закрытыми глазами. Это было необязательно знать никому. И мне хотелось растянуть удовольствие нашего… общения. Сославшись на якобы предпраздничные пробки на улицах, я выбрал самый длинный путь до дома звереныша. Хотя было, как минимум, три варианта более коротких дорог. Кроме того, едва увидев этого человека, я отказался от затеи подарка Антону, но подарок себе – это то, от чего отказываться мне решительно не хотелось. - Игорь, а где вино? Мы забыли купить вино! – мои мысли прервались визгливым восклицанием с заднего сидения. Игорь, тяжело вздохнув, полуобернулся назад и открыл какой-то пакет: - Вот, мы ничего не забыли. - Зай, я тебя обожаю! – девушка издала какой-то звук, видимо означающий, что она целует молодого человека. Затем она принялась шуршать пакетами, что-то бормоча себе под нос, а Игорь снова сел прямо и устало потер переносицу, слегка приподнимая очки пальцами. - Я смотрю, поход за подарками удался… - мне очень хотелось услышать его голос еще. Я даже согласился сыграть совершенно не свойственную мне роль болтливого человека. - Да, - Игорь был немногословен и сдержан. Он совсем не походил на своего брата. - Вам повезло, - вздохнул я как можно грустнее, - А я дотянул до последнего и вот езжу с самого утра, но так и не смог придумать, что подарить. Парень поправил свои очки: - Это не так сложно, если вы знаете, что любит или, о чем мечтает человек. - В том-то и дело, что я слабо это представляю, - я не виноват, что кроме своей мамочки этот засранец ни о чем не думает. - Сочувствую, - равнодушно произнес Игорь. - Это все подарки? – я осознавал, что это глупый вопрос, но… мне в голову больше ничего не приходило. Разговор не клеился и я не знал, за какую тему зацепиться, чтобы он совсем не сошел на нет. - Так много? – Игорь усмехнулся, - Нет, конечно. Я лихорадочно пытался сообразить, что мне спросить еще, когда неожиданно молодой человек уточнил: - Это продукты для новогоднего стола и подарки для мамы и… брата. Он слегка запнулся в конце и опустил голову, разглядывая свои руки. Это было просто отлично, это было тем, что надо. - Вы как-то нерадостно это сказали. Парень кивнул: - Да, радоваться особенно нечему. - Игорь! – маленькая ладошка с силой опустилась на плечо парня, - Только не начинай снова, а? Сегодня Новый год! Он вздрогнул и сжал побледневшие от гнева губы. Мне почему-то показалось, что именно это чувство он сейчас испытывал. - Наташ, заткнись! - Грубиян! – его спутница, впрочем, замолчала и даже перестала шуршать многочисленными пакетами: наверное, это показывало глубину ее обиды. У меня не было времени подумать о том, что я готов уже удавить эту девку, потому что Игорь, не иначе как назло своей Наташе, произнес: - Я вообще не знаю, зачем купил все это, - он посмотрел в окно, - Все равно сейчас дарить некому. К незначительной грусти в его голосе примешивалось что-то еще. И мне очень хотелось узнать что именно. - Почему? - Мама сейчас далеко, - Игорь сжал руки, лежащие у него на коленях, в замок. - А брат? – я отвлекся от заснеженной улицы, поворачиваясь к парню. Молодой человек как-то неловко вздрогнул и посмотрел мне прямо в глаза: - Он пропал два месяца назад. - О, - я отвернулся от него, пытаясь не улыбнуться, - Я вам сочувствую... Его еще ищут? Последний вопрос был лишним. Он был ужасным и неуместным, но… что я мог с собой поделать? Эта тема была вкусна. - Да, но я уже не верю в то, что брат когда-нибудь вернется, - ответил молодой человек, - Наверное, его уже нет в живых, иначе мы получили бы какие-нибудь вести. С заднего сидения раздалось громкое фырканье. Лицо Игоря на миг исказилось злой гримасой. Он наклонил голову и прикрыл глаза, пару раз неглубоко вздохнув. Я про себя усмехнулся. - Может не все так плохо? – конечно, конечно все просто замечательно. - Не знаю, - парень покачал головой и задумчиво посмотрел вдаль, - Мама верит, что он вернется. Она даже сейчас готова ради него на все… Произнеся последние слова, он нахмурился. А я подумал, что очень хорошо понимаю, что ему так не нравится: его мать согласилась – с такой легкостью – на операцию, потому что ждет своего младшего сына. Она хочет, чтобы Антон снова переступил порог своего родного дома и увидел ее здоровой. И ей совершенно все равно, что при этом думает ее старший сын. Ей все равно, что он… ревнует. Я прикусил щеку изнутри, сдерживая смех. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, как его бедного все это достало. Младший брат, любимый сын… все внимание только ему, вся любовь только для него и ничего – ни-че-го – для старшего. А ведь он первенец. Разве он виноват, разве заслужил такое отношение?! Конечно же нет… И то, что младший слинял из дома, а именно так и думает Игорь, только еще больше подливает масла в огонь. Я могу с точностью обрисовать всю обстановку творящуюся у них дома. Бесконечные разговоры и скандалы, крики, что Антон просто зависает где-нибудь с друзьями или какой-нибудь девчонкой, что братец так взрослеет, что он сбежал, потому что его самаритянское настроение закончилось и захотелось просто трахаться! Ведь… ведь труп бы уже нашли, ведь выкуп бы уже потребовали. Арифметика проста. Но мамочка продолжает ждать и любить. Даже с исчезновением сына, она не может переключиться на своего второго ребенка. Второго… всегда второго, но только не по праву рождения. Тварь… ну, тварь же! Я нехорошо улыбнулся. Все-таки какие же они дряни! Как будто весь мир должен подчиняться их прихотям и желаниям! Я посмотрел на притихшего рядом со мной молодого человека, скосил глаза на его спутницу, и снова уставился на вереницу проезжающих мимо машин. Я мог бы помочь ему освободиться, очиститься от этой грязи. Он стал бы прекрасен, избавившись от того, что его так тяготит – от ревности. Он мог бы больше никому не завидовать и не думать, что его обделили вниманием и любовью. Это в моих силах. Я сделал значимым его брата, я мог бы сделать и его… тоже… значимым. Она бы полюбила его. Вцепилась бы в него руками, посвятила бы ему все свои дни и ночи… Потому что беспомощным надо помогать. Они так зависимы от окружающих – они слабы, но разве не любят именно таких? Я сделал бы его любимым. Искалеченным, изуродованным, изломанным, вывернутым наизнанку, но таким чистым… что еще нужно матери, чтобы полюбить свое дитя? Жалость. Чувство превосходства. Власть. Ненавижу ее, но ради… - Вот тут остановите, пожалуйста. Я вздрогнул, очнувшись от своих размышлений: - Но мы же… - я растерянно посмотрел за стекло машины. До дома звереныша оставалось еще несколько кварталов. - Игорь! – девушка, очевидно, передумала дуться и вцепилась в рукав куртки парня, - Мы еще не… - Я хочу выйти тут! – тон Игоря не терпел возражений, - Сколько мы должны? У него испортилось настроение. Мне пришлось притормозить: спорить было бесполезно. Да и ни к чему. Я узнал все, что хотел. Как удачно. - Сотню, - ответил я первое, что пришло в голову. Игорь переспрашивать не стал, просто вытащив из кошелька смятую бумажку и сунув ее мне в руку. Я смотрел, как он забирает из салона свои покупки, и мое сердце неожиданно забилось на порядок быстрее. - С новым годом, - тихо произнес я, сминая в пальцах отданные мне деньги. Молодой человек посмотрел на меня и так же тихо ответил: - И вас. Я почувствовал во рту отвратительный привкус горечи еще до того, как он захлопнул дверцу машины. … Сожаление о том, что я снова не проконтролировал Илью, пришло слишком поздно: не без его помощи моя квартира превратилась в некоторое подобие клуба - музыка, крики и смех, сигаретный дым, запах спиртного. Совершенно незнакомые люди, ведущие себя так, словно это я был гостем, а не они. В другое время, я бы вышел из себя. Но сейчас меня тошнило. Я посмотрел на свои часы – на них было только десять вечера. Рука противно подрагивала, и мне пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы унять эту дрожь. Сил ругаться с Ильей не было. К тому моменту, когда я добрался до своего дома, голова кружилась так, что мне пришлось несколько раз останавливаться, утыкаясь лбом в сложенные на руле руки. Кроме того, после разговора с братом звереныша, мне мучительно сильно хотелось увидеть мальчика, прикоснуться к нему, почувствовать его тело. Что он все еще со мной, и принадлежит мне. Когда его присутствие превратилось в подтверждение простого существования меня? Я по-прежнему принимаю таблетки, по одной каждый день, но уже не чувствую ни их вкуса, ни их действия. Они мне не помогают: мое состояние только обостряется… Даже эта головная боль – даже она подтверждение моей правоты! Это плохо. Потому что внутри меня опять слышалось тихое рычание, которое не оставляло никаких сомнений. Наверное я… я должен признать, что… болен? Как это назвать?! Как признать, что проигрываю в этой игре, которую навязал сам же, еще не зная, что… Я. Болен. Абсолютно. Это осознание делало меня несчастным и заставляло чувствовать себя потерянным. Опять. Моя рука легла на чью-то куртку на вешалке. Я вцепился в нее, боясь упасть. Проходящий мимо мужчина, толкнул меня плечом, и я откинулся спиной на висящую одежду, уставясь в потолок с бликами от мишуры. Когда-то рядом не было никого, кроме матери, но даже она оставляла меня, уходя, оставляя наедине с моим отчаянием – моим одиночеством. А сейчас… так много людей вокруг меня! Моя игра – она не приведет ни к чему хорошему, я это чувствую. Что же делать, если я _сам_ загнал себя в этот угол? Антон, почему… почему?! Я оттолкнулся от вешалки и отодвинул в сторону что-то радостно кричащего мне Илью, размахивающего какой-то блестящей лентой, и прошел на относительно тихую кухню. Внутри меня… Я совсем, совсем не могу защититься от этого. Я устало прикрыл глаза. А чего ты хотел? Получить все и не отдать за это ничего? Тогда ты и, правда, болен. Это не может не радовать – мы скоро пообедаем? Рычание сменилось тихим смехом. Я вздрогнул, мои глаза в ужасе распахнулись. Мне показалось, что все вокруг начинает медленно раскачиваться, словно маятник. Стол, раковина, дверцы подвесных шкафчиков выскальзывали из-под моих пальцев, стоило мне потянуться в их сторону. Как живые существа они разбегались в разные стороны, приглашая… поиграть… поймать… И смех становился все громче, заглушая все остальные звуки. - Заткнись! Заткнись!!! – выкрикнул я, ударив рукой по полке для сушки посуды. Она единственная не пыталась играть со мной в прятки. Жалобно зазвенели чашки и тарелки – это нестройное бренчание было тоже… похоже… на смех. Я нервно улыбнулся, тут же сгинаясь, как от боли. Сколько он уже тут? Почему ты медлишь? Ты хотел не этого... ты же хотел совсем не этого! Мысли путались, голос в моей голове распадался на множество оттенков и тембров. Рука с полки соскользнула вниз, и я оперся о дно раковины. - Заткнись, - попросил я, проводя свободной рукой по лбу, вытирая выступивший пот, - пожалуйста… не мучь меня. Не мучить?! Ты привязался к нему! Ты допустил эту срань только потому, что вовремя не показал ему _кто_ из вас хозяин! Он теперь сыт и доволен, и его мамочка… Я вздрогнул как удара. В моей голове на несколько секунд воцарилась тишина, а потом противно шипящий и срывающийся на свист голос продолжил. …и его мамочка будет жива и даже здорова, в то время как ты – ты! – сдохнешь!!! Мне с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не закричать. Я несколько раз ударил по металлическому дну раковины и… почувствовал резкую боль. Жалкий, какой же ты жалкий. Ты пропустил тот момент, когда мальчишка из жертвы превратился… Во что он превратился, Егор? С удивлением смотря на свои пальцы, я видел, как с них стекают горячие капли. Мой взгляд скользнул по раковине с разбившимся в ней стаканом. На его острых краях тускло блестели разводы моей крови. Они приковывали к себе мое внимание: я не мог оторваться и не смотреть на них. Ты зависишь от него, ты натыкаешься на его родственников, делаешь то, что тебе отвратительно. Да ты же только ноги ему не облизываешь! Что, соскучился по этому? Я прикусил губу, пытаясь сосредоточиться на стакане в раковине: мое прошлое никого не касалось. Я не соскучился! Как по этому можно соскучиться?! Но голоса не отпускали меня, теперь заполняя собой все пространство вокруг, не давая вздохнуть, хотя бы сориентироваться, чтобы понять: что мне делать? Он везде и ты сам допустил это. Куда бы ты не пошел – он будет везде. Знаешь, есть неплохой выход из всего этого. Я замотал головой: не хочу это слушать, не хочу! Моя рука сама потянулась к стакану. Я провел пальцами по острым граням, еще больше разрезая их. Только бы не слышать ничего, отвлечься… Надо просто отвлечься… Кровь заструилась в раковину, растекаясь по стенкам стакана красными ручейками. Хотя… тебе уже ничего не поможет. Ты окончательно спятил, ты окончательно умер. - Нет! Да, да… да… да!!! - Нет… о, Боже, нет… - я задыхался, у меня не получалось даже… просто… вздохнуть… Надо мной смеялись, говорили то, что мне было известно уже давно и от чего мне так хотелось убежать. Твой Бог мертв. Ты сам его убил. Кого же ты зовешь на помощь – ты один! - Я не один… я… не… Бедный, бедный маленький котенок… он истек кровью, и его засунули в картонную коробку. Егор, ты совсем не видишь аналогий? - Это не я! – меня охватила паника: «Господи, это не я!» Мне пришлось вцепиться изо всех сил в то, что осталось от стакана, возвращая себя в реальность. Ты болен. Он лишил тебя последней надежды на выздоровление. Ты же убьешь его, правда? Или принцессе предпочтительнее сдохнуть, слушая собственный голос в своей башке? А может… спеть тебе песенку? Я не мог больше этого выносить. Из моего горла вырвался крик, и стекло в руке покорно разрезало мою ладонь до кости. Музыка из комнаты за стеной смешалась с каким-то незатейливым мотивом у меня внутри. - Не надо! – я прижал окровавленный кулак ко лбу: мой голос дрожал, но я… контролировал… себя… - Замолчи… В этот момент на кухню забежал Илья. Странно… он не пошел за мной… сразу… - Егор, что ты тут?.. – начал было он, но осекся. Я медленно повернулся к нему, опираясь израненной рукой на край раковины. - Егор… - Илья, выронил из своих рук блестящий «дождик», подался вперед и вдруг зачастил, - Егор! Егор!!! Мне казалось, что я нормально стою на ногах, но когда рыжий подскочил ко мне, я понял, что чуть не упал на пол. Мои пальцы оставили на кухонном шкафу длинные кровавые полосы. Тебе даже не надо напрягаться: достаточно попросить… Илья поддерживал меня под спину одной рукой, второй пытаясь поймать мою ладонь, чтобы посмотреть, откуда столько крови. Я оттолкнул его кисть, бездумно проведя израненной рукой по волосам. Бедный, бедный маленький котенок... Я всхлипнул и на секунду зажмурился. Когда я открыл глаза, Илья с тревогой смотрел на меня: - Что случилось? Почему у тебя порезаны руки? Мне хотелось ответить, что это не его дело, но я с удивлением понял, что не могу произнести ни слова. Тишина в голове, пришедшая на смену голосам, оглушала, давила на барабанные перепонки. Кто-то забежал на кухню – я не смог рассмотреть его, сквозь постепенно темнеющий вокруг меня воздух – и Илья что-то сердито выкрикнул. Смысл слов ускользал от меня: я не понимал, ни что сказал Илья, ни что ему ответили. Стало страшно: мир вокруг снова закачался, поплыл куда-то в сторону, утаскивая и меня вслед за собой. Предметы дрожали и отдалялись с пугающей быстротой, словно… бы я… падал. Я инстинктивно схватился за Илью, смотря на него расширившимися глазами, пытаясь сказать хоть что-нибудь. Неужели я умираю?! Это последнее, что я успел подумать перед тем, как потерял сознание.