...и я

…Я очнулся от жуткой головной боли. В квартире было удивительно тихо. Электронные часы показывали без четверти восемь вечера. Я некоторое время бездумно смотрел на них, пока до меня не дошло: без четверти восемь?! Я же вернулся в десять вечера… Значит, я был без сознания почти сутки?! Я дернулся, попытавшись подняться, и перед глазами тут же заплясали звездочки. На мою грудь легла теплая ладонь. Повернувшись, я увидел в полумраке лицо Ильи. - Привет. - Привет, - ответил я, почти не узнавая свой голос: он был хриплым и сорванным. - Ты меня испугал, - произнес тихо Илья, поглаживая меня по волосам, - Ты был в отключке сутки. Что произошло? В горле запершило, и я попытался сглотнуть, но вместо этого лишь закашлялся. - Сейчас, - прошептал рыжий, выскальзывая из кровати, чтобы через минуту вернуться со стаканом воды. Когда я сделал несколько глотков, Илья аккуратно взял у меня стакан и поставил его на прикроватную тумбочку. - Отдохни, - он еще раз коснулся моих волос. Я хотел было возразить, что отдыхать мне не от чего, но закрыв глаза, понял, что просто не в силах поднять веки. Илья продолжал поглаживать меня по голове, лицу, плечам. Это было приятно, но в то же время я чувствовал, словно огромный ватный ком давит на все мое тело. Его забота не приносила облегчения. Наоборот, мне казалось, что он словно паук плетет вокруг меня свою паутину. Хотя я был ему благодарен… не за все, конечно, однако… Я редко ошибался на счет своего любовника. Вот и сейчас, стоило мне слегка пошевелиться, как руки Ильи осторожно прижали меня к кровати. Не отпуская… - Ш-ш-ш… Не двигайся, все хорошо, все хорошо. Его голос… с каждым слогом… звучал все глуше… и дальше, словно… удаляясь. Даже головная боль… отходила на… задний план, заставляя… задуматься… Что было в воде? Мне нужно быть осторожнее… если я… не хочу… когда… нибудь… …Когда я проснулся во второй раз, комната была ярко освещена солнцем. Илья стоял около окна и внимательно смотрел на меня. Понятия не имею, услышал ли он, что я просыпаюсь или стоял и смотрел на меня вот так, некоторое время. Только взгляд его мне не нравился: он был опасным, изучающим. От этого мне стало не по себе. Я поднялся и стал одеваться в домашнюю одежду, стараясь прикрыться поскорее, чтобы не чувствовать себя еще более неловко. Голова все еще слабо ныла, но было уже вполне терпимо и… кажется, все прошло. Рыжий молчал, не двигаясь. Это молчание нельзя было назвать уютным. - Как прошла вечеринка? – мне, чуть ли не впервые, захотелось заставить его говорить. Илья скрестил руки на груди: - А как ты думаешь? – его голос ничего не выражал. Абсолютно ничего. - Никак, потому и спрашиваю, - осторожно ответил я, застегивая пуговицы на своей рубашке, стараясь не смотреть на рыжего. - Полагаешь, что я мог веселиться, когда тебе плохо и ты истекаешь кровью? Истекаю кровью? Видимо, мой взгляд был растерянным, потому что Илья пояснил: - Ладонь. Я взглянул на свою руку: она была неумело, но аккуратно перебинтована. И я вспомнил кухню, разбитый стакан в раковине… - Спасибо, - негромко произнес я, поспешно отводя взгляд от бинтов. - Пожалуйста. Из-за этой несвойственной ему немногословности, Илья не был похож сам на себя. Но упорно продолжал смотреть на меня, заставляя нервничать. - Пойду, проведаю Антона, - сказал я, стремясь побыстрее уйти отсюда. Илья опустил руки и сделал шаг в мою сторону: - Постой… Но я уже вышел в коридор и направился в комнату звереныша. Едва зайдя в нее, я сразу понял, что мальчика тут нет. Мне пришлось заглянуть на кухню, в ванну, туалет. Антона нигде не было. У меня внутри все похолодело. Где ты? Я остановился в растерянности посередине коридора. Мой взгляд метался от одной стены к другой. Я не понимаю: Антон сбежал? Мой взгляд упал на входную дверь. Нет. Не-ет… Этого не может быть, он не мог. Сколько бы я не отрицал саму возможность подобного, было ясно одно: мальчика нет в квартире. Я это чувствовал, как иные чувствуют работающий телевизор в соседней комнате, даже если звук выключен. Слегка касаясь рукой стен, мне пришлось вернуться в свою комнату. Головная боль снова начинала сжимать мои виски. У меня совсем нет времени, чтобы придти в себя… Почему? Зачем?! Илья все так же стоял около окна. Он словно ждал меня. Внезапно до меня дошел весь ужас ситуации. Внутри стало пусто и холодно. Даже если мне снова станет плохо и этот… во мне… снова подаст свой голос, я не готов расстаться с моим зверенышем! Я не могу! - Где он? – я не сумел произнести это достаточно громко и внятно, но Илья услышал меня. - Не знаю, - он прикрыл глаза и наклонил голову. - Знаешь! Где он? – меня охватывала паника. - Разве без него не лучше? – рыжий был так отвратительно спокоен! - Илья, - мне захотелось придушить его, - где Антон? Я же сдерживаюсь! Я же стараюсь!!! - Ты подсел на него: ведешь себя странно, дергаешься, тебе плохо, - он не слышит моих вопросов? - Ты дошел до того, что стал калечить себя. Илья коснулся моих перебинтованных пальцев. Я отдернул свою руку, ударив рыжего по кисти, отбрасывая ее в сторону. Я не мог сейчас ни о чем думать. Я мог только повторять… - Где он? Илья, где он?! – и в моих вопросах сквозило почти отчаяние. - Видишь? – спокойно продолжал Илья, - Ты становишься неадекватным. - Илья! – закричал я, зарываясь рукой в свои волосы, - Где. Он??? Где. Он ??? Где-е-е??? Я почувствовал, как виске начала пульсировать жилка, и прижал ее пальцами, тщетно пытаясь успокоиться. Рыжий подошел ко мне вплотную и крепко обнял, прижимая к себе, гладя мои волосы. - Успокойся, успокойся, - он был таким нежным и внимательным… прямо как мать… Эта мысль заставила меня на какое-то время беспомощно замереть. Отпусти! Отпусти-отпусти!!! - Без него нам будет лучше. - Не решай за меня! – я пытался оттолкнуть Илью от себя, чувствуя, что по моим щекам текут слезы, - Почему ты не отвечаешь мне?! Что ты с ним сделал??? - Ш-ш-ш… тише, мой хороший, - его спокойствие... его гребаное спокойствие! - Отстань от меня! – сквозь мои слова прорвались рыдания, но я с трудом продолжил, почти упрашивая, - Скажи, где он? Почему он не дома? Я хочу его видеть… Илья! Рыжий еще крепче прижал меня к себе: - Без него будет лучше. Он не понимает... После всего, что я пережил, он отнимает у меня ЕГО! Он убивает меня… Неужели же он не понимает этого?! Я задергался в руках Ильи, с трудом освобождаясь от его объятий. - Где он?! – слезы все еще текли по моим щекам, каждый всхлип отдавался болью, но… Если Илья не ответит мне, если он встанет у меня на пути, если он… Я убью его. Видимо, последняя мысль отразилась у меня на лице, потому что Илья вздохнул, и, отвернувшись от меня, произнес: - Я отдал его. - Что? – я, отступив на несколько шагов назад, неловко сел на кровать, - Кому? - Позавчера тут были мои знакомые... Я попросил твоего протеже убраться, когда кое-кого вырубило на кухне. Даже показал ему, что он творит своим присутствием. Но мальчишка отказался. Я хотел вытащить его вон, но он уперся. Я слушал, не смея перебить Илью, сжимая виски руками, пытаясь хоть как-то уменьшить головную боль. Не смея поверить в то, что слышал. - Что мне оставалось? – рыжий снова повернулся ко мне. Его взгляд был отвратителен. Высокомерный ублюдок! Он смел на меня смотреть после того, что только что сказал… Мне было больно. Илья продолжил: - И тогда я попросил своих знакомых забрать его. В счет извинения за испорченный вечер… Я громко всхлипнул и прикрыл глаза пытаясь сообразить, что мне теперь делать. Но потом до меня дошло: - Ты сказал позавчера... Антон что, у них уже два дня? Меня затошнило. Илья пожал плечами: - Если они от него еще не избавились. - В… в каком смысле? Мне все казалось дурным сном. Илья не способен был так поступить со мной. Но почему же он именно так и поступил?! Рыжий рассмеялся: - Да нет, не в том смысле, что ты подумал. Они могли его просто… Ну, скажем, отправить домой. Наверное, я побледнел. - Тебе плохо? Егор, что - опять? Принести таблетки? – зачастил Илья. Я встал с кровати, делая над собой усилие, странным образом загоняя свою боль куда-то вглубь своей головы: - Адрес. - Я не знаю, где он живет, - мой любовник все еще не понял... - Адрес твоих знакомых! - Я не… - Быстро! – я схватил Илью за ворот рубашки и так потянул на себя, что ткань затрещала. - Осторожнее! – возмутился рыжий. Но мне было плевать: Антон уже два дня не_здесь. И возможно… Я даже не хотел додумывать свою мысль. - Говори. - Ладно, только отпусти меня, - Илья вздохнул, - Если тебе станет легче, то скорее всего они… Он назвал мне адрес. Я отпустил его воротник и стал переодеваться, чтобы… чтобы забрать то, что принадлежало мне. То, без чего я не мог существовать. - Егор, не надо! – почти взмолился Илья, - Не едь за ним! Разве плохо нам вдвоем? Я буду делать все, что ты захочешь, только не возвращай его обратно! Я молча продолжал одеваться. Антон_не_дома – это буквально выворачивало мое сознание, заставляло содрогаться от ужаса. Я не мог потерять его!!! - Егор! – Илья попытался меня остановить, схватив за рукав, когда я подошел к двери из комнаты. Я выдернул свою руку, взял ключи от машины и вышел в прихожую. - Егор, тебе надо успокоиться. Ну, что с ним может случиться?! Он уже наверняка дома! – рыжий кричал, окончательно растеряв свою немногословность и значительность. «Ты же знаешь, - хотелось мне сказать ему, - что _это_ бесполезно. И, кроме того, я – совершенно спокоен. Здесь нервничаешь только ты." Я ненавидящим взглядом посмотрел на Илью: - Если с ним что-нибудь случилось, или он вернулся домой, тебе лучше убраться отсюда до моего возвращения, - процедил я, обуваясь и сдергивая пальто с вешалки. - Из-за этой скотины ты готов похерить все, что связывает нас?! – рыжий сделал несколько неуверенных шагов в мою сторону. Мне захотелось рассмеяться: да, как он смеет так думать?! - Нас ничего не связывает кроме постели! Илья побледнел. Несколько секунд он ошарашено смотрел мне в глаза, открывая и закрывая рот, не в силах произнести что-либо. Но он знал положение вещей. Почему это так удивило его _сейчас¬_?! - Это неправда, - наконец произнес он севшим голосом, - Я заботился о тебе! Я!!! Я, а не он! - Тебя об этом никто не просил, - тихо ответил я, открывая входную дверь. Рыжий уловил в моем голосе угрозу. Он стоял посередине коридора, глядя на меня. Его грудь часто вздымалась, словно он только что пробежал стометровку. Мне совсем не было его жаль. Да пусть хоть сдохнет! - Ты не можешь… - Илья с какой-то отчаянной злостью взъерошил свои волосы. - Ты ошибаешься, - произнес я и с грохотом захлопнул дверь. …Адрес, указанный Ильей, я нашел с большим трудом, порядком поплутав по темным улицам. Это было в самом отвратительном, загаженном и неспокойном районе города. Создавалось такое впечатление, что местные жители развлекались тем, что разбивали на досуге лампы во всех окрестных фонарях. Темнота не способствовала быстрым поискам, что неимоверно раздражало. Дом, где должны были жить или развлекаться знакомые Ильи, выглядел ужасно, лишь усугубляя впечатление от этого места. …Мне открыли практически сразу. Я без церемоний и лишних слов отодвинул в сторону стоящего на пороге парня, и прошел внутрь. Спертый воздух, вперемешку с сигаретным дымом и еще какими-то запахами, о происхождении которых я предпочитал даже не задумываться, буквально наполнили меня отвращением. Но я не имел права сейчас отвлекаться на такие… мелочи. Еще из прихожей я увидел на полу вещи Антона: его домашний тапочек и рубашку с оторванным рукавом. Мое сердце заныло: острое чувство одиночества, незавершенности, неправильности… Видеть вещи мальчика в этом притоне – в этом было что-то извращенное. Я наклонился над рубашкой, беря ее в руки. Ткань коснулась моих пальцев, и на какое-то мгновение мне показалось, что она все еще хранит тепло тела звереныша. Медленно развернувшись к парню, который меня впустил, я повторил вопрос, который задавал столько раз Илье: - Где он? – мне не надо было пояснять: меня не могли не понять. Парень моргнул и что-то нечленораздельно промычал в ответ – он был очень сильно пьян. А может быть и не только пьян… Я подошел к нему и тряхнул за плечи, заставляя сфокусироваться на себе: - Где мальчик? – все свои чувства я должен отставить в сторону: найти – вот то, на чем необходимо сосредоточиться сейчас. Парень не удержался на ногах и сел прямо на пол, показывая рукой куда-то вглубь квартиры. Что ж… по крайне мере, Антон еще здесь. Это немного успокаивало. Только немного… В длинном коридоре квартиры мне встретилось еще несколько человек: неопрятные, отвратительно пахнущие, они курили, флегматично провожая меня взглядами. Опустившиеся, не достойные даже того, чтобы на них обращали внимание. Неужели эти люди были в моем доме? Неужели они ходили по моей комнате, сидели на моей кровати или стульях… Ублюдок! Только за одно это Илью следует выгнать! И вымыть всю мою квартиру с хлоркой! В одной из комнат слышалась музыка. Заглянув туда, я увидел голую девицу, танцующую на столе под одобрительные крики мужчин. Ее полные ляжки некрасиво тряслись в такт мелодии. Это было настолько ужасно, что я поспешил отвернуться и поскорее выйти. Антона здесь не было – это главное. Если бы был, мне, наверное, пришлось бы вырезать ему глаза. Есть вещи, которые просто невозможно простить – эта толстозадая девушка была как раз такой_вещью. Однако во мне все больше росла тревога за мальчика. В этом вонючем притоне с ним могло произойти все, что угодно. И я его не находил, теряя драгоценное время. Не было его и в следующей комнате: только неадекватные существа, которых и за людей уже с трудом можно было принять. Возможно это были последствия празднования, не знаю, но выглядело ужасно. Полностью деградировавшие личности, чем дальше, тем хуже. Осталась только одна комната, кухня и… Где же он? Тут послышался громкий смех и плеск воды из ванной комнаты. Я бы не обратил на это внимание, если бы не слабый полустон-полувскрик, донесшийся сквозь жеребячье ржание. Я не мог его не узнать – это было просто невозможно. Как и то, что мои нервы напряглись до предела. Пожалуйста… Мне было сложно понять, о чем и кого я просил, но… Пожалуйста, пожалуйста… Я подошел к двери ванной и замер, протянув руку к дверной ручке. Мне было страшно. Перед глазами плавали белые пятна, и уши закладывало. Я понимал, что не могу открыть эту дверь, и одновременно осознавал, что это необходимо сделать. Просто смешно – все эти страхи!.. Мне нечего бояться. Мне нечего бояться. Мне нечего… Я на секунду зажмурился, стараясь не вслушиваться в то, что происходит внутри ванной комнаты. Когда я открыл глаза, то мой взгляд, скользнув по обшарпанной стене, упал на пол: прямо под моими ногами в луже воды, натекшей из-под двери, расплывались пятна крови. Я резко поднял голову и… открыл дверь. То, что я увидел, заставило меня замереть. Не в силах сдвинуться с места, мне оставалось только тупо смотреть на происходящее, чувствуя, что мои легкие сжимаются от недостатка воздуха. Двое парней смеясь и отпуская пошлые шутки, топили в ванне моего звереныша. Вода переливалась, выплескивалась через край, еще больше заливая пол. Размывая темную кровь, кажущуюся нереально яркой на белом кафеле. Мальчик дергался под их руками, хватаясь за бортики ванны, пытаясь освободиться. Худые ноги мелькали в воздухе. Они были в царапинах, синяках, отметинах от пальцев. Я сглотнул слюну, ставшую вязкой, отдающую привкусом крови. Мне не хотелось думать, почему мальчик в таком виде и что ему довелось пережить здесь за эти два дня. Не хотелось, но… это_было_невозможно. Я неловко облокотился об дверь, и она ударилась о стену. На меня обратили внимание. Парень, который пытался поймать дергавшиеся ноги звереныша, повернулся в мою сторону. - Чего надо? – я посмотрел на него, пытаясь сосредоточиться на том, что он говорит. Получалось с трудом. Все вокруг словно кружилось и летело. Потолок, стены, грязный пол… отвратительная музыка из комнат только усиливала впечатление этого кружения. В висках снова застучала кровь и головная боль потихоньку начала возвращаться. Но я не для того приехал сюда, чтобы… чтобы в очередной раз… вляпаться в это дерьмо! Где-то рассмеялись, и я не понял: это было извне или… внутри меня. - Если ты за ним, то тебе придется подождать: сейчас наша очередь! – в голосе парня, смотрящего на меня с настороженностью и какой-то пьяной ненавистью, слышалась угроза. Мое, не трогай – он хотел произнести это? Я тупо моргнул: - А? - Мы следующие, тебе говорят! – выкрикнул второй парень. Тот, что держал голову звереныша под водой, по которой расползались розовые полосы крови, смешанные со слюной и соплями. Это было… неэстетично. Я проклинал себя за то, что не могу сдвинуться с места и сделать хоть что-то. Было нечто, что меня завораживало и мешало действовать. Слишком много аналогий, слишком много крови… в наших жизнях, Антон. Мне искренне жаль, что тебе приходится это понимать только сейчас… Я тоже ничего не мог противопоставить _ей_. Мальчик, сопротивляющийся топящим его рукам, стал затихать. Ноги с плеском сползли в ванну с кафельной стены, оставив на ней несколько кровоподтеков. Он разбил пятки, пытаясь освободиться. Пальчики с распухшими фалангами, разжались, отпуская бортики ванной. - Эй! Он же сейчас сдохнет! Ты куда смотришь?! От громкого голоса первого парня, я вздрогнул, а тот буквально выдернул Антона из-под воды. Мальчик был похож на тряпичную куклу. И я подумал, что он… умер. И кружение вдруг остановилось, позволяя сфокусироваться на лице Антона – бледном и измученном. Он же не мог и правда… не мог? Конечно, он не мог: через несколько секунд, достаточно сильных пощечин, которые отвесил Антону топивший его парень, мальчик зашелся в кашле и всхлипах. Он силился что-то сказать, снова цепляясь за бортики ванны, за руки издевающихся над ним, но вместо слов из его рта выходила только вода. Ничего не получалось: он дрожал, размазывал свободной рукой по лицу кровь и... и все же он хватался за своих мучителей, заглядывая им в глаза… не замечая меня. Мокрые волосы облепили лицо Антона, скрывая от меня его глаза. Я бы так никогда не поступил… - Очухался, - мальчика снова попытались опустить под воду, но он с неожиданной силой дернулся в сторону, почти вырвавшись из крепко сжимающих его рук, издав при этом звук, похожий на вой. - Черт, да держи ты его! – затем говоривший обратился к зверенышу, - Заткнись, скотина! Ты же как свинья! Немного воды тебе не повредит! - Н… не… н-не на-ад-до-о… - простонал Антон слабым сорванным голосом. - Что ты сказал? – парень грубо провел рукой с разведенными пальцами по лицу мальчика, отведя мокрые волосы в сторону, обнажая бледную до синевы кожу. Звереныш выглядел ужасно: помимо синяков и царапин, покрывающих его грудь и плечи, я увидел и иные отметины. Заплывший левый глаз, под правым черные, кажущиеся почти чернильными пятнами, тени, порванный уголок рта, вспухшие губы. Совершенно затравленный – дикий – взгляд. Ярость взвилась во мне: мне захотелось убивать. Разнести тут все к чертям собачьим. Переломать руки, разрезать эти бесполезные тела, наказать их за то, что они посмели просто_прикоснуться к тому, что принадлежало мне, что являлось частью меня… посмели испортить. Но я не мог даже пошевелиться. Только когда мальчишку снова стали заталкивать под воду, и он… завизжал, я смог придти в себя. Разшвыряв этих ублюдков в стороны, съездив одному по лицу, а второму наподдав ногой, я подхватил извивающегося всем телом Антона под мышки и одним движением вытащил из ванны. Вода была ледяная. Он страшно закричал, пытаясь оттолкнуть меня, но я с силой прижал его к себе, удерживая. Звереныш не понимал. Нагнувшись к покрасневшему уху мальчика – с прокушенной насквозь мочкой – я зашептал: - Антон, Антон! Это я – Егор. Успокойся. Антон… - было поздно, но я мог еще попытаться что-то исправить или… спасти. Мальчик, словно не слыша, не узнавая меня, продолжал отчаянно отбиваться. Он уже не кричал. Только плакал. Обреченно, захлебываясь всхлипами… рызрывая мне сердце, порождая в моей груди нечто, похожее на выматывающую душу нежность. И мне казалось, что я чувствую его боль и безысходность. Быть может потому, что сейчас мальчик, как никогда, был близок к тому, чтобы стать мной. Это было действительно больно – превращение выматывало. Я понимал. И… не испытывал отвращения: нас обоих использовали. - Антон! - сжимая пальцами его плечи, шепотом прокричал я, - Тоша! Это имя вырвалось у меня помимо воли. Мы оба вздрогнули. Под моими ногами разверзлась пустота… Я не мог придумать ничего лучшего как положить – собственноручно – начало конца. Вздыхая сквозь стиснутые зубы, я принял эту цену. Мальчик замер, потом поднял голову и взглянул на меня покрасневшим от слез глазом. Второй глаз вблизи выглядел еще ужаснее. Даже ресниц не было видно. - Егор, - прошептал дрожащими губами Антон, и его пальчики сжались на моих руках с неожиданной силой, - Егор! Егор!!! Слезы и вода с волос текли по его щекам. С него всего… текло. - Не оставляй меня, - словно достигнув своего предела, голос мальчика сел. Он говорил что-то еще, но я не мог разобрать ни слова. Я поднял руку, осторожно коснувшись головы звереныша. В этом жесте было больше нежности, чем мне бы того хотелось. Проведя по волосам, я почувствовал под своими пальцами большую шишку. Они били его по голове. Я зажмурился, сжимая в объятиях мокрое дрожащее тело. Горячее дыхание мальчика обжигало мою шею. Мир – целый мир – перестал иметь для меня значение. Пустота звала меня… мои голоса звали меня… ее голос звал… Антон молчал. Он прижимался ко мне и молчал. Это молчание было тем, что я хотел: оно не причиняло боли и не издевалось надо мной, оно дарило мне покой. И мне казалось… мне казалось… - Не бойся, все закончилось. Сейчас мы поедем домой. Тоша… Я приник к мокрым волосам мальчика губами. Я еле сдерживался, чтобы не расплакаться вместе с Антоном, не завыть в голос от того, что творилось внутри у нас обоих. Но я не мог: только не здесь, не перед ним… не перед ними… Меня кто-то грубо толкнул в плечо, заставляя открыть глаза. Оказывается, все это время, парни, издевающиеся над Антоном, что-то мне говорили. Я не помнил ни слова – не понимал, не хотел знать. - …лезут! Я дольше всех ждал! Отъебись от него, с-с-сука! Мне пришлось разжать руки, подталкивая мальчика себе за спину. Это было непросто, потому что звереныш вцепился в меня мертвой хваткой. При попытке оторвать его руки от моей одежды, Антон еще крепче сжимал свои пальцы. Вдобавок, он чуть не упал, и мне пришлось придерживать его одной рукой. Она неловко скользнула по обнаженному боку мальчика, и я выдохнул сквозь сжатые зубы: это было слишком. - Еще раз дотронешься до меня, и я тебя убью, - хрипло произнес я, изподлобья смотря на обратившегося ко мне человека. Я бы убил. Не раздумывая. Если бы стоящий передо мной произнес хотя бы одно слово… я бы убил. Выражение моего лица, видимо, испугало парня, потому что он попятился назад, наступая на ноги своему другу, слепо шаря рукой, ища точку опоры. Мне было известно, каким я могу быть в таком состоянии: мои жертвы почти никогда не выдерживали моего взгляда. Я не стал ждать, что мне ответят, и повернулся к тихо всхлипывающему мальчику. - Пойдем, Тоша, - мне понравилось называть его так. Судя по всему, именно такое обращение его успокаивало. Возможно, домашнее имя или еще что-то в таком духе – сейчас не хотелось над этим задумываться. Я просто говорил то, что хотел. Антон доверчиво ткнулся лбом мне в плечо. Я скользнул взглядом по его нагой фигурке и сжал зубы от злости. Я старался не замечать этого. Не думать, что это… что это означало. Хотя, естественно, я все понял. Не давать себе задумываться теперь, не поддаваться соблазну, не опускаться до уровня тех, кто это сделал… было нелегко. Я снял с себя пальто и накинул на плечи мальчика. Антон сразу стянул его полы вместе, заворачиваясь и как-то сразу сжимаясь. Эмоции разрывали меня на части, сосредотачиваясь где-то в районе сердца. Кожа на шее горела ожогом в месте, которое Антон отметил своим дыханием. Мне было плохо, мне было хорошо… Я приобнял звереныша за плечи и повел по коридору. Мальчик шел медленно, сильно прихрамывая, шлепая босыми ногами по загаженному полу. Можно было взять Антона на руки, но что-то мне подсказывало, что этого не стоило делать. И я не делал. Проходя мимо комнаты, в которую не успел заглянуть, я вздрогнул. Из нее доносился голос Антона. Но… этого же не могло быть! Я ошарашено взглянул на мальчика. Звереныш остановился, ссутулившись и вжав голову в плечи. Его взгляд стал еще более затравленным, и был направлен прямо перед собой. Все тело мальчика сотрясала крупная дрожь. Я отстранился от Антона, и шагнул в сторону комнаты. Звереныш тяжело прислонился к обшарпанной стене с остатками выцветших обоев. Мысли стали обрывочны. Я думал, что хуже быть не может. Я ошибался. В комнате было накурено. У дальней стены стоял видеомагнитофон. На его экране… Я оттянул ворот свитера, не в силах вздохнуть. …неумело отснятые кадры, на которых мелькало изображение перепуганного мальчика. Его руки, пытающиеся кого-то оттолкнуть, соскальзывающие с чужих плечей. Задранные вверх ноги, запрокинутая голова, тонкая шея. Но страшнее всего был тонкий скулящий крик, от которого мне захотелось заткнуть уши и отвернуться от экрана. Но я не мог: я упрямо смотрел, как насилуют моего мальчика. Все это время я не_смел, не_позволял себе дотронуться до него так, хотел сохранить, чтобы потом… он сам… Даже если временами казалось, что невидимая грань, за которой уже не будет ничего, что можно было бы исправить, останется позади, я все равно сдерживал себя… Но они надругались не только над его телом. Они растоптали, уничтожили все, чего я так страстно желал. Все, что я оставлял себе. Его дыхание, его движения, биение его сердца – его первый раз… Я тяжело и часто задышал. Не думать не получилось. Они выбрали свою участь, подписав свой при… В этот момент из коридора донесся такой же тонкий и высокий крик, как и в самом начале отснятых кадров, все еще мелькающих на экране. Развернувшись, я увидел звереныша, опустившегося на пол около стены. Теперь его не просто сотрясала дрожь: было такое впечатление, что у Антона припадок – так дергалось его тело. Его горе поражало, отбрасывая мой гнев и желание убивать. Это действительно решило все. Похотливо скалящиеся рожи даже не представляли, что мальчик только что сохранил им жизнь. Я решительно прошел вглубь комнаты. Достал из видеомагнитофона кассету и под возмущенные крики присутствующих стал выдергивать из нее пленку, а затем и вовсе с грохотом бросил на пол, припечатав ногой. Нам тут больше нечего делать. Подойдя к Антону, скорчившемуся на полу, и – уже не задаваясь вопросом: правильно или нет я поступаю? - подхватил его на руки и покинул эту квартиру. Нам не стали мешать. Я сомневаюсь, что это скопище недолюдей осознавало в полной мере все, что делало все эти дни со зверенышем. Переступив порог этого притона, мне стало все равно… и это совсем не значило, что я забуду или прощу действительного_виновника случившегося. …Всю дорогу мальчик молчал. Он даже перестал всхлипывать и дрожать: просто лежал на заднем сидении, укрытый моим пальто, и смотрел прямо перед собой. Не мигая. И это было хуже всего. Исходя из собственного опыта, я предпочел бы истерику. Но Антон затих настолько, что несколько раз мне хотелось остановить машину и проверить: как он? Я переживу все, но… если они сломали его – что будет тогда? Бесполезное мясо, именуемое человеком? Откуда мне знать, насколько мальчишка силен, сможет ли и он тоже это пережить? Я сжал руль автомобиля. Ему придется пережить. Он не может оставить меня вот так - теперь. Еще раз обернувшись на мальчика, я прибавил скорость. Мы приедем домой и… и все наладится. Мне очень хотелось в это верить. …Едва я вставил ключ в замочную скважину, как дверь моей квартиры открылась. На пороге стоял Илья. Бледный и пропахший сигаретами. Только это ничего не меняло – не могло изменить его вины. Чудовищной вины. Знал ли он, что только что открыл дверь зверю? Я мог сделать с ним все что угодно: все, от чего отказался в том ужасном месте, из которого мы сейчас приехали. Мне не удасться вечно подавлять себя. Однако есть то, что важнее – несоизмеримее важнее – убийства друга и любовника. Мне оставалось только игнорировать. Я снова взял на руки звереныша, стоявшего около стены, все еще кутающегося в мое пальто. Собственно, это единственное, что было одето на мальчика: его одежду я не стал собирать в том притоне. Стараясь не смотреть на Илью, я молча перенес Антона через порог квартиры. Как иные вносят невест… Ирония этого действия сейчас была слишком горька. Мелькнула мысль, что надо бы вымыть мальчика, но учитывая то, какие сейчас у звереныша ассоциации с ванной, я решил этого пока не делать. Что значит тело по сравнению с душой? Мой взгляд скользнул по бледному лицу звереныша. В голове, слово за словом всплывали когда-то прочитанные мною строки, добивая меня своей неотвратимостью и точностью. ...ты лежишь передо мною мертвой бабочкой ночною, Неоправданной виною — я молчу, немея. Илья тихо закрыл за мной входную дверь. - Егор, - неуверенно произнес он мне в спину. Пусть полны глаза слезами, где упрек безмолвный замер — Я молчу, и мне терзает душу жало змея. - Егор… Я остановился и прошептал, изо всех сил прижимая к себе мальчика, словно его кто-то мог у меня отобрать, утыкаясь лицом во все еще влажные волосы: - Не подходи. Отвернись, уйди, исчезни, дай опять привыкнуть к бездне, Где здоровье — вид болезни, лук стрелы прямее... Так и не обернувшись, я прошел в комнату мальчика. Блуд невинностью зовется, бойня — честью полководца... Пусть на части сердце рвется — я молчу. Я медлю. * По моим губам зазмеилась улыбка и ее никак нельзя было назвать нормальной или вменяемой. Касыда последней любви… как символично… Я себя отвлекал. Закрыв за собой дверь, я отрезал все, что могло нам помешать, сосредотачиваясь лишь на одном. Во всяком случае, пытаясь. Если я сейчас начну разбираться с Ильей, то могу не сдержаться. Из-за него! Из-за него все_это_произошло! Теперь Антон никогда не станет прежним. Мне остается только надеяться, что он не потерял себя и не сломался. Иначе… он будет годен только на то, чтобы его убить. Это шло в разрез со строками, которые я все еще старался повторять про себя словно молитву. Не желая верить в то, что происходило со мной. Это превратится в открытую рану, и я не смогу – не смогу! – зажать ее края и не дать истечь себе кровью. Я осторожно положил Антона на кровать. Включил лампу на прикроватной тумбочке и заглянул мальчику в лицо. Единственными яркими пятнами, расцвечивающими его кожу, были огромный багровый синяк, закрывающий левый глаз, и темные тени под другим глазом. Мальчик не был без сознания и не спал: он с отсутствующим видом смотрел прямо перед собой. Однако это не помешало ему вцепиться в полы моего пальто, стоило только попробовать снять его. - Я расстелю постель и укрою тебя одеялом, - я еще раз попытался потянуть за пальто. - Нет! – как-то отчаянно и беспомощно произнес Антон. - Тоша, - это был нечестный прием. Ничего другого мне не оставалось. Здоровый глаз мальчика наполнился слезами. - Хорошо, хорошо, - я быстро погладил Антона по плечу, - лежи так. Звереныш сжался, пытаясь втянуть ноги под пальто. Но оно было слишком коротким и у него это не получилось. Я поднялся с кровати. Я не знал, что мне следует делать, не знал, что нужно говорить ему. Но я отлично помнил свое состояние, когда нечто подобное случалось со мной: мне хотелось забиться в угол, закрыться руками, хотелось остаться одному, чтобы никто не видел моего позора... Хотя это слишком громко сказано: никто и не видел, кроме _нее_. Однако этого хватало и, конечно, мне не позволяли ничего сделать. Быть может, если я оставлю сейчас Антона одного, ему станет легче? Он выплачется, соберется и… будет жить дальше. Но мальчик схватил меня за брючину, стоило мне сделать попытку отойти от кровати. - Не оставляй меня! – слезы все-таки потекли по его щекам, - Не уходи… не… у… у-х-оди… Не смотря на слова – на эту просьбу - рука звереныша на моих брюках разжалась, бессильно соскользнув вниз по ткани. - Не уходи… Антон заплакал, уткнувшись лбом в матрас. Я подумал, что это должно быть хорошо, но… его плач мне не нравился. Желаемые эмоции не принесли облегчения ни мне, ни мальчику. Он не просто плакал: он вздрагивал, словно его били судороги, сжимал руки в кулаки, тянул себя за волосы так, что в пальцах оставались русые пряди. Словно наказывая себя за что-то, в чем упрекал себя, чего не мог простить. Это стало ясно, едва Антон заговорил. Лучше бы молчал. - Я виноват, да? Это моя вина? Ты рассердишься, ты убьешь маму… но я не хотел!.. Егор, я не хотел, - он зарыдал в голос, смотря на меня снизу вверх, - Это было так больно… так… отвратительно… Мальчик громко всхлипнул несколько раз подряд. Потом икнул и, прижав руку с опухшими пальцами ко рту, рассмеялся. Сквозь текущие слезы, громко, отчаянно… пугающе. Я был не уверен, что смогу сейчас это вынести. Увидев, что я отступил от него на несколько шагов назад, звереныш расхохотался еще громче: - Я… теперь… тебя не устраиваю? Да? Он говорил как Илья. Это пугало еще больше. Вдруг его смех оборвался, и он жалобно посмотрел на меня: - Как же мне теперь?.. Он не договорил и закрыл руками лицо. Воспользовавшись тем, что Антон не смотрит, я вышел из комнаты. Мне надо было успокоить его, пока все не зашло слишком далеко. Это можно было сделать только одним способом… Я взял из шкафчика на кухне свои таблетки и наполнил стакан водой. Развернувшись, я увидел Илью. И молча прошел мимо него. - Тебе плохо? Я никак не отреагировал, идя к комнате мальчика. - Так и будешь меня игнорировать? – выкрикнул мне вслед Илья. Да. Я так же молча закрыл за собой дверь. Антон уже не плакал: к нему снова вернулась апатия. Он сидел на краешке кровати, опустив голову. Я взял одну из таблеток, бросил в стакан с водой и подождал пока она полностью раствориться. - Антон, - позвал я мальчика, и когда он не откликнулся, произнес немного громче, - Антон! Он вяло посмотрел на меня. Я протянул ему стакан с лекарством: - Выпей. Мальчик смотрел на это подношение не шелохнувшись. Тогда я присел рядом с ним, положил одну руку ему на затылок, а вторую – со стаканом – поднес к его губам. Пришлось проявить немного настойчивости перед тем, как звереныш сделал первый глоток. В конце концов, он выпил все до дна. Его взгляд так и не стал осмысленней. Ресницы несколько раз поднялись и опустились. - Горько, - прошептал Антон перед тем, как его глаза закрылись и он обмяк в моих руках. Лекарство подействовало почти мгновенно. Переживания последних дней, возможно, голод, сейчас оказались моими помощниками. Я осторожно уложил Антона на постель и медленно, с содроганием, развел полы пальто. Бледное измученное тело звереныша приковало к себе мой взгляд на несколько бесконечных минут. Синяки, ссадины, отметины от чужих рук… неестественно яркая, смазанная полоса на внутренней стороне бедер. Мне очень хотелось закрыть глаза – боль Антона я чувствовал, как свою. Все, что я испытывал, чего боялся – сейчас было передо мной. Наверное, каким-то ужасным, извращенным образом – всего за несколько суток – мальчик сумел-таки стать мной. Сумел… Я хотел медленнее… Сможет ли он прожить с тем же, с чем жил все эти годы я? Я прикрыл полы пальто, случайно коснувшись тела Антона пальцами: его кожа была ледяной. Как будто он умер. Как будто ему было одиноко, и этот холод одиночества вымораживал его. Я не мог этого позволить, но как мне согреть его? Лучше всего было бы лечь рядом с мальчиком, прижаться к этому израненному телу, подарить огонь, снедающий меня – теперь я знал это. И невозможно было игнорировать новые ощущения: войну с самим собой я заведомо проиграю. Как бы не старался победить. Господи… мой круг замкнулся, сошел на ноль. Я осторожно вытащил из-под звереныша одеяло и накрыл его сверху. Постояв еще немного около кровати мальчика, я вышел из его комнаты. Наконец, я мог разуться и пойти в ванну. Безумно хотелось полностью вымыться, отскрести с себя всю грязь, которая покрывала меня, но я позволил себе только умыться. И только сейчас я вновь почувствовал вернувшуюся с новой силой боль в висках. Оперевшись о раковину, я опустил голову. - Егор, - голос Ильи только добавил неприятных ощущений. Я снова вспомнил, кто был во всем виноват. Как он мог?! Как он мог отдать звереныша неизвестно кому! Неужели он не знал, не догадывался, чем это может закончиться? А может все как раз наоборот и он на это надеялся? Ведь надеялся! Конечно же! Никому не нравятся использованные вещи… грязные, не нужные… сломанные… Я поднял голову и посмотрел на свое отражение. Это Илья виноват в том, что я теперь не знаю, что мне делать. - Егор, что-то произошло… - рыжий сделал небольшую паузу, - там? Боже, сколько же в его голосе фальши! Я оттолкнулся от раковины и прошел мимо него в комнату. Если я не знал, как поступить с мальчиком, то Илью я предупреждал уже давно. У него еще хватило наглости остаться и дождаться меня! Или он надеялся на иной исход событий? - Послушай! Егор, послушай, - Илья тронул меня за плечо, но я дернулся, избегая контакта. Я не хотел разговаривать с ним. Я открыл двери шкафа, тумбочки, достал большую спортивную сумку Ильи. - Его напоили? Избили? – рыжий ходил за мной по комнате как привязанный. Я стал вытаскивать из шкафа вещи Ильи и укладывать их в сумку. - Ты можешь меня послушать?! – Илья забежал передо мной и встал, расставив руки. Они дрожали. Мне не составило никакого труда отодвинуть его в сторону – он не сопротивлялся. Его вещей оказалось неожиданно много. Я даже и не подозревал, что Илья так обжился тут. Сумка была набита подзавязку, и я вытащил ее на лестничную клетку, подумав, что остальное смогу вынести и так. Возвращаясь в комнату, наши с Ильей взгляды столкнулись. Он сразу этим воспользовался. - Егор, не принимай поспешных решений! Ведь оно не стоит того. Ну, подумаешь… От него что, убудет? Ты же все равно с ним… Он все знал!!! Как можно было это говорить так открыто мне в лицо?! Крепясь из последних сил, я взял оставшиеся вещи, подошел к открытой входной двери и вышвырнул их на лестничную клетку. Они живописно, яркими пятнами, легли вокруг сумки. - Черт! Ты можешь поаккуратнее?! Не будь такой сволочью: дай мне хотя бы все объяснить! Это было последней каплей моего терпения. - Не дам! Не дам я тебе ничего объяснять! – сам того не желая, заорал я. Илья приободрился тем, что я ему ответил и попробовал сменить свой тон на более мягкий: - Мы ведь можем спокойно поговорить и все уладить, - он улыбнулся мне. - Что уладить, Илья? – это с самого начала было ошибкой… моей… моей! - То, что его, - я показал рукой на комнату мальчика, - изнасиловали?! Ты видел, как он выглядит?! Что ты можешь уладить? - Блин… Зачем ты устраиваешь трагедию? – рыжий или не осознавал своей вины, или просто прикидывался, - Что с ним станется? Он что, не трахался до этого? - Не трахался! – я захлопнул входную дверь, так как наш ор начинал привлекать внимание соседей, - Над ним издевались, его избили! Эти ублюдки засняли все это! - Дашь посмотреть? – неуместно попытался пошутить Илья. Я залепил ему пощечину: - Заткнись! Я видеть тебя не могу! Убирайся! - Но не я же его насиловал! – воскликнул рыжий держась за пылающую красным щеку. - Пошел вон!!! – у меня больше не осталось никаких сил. Господи… - Успокойся, тебе не идет перекошенное лицо. Я поднес руку к своему лицу, сжал переносицу пальцами и несколько раз глубоко вздохнул. Голова теперь болела так, что я боялся, что меня сейчас хватит удар. - Уйди, просто уйди. - Егор, - Илья подошел ко мне, положил ладони мне на шею, большими пальцами поглаживая кожу, - Давай все спокойно обсудим. Он наклонился ко мне, пытаясь поцеловать, но я с силой оттолкнул его: - Ты что, не понял, что я тебе сказал? - самообладание окончательно покинуло меня. Я схватил за руку Илью и подтащил его к двери. Он изо всех сил упирался. После недолгой борьбы, мне все же удалось вытолкнуть его на лестничную клетку, и захлопнуть дверь. С той стороны по двери ударили ногой: - Ты пожалеешь! – выразительная пауза и, - Я ненавижу тебя!!! Я сполз на пол, прислонившись спиной к стене, и обхватил раскалывающуюся от боли голову руками. Я остался один на один со всем случившимся. Один… Больно, больно… мама… как же мне больно! Я стиснул руки в кулаки, прижимая их к вискам. На мои брюки упало несколько капель, и я с удивлением понял, что плачу. Боль разрывала меня на части, выворачивала тошнотой… Они ведь не его изнасиловали… они изнасиловали меня! Я обхватил себя руками и уткнулся лбом в колени. Это никогда не закончится. - Прости, - прошептал я, - Пожалуйста, прости меня… *В. Батхен. «Путь меча». Венок касыд. Я не думал, что все так обернется и будет по-настоящему тяжело. У меня все было по-другому, но… кто давал мне выбор и надежду на спасение? Только сейчас я понимаю, что сам хотел выжить, что-то доказать. Не смотря на всю растерянность и беспомощность, мне удалось скопить достаточно ненависти, чтобы преодолеть издевательства и их последствия. Но у звереныша не было столько времени, сколько получил я. Ненависть – это то, что копится годами, что вбивается в мысли, тело, во всего тебя – в каждую клетку. Нельзя научиться ненавидеть всего за несколько дней. Это будет не то… это будет жаждой мести или обидой, но не ненавистью, не тем жгучим чувством, которое способно уничтожить каждого, кто встанет на твоем пути. Поэтому мальчику не на кого было сейчас направить свою боль. Антон замкнулся и запер ее в себе, не понимая, что тем самым – рано или поздно – он уничтожит свое «я», постоянно возвращаясь к тому, что произошло в новогоднюю ночь. Замечательный подарок, Илья. Ничего лучшего ты и не мог сделать. Кто бы мог подумать, что я не оценю твои старания? Мне достался беспомощный подросток, совершенно не похожий на самого себя, на то, что я когда-то так сильно возжелал в свою коллекцию. Не способный позаботиться о себе даже в мелочах – парализованный, напуганный… чужой. Роль сиделки удавалась мне с трудом или не удавалась совсем. Я не знаю… Антон почти не вставал из кровати: мне приходилось заставлять его двигаться. И если раньше меня устраивали безвольные куклы, то теперь это пугало. Я не знал, чем лечат подобное. Мой опыт был бесполезен. Первые дни состояние звереныша вызывало у меня опасение. Видимо, удары по голове и шок не прошли бесследно. Мальчика тошнило, голова кружилась так, что он чуть не падал, если я не поддерживал его. Было невыносимо смотреть во все еще бледное лицо с темными тенями под глазами, затравленным взглядом, обращенным куда-то внутрь себя. В ванну звереныш категорически отказывался заходить. Вплоть до истерических припадков. Все, чем заканчивались подобные попытки с моей стороны – искупать мальчишку в ванне – это синяки на руках и следы укусов. Он поистине стал зверенышем – диким и неуступчивым, которым сейчас руководил только один инстинкт: самосохранение. Хотя, на мой взгляд, это больше было похоже на совершенно иное. Мне приходилось приносить в комнату таз с водой и мыть Антона. Почти так же, как когда-то в моем загородном доме. Только сейчас Антон даже не пытался прикрыться. Он стоял, бесстыдно раскрывшись передо мной, словно его ничего уже не волновало – без стеснения и хотя бы подобия на смущение. Иногда мне становилось интересно, насколько много он сейчас может мне позволить? Вернее, что он может вот так же с отсутствующим видом не заметить. А его тело… оно просило меня о чем-то большем, оно мне пело – я чувствовал это, проводя ладонями по его бокам, бедрам, опускаясь к бледным ступням. Никогда еще меня так не связывала судьба – или что там? – с другим человеком. Казалось, что еще немного и я перестану различать где проходит граница между нами. Все стирается, все истончается… наверное, так теряют зрение… или разум. Можно было спрашивать мальчика о чем-то, говорить с ним, но это давало ровно такой же результат, если бы я обращался к стене или прикроватной тумбочке. Антон молчал и я знал, что это плохо и надо что-то сделать, чтобы он еще больше не замыкался в себе, но я не знал, что именно. Я начинал уставать от всего этого. Раньше со мной был Илья… как не противно это признавать, но рыжий не только вредил своим присутствием: он снимал напряжение. Рядом всегда был кто-то, кто снимал _мое_ напряжение. Все эти случайные связи и люди, смерти, секс – меня всегда что-то отвлекало от существующей реальности. Как жаль, что осознание некоторых вещей приходит слишком поздно: возможно я бы и не прогнал Илью. Возможно… И это совсем не означает, что я смог простить его за звереныша. Просто все бы изменилось. Я пытался быть терпеливым и внимательным, но это стало выходить у меня все хуже и хуже. Очень хорошо ощущалась почти вибрация внутри моего тела. Сдерживать ее… словно пытаться остановить движущийся поезд - бессмысленно. Изо дня в день мне приходилось подавлять себя. Иногда, не сдержавшись, я начинал орать на мальчишку или трясти его за плечи, пытаясь заставить хоть как-то отреагировать. Он отказывался ото всего, все равно молчал… молчал! Когда пришли вести из Германии о его матери, то я почти обрадовался: ради этого он жил со мной, это могло быть то, что заставит его зашевелиться – хотя бы прислушаться, черт возьми! </i> Но… все опять пошло не так. Рядом с ним по-иному не получалось: как будто все вещи преображались, все слова выворачивались наизнанку, меняя свою смысловую нагрузку… Как будто я начинал задыхаться, и мне следовало оттолкнуть Антона, но вместо этого… мои руки… сами… еще ближе притягивали его, лишая последнего шанса на спасение. - Антон, - я присел перед мальчиком, лежащим на кровати ко мне спиной, - Мне сегодня звонили из Германии. Звереныш даже не пошевелился. Я сдержанно вздохнул: - Операция твоей мамы прошла успешно. Я пересилил себя и назвал _ее_ «мамой». Это было нелегко. Это всегда было нелегко... Никакой реакции. Мне бы хватило простого пожатия плечами, вздоха… стона… Да, чего угодно! Мне нужно было так мало… Я принижал свои потребности ради него и – что я получал? - Она была сегодня переведена в отделение интенсивной терапии. Ее состояние стабильно, - отреагируй. Ни-че-го. Ничего… ничего. - Ты слышишь меня?! – наконец, не выдержал я, - Сколько можно! Когда мальчик проигнорировал и это, я окончательно вышел из себя. Поднявшись, я развернул его к себе и с силой встряхнул за плечи: - Прекрати! Прекрати молчать, мать твою!!! Я же стараюсь, неужели так сложно хоть как-то на меня реагировать?! Я бросил его на кровать. Мальчик безвольно распластался на ней, смотря куда-то в сторону. Сейчас для него не существовало меня. Это было не то, с чем бы я смог смириться. Всем своим существом он вынуждал меня говорить то, что я говорить не хотел. - Я понимаю тебя… больше, чем мне бы этого хотелось! Это гадко, это больно! Это… это неправильно! Но надо жить дальше, Антон! Слышишь? Жить дальше!!! – это бесполезно: избитые, затасканные фразы еще никого не спасали, не уводили от края пропасти – они лишь вскрывали неуверенность и бессилие. Как нарыв: еще немного и потечет гной… Мне пришлось снова наклониться над мальчиком и ударить его по щеке. Да, я старался сделать ему больно, но… я ударил не по той стороне, где был все еще затекший глаз. Даже сейчас мои рефлексы щадили мальчишку, в то время как я сам предпочел бы наказать его по полной: он был виноват. Не в том, что произошло – в том, что происходило сейчас! Мне тоже больно. Так больно, что возвращаясь в свою комнату, я выл в подушку, избивая матрас сжатыми в кулаки руками. И мороз пробирал меня до мозга костей, заставляя ежиться, надевать на себя по два свитера и забираться с головой под одеяло… прячась от собственных страхов и… чувств. Я пытался помочь… но кто бы помог мне?! Я всегда был один… на самом деле… был один на один со всем этим дерьмом! И меня выводило из себя то, что я – смог. Я смог! А этот… а Антон – не может! Голова мальчика от удара дернулась в сторону. И я не выдержал. В конце концов, я тоже человек и больше не могу все это выносить. Я не могу быть больше лояльным и понимающим. Это ни черта не дает! Милосердие – когда оно кому-то помогало, не втаптывая в грязь, не заставляя почувствовать себя еще более слабым и беспомощным?! Я вытащил звереныша из кровати и буквально поволок по полу в ванну. Это единственное, что пришло мне в голову… Защитная реакция, оправдание себя – усталость. Когда я переступив порог ванной комнаты, впихнул мальчика под душ – как он и был в одежде – Антон проявил признаки жизни, попытавшись выбраться оттуда. Шоковая терапия – замечательное средство, помогающее снова начать выкарабкиваться из ямы, в которую свалился. Пусть ломая ногти, разбивая тело в кровь, калечась… но это такой же путь к спасению, как и ненависть. Я зло толкнул мальчика обратно и включил холодную воду, выкрутив кран до упора. Глаза Антона расширились, и он стал вырываться. По-настоящему. Однако мальчишка потерял свое право быть услышанным. По крайней мере, сейчас. - Ты этого хотел? Этого?!! Я пытался, Антон, я же пытался!!! – орал я, удерживая его под холодной водой, впиваясь пальцами в его костлявые плечи, намокая вместе с ним. Все правильно: мы же теперь одно целое. Только я забыл, что наказывая его… буду наказывать и себя. Точно так же… точно тем же… разделить все, в грусти и радости, пока смерть_не_разлучит_нас… Звереныш пытался меня оттолкнуть: бил кулаками по груди, животу, голове – до чего мог дотянуться. Его руки пытались ухватиться за намокший свитер, но соскальзывали, неловко подворачиваясь, делая его похожим на сумасшедшего кузнечика. На человека на костре инквизиции... И я неожиданно понял: мальчик сопротивляется не мне - им. Тогда, чтобы заставить его выйти из сомнамбулического состояния, я должен… уподобиться. Конечно… все так просто. Я посмотрел в лицо звереныша, перекошенное, мокрое, такое отчаянное, словно все мои попытки сводились лишь к тому, чтобы еще больше напугать его. И он не оставил мне даже малого выбора. Антон, дергаясь, поскользнулся, и я позволил ему упасть на дно ванны. Отпуская. Пока мальчик барахтался, пытаясь подняться, переворачивая полочки с шампунями и мылом, я принял окончательное решение. Я выпрямился, стягивая через голову намокший свитер, отбрасывая его в сторону, шагая в ванну, расстегивая ширинку. Холодной воды я почти не чувствовал. Она стекала по моему телу, дразня, являя за своими каплями испуганные карие глаза с расширившимися зрачками. Я ни для кого не делал ничего подобного. Сказать по правде, даже не хотел бы и начинать – это означало только капитуляцию. Но мне нужен этот мальчик. Мне_он_нужен. И я уже сам запутался зачем и почему. Антон стал перебирать ногами, отталкиваясь пятками от дна ванны, пытаясь отползти от меня подальше. Это у него не получилось: его спина уже уперлась в бортик ванны. Я потянул брюки вниз. Они упали на щиколотки, и я, переступив с ноги на ногу, отбросил и их. Антон, загнанный в угол, с ужасом смотрел на меня. За все это время он не произнес ни слова, сопротивляясь абсолютно молча. Меня это никак не устраивало. Почему бы тебе не начать выказывать мне хоть каплю уважения? Его взгляд медленно перемещался вниз, пока мальчик не замер, уставившись на мои плавки. Сделав шаг к Антону, я на секунду замер и опустился на колени так, что зверенныш оказался зажатым между моих ног. Мое тело практически нависало над мальчиком, бросая на него тень. И в который раз, мне подумалось, как это символично: он ведь и должен был жить в моей тени… всегда… Но вместо этого все его глупое существо стремилось к яркому свету и свободе. Антон, Антон, разве ты не знал, как бывает губителен такой свет? Зачем ты позволил ему сжечь себя? Почему ты не подумал обо мне, прежде чем искать освобождения… от меня… Я смотрел на часто вздымающуюся под мокрой пижамой грудь мальчика, остро очерченные ключицы, на покрытую мурашками кожу между задравшимся краем рубашки и штанов. Звереныш молчал… только руки сжались в кулаки до белых костяшек. Его кожа стала такой прозрачной. Переведя взгляд на лицо Антона, я встретился с его потемневшими глазами - огромными, влажными, испуганными. Он не понимал, для чего все это. Не понимал, что заставил и меня выбраться на этот слепящий обжигающий свет… Капли воды стекали с волос мальчика, повисали на ресницах. Он их даже не смаргивал, боясь не_смотреть на меня. Это было так давно: звереныш смотрел не в силах оторваться от моего лица, не зная чего ожидать. Мои губы дрогнули, и, кажется, я улыбнулся, наклоняясь к мальчику еще ближе. Он вздрогнул, резко поднимая руку, пытаясь стянуть края мокрой пижамы у себя на груди. Я осторожно, с усилием, отвел его руку и прижался губами к открывшейся пульсирующей жилке. Мальчик забился подо мной, отчаянно сопротивляясь, упираясь руками мне в грудь. Как же так? Его колени впивались в мои бока, Антон выгибался мне навстречу, лишь усиливая наш контакт. Прижимаясь, бросаясь в мои объятья, его тело лучше знало все, что не осознавал сам мальчишка – это принадлежало мне. Молчаливое сопротивление обрело голос и превратилось сначала в тихие беспомощные стоны, а затем Антон… закричал. Громко, так что зазвенели чудом оставшиеся на своих местах стеклянные флакончики… Он вцепился в мои волосы, больно оттягивая их назад. Возможно мне только показалось, но это был жест не протеста, а скорее просьба защитить… или нет: пока еще только намек на просьбу. Я целовал холодную мокрую кожу, не разрешая зверенышу отстраниться, сбить меня с толку, не разбирая, куда попадают поцелуи: в шею, плечи, ключицы… Иступленно гладя, сжимая, оставляя поверх чужих отметин свои, чувствуя пальцы в волосах, не позволяющие мне окончательно превратиться в зверя, удерживающие нас на самом краю пропасти. Мучительное чувство, заставляющее испытывать горечь сожаления и собственной ущербности. Уподобляясь тем, кто сделал с Антоном все это, я насиловал себя. Точно так же, как и они насиловали его. И я не знал, насколько далеко это может зайти: ведь если он отпустит меня, то… мы упадем вместе. Каждый новый поцелуй наполнял мой рот привкусом крови и хлорки, перечеркивал наше с мальчиком счастливое будущее, в существовании которого я был уже не уверен… рушил, рушил все, до чего так хотелось дотянуться… Крики звереныша постепенно перешли в рыдания, и я почувствовал, как судорожно сведенные пальцы разжались. - Не надо… Я не хочу, оставьте... Ну, пожалуйста!.. – шепот, слова… я так долго их ждал. Мне стало легче. Я слегка отстранился, посмотрел в лицо Антону, на крепко зажмуренные глаза, посиневшие губы и порывисто прижал дрожащего мальчика к себе, замирая, осторожно, одними пальцами, поглаживая его по волосам. Он остановил меня – это было очень важно. Я испытывал благодарность, нечто большее… Мои часы стали так медленно идти. Так бывает. Если я признаюсь самому себе, то мне удасться… преодолеть… все… - Тоша, - тихо шептал я, испытывая странное наслаждение от слез звереныша, - Тошенька. Он не отвечал, но надрывные рыдания сменились частыми всхлипами. Мокрый висок звереныша прижался к моей щеке, и мальчик простонал, разворачивая свое лицо в мою сторону, утыкаясь в меня носом. Это было слишком похоже на поцелуй… это было слишком… На нас все еще текла вода. Теперь я ощущал сполна ее холод. Намокшие волосы падали мне на глаза, тело затекло, но я не шевелился, чтобы принять более удобную позу или выключить воду. Я боялся отпустить мальчика, разорвать наше соприкосновение. И мы словно тонули вместе, цепляясь друг за друга. Наконец, Антон затих. Он несколько раз тяжело вздохнул и отстранился от моего лица. Я все еще сидел неподвижно, когда почувствовал, как на мои плечи осторожно легли ледяные ладошки, слегка подрагивая, поглаживая кожу подушечками пальцев. Конечно, эта ласка мне только казалась… Антон не мог. - Егор, - хрипло произнес мальчик куда-то мне в шею. Я медленно отодвинулся от звереныша, глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами. Я сейчас соберусь и вспомню… о своих обязанностях и правах. Сейчас… Рывком, я заставил себя подняться на ноги. От этого неосторожного движения у меня закружилась голова, и я покачнулся, опираясь рукой на мокрый кафель. - Егор, - повторил Антон, не сводя с меня глаз. Ему стало лучше. Почему же стало хуже мне? Пустота… навалилась на меня: невероятное чувство потери, которое невозможно было объяснить. Я наклонился за мокрыми брюками, коснувшись бортика ванны, помедлив перед тем, как выбраться из нее. С трудом натянул влажную ткань на себя, подобрал свитер, сминая в руках мокрую пряжу. Одежда прилипла к моему телу: вода ручьями текла с нее на кафельный пол. Было странно… и как-то все равно. Словно звереныш поделился со мной, отдал – отдарил – свое прежнее состояние. Мой взгляд упал на зеркало, висевшее над раковиной. На меня глянул уставший человек, с трехдневной щетиной и кругами под глазами. Я моргнул и отвернулся. Это был не я… Это не мог быть _я_. Выйдя в коридор, пришлось прислониться спиной к обоям, и меня совершенно не заботило, что они могут испортиться намокнув. Я стоял, словно в прострации, смотря на стену, где Антон когда-то оставил кровавый след от своей ладошки. Так не может продолжаться. Эта мысль обожгла меня такой болью, что я опустился по стене на пол, зарываясь руками в волосы. Все вдруг стало представать передо мной в совершенно ином свете. Никогда раньше я не задумывался ни о чем: просто жил и действовал. Но сейчас… Я не думал, что это будет так жестоко. И больно. Не за себя – свое я пережил – за мальчика. И если он – это я, то… так не может продолжаться. В конце концов, я должен буду отпустить… себя. Все ведь сводится именно к этому, да? Обстоятельства превыше всего. Предусмотреть все никак не получилось. Моих волос что-то коснулось. Я поднял потяжелевшую голову и увидел звереныша. Он стоял передо мной - такой же мокрый, как и я сам - с протянутой рукой, словно желая коснуться меня. Его глаза изменились… их выражение… Оно не стало прежним, но и забитым, безразличным, испуганным быть перестало. - Егор? – Антон снова произнес мое имя. - Да, - я признавал, все, что бы он не сказал мне сейчас – я признавал. Это было усталостью – как еще объяснить подобное поведение с моей стороны? Неимоверной усталостью, которая с каждым днем сказывалась все больше, нависая надо мной домокловым мечом, заставляя искать выход, пути решения проблемы, от которой я не хотел избавляться. Но если все оставить как есть… мы же знаем, что произойдет? Мальчик потер лоб ладошкой, убирая прилипшие волосы, нервно – все еще нервно – зачесывая их пальцами набок. Он не знал теперь как себя вести. Все, что было _до_, осталось где-то далеко позади… - Спасибо, - я скорее угадал по губам, нежели услышал то, что он мне прошептал. В его глазах все еще стояли слезы. Антон старался смотреть в сторону, но его взгляд постоянно возвращался к моему лицу. Мальчик даже прикусил краешек нижней губы и вздохнул. Я обхватил свои колени руками, пытаясь хоть как-то согреться, но понимая, что здесь, на полу, это невозможно: - Не за что. Все было бы хорошо и спокойно… только я устал… Мне надо принять решение. Знаю, какое именно и оттягиваю этот момент. Как же мне не хочется расставаться с Антоном... Я с нежностью смотрел на переминающегося с ноги на ногу мальчика, его неловко опущенные руки, почти новую пижаму, лужу под ступнями… Я люблю его. Так обыденно. Так нормально… Вот и все: я признал это. Признал и мир… не перевернулся. Как у Антона получилось подобраться ко мне так близко? Я ведь не хотел этого чувства: я его презирал. Но возможно ли переделать кого-то, заставить слиться с собой и не испытать то, что чувствовал я сейчас. Даже Пигмалион влюбился в свою Галатею. И если мне начинают приходить подобные мысли, то я окончательно свихнулся. - Подойди, - в этом не было ничего от приказа. Если все рухнет, то разве я не заслужил, чтобы ты остался со мной? Хотя бы ненадолго. Пока я еще в своем уме… почти в своем… пока соображаю, что делаю и отдаю отчет в своих поступках. Разве же я этого не заслужил? Мне так хотелось очистить мальчика, стереть с него все чужое и неправильное. Я не знаю, сколько еще у нас есть времени. У меня не получалось решиться на это раньше, но сейчас… сейчас это необходимо. Мне? Тебе? Я не знаю, но это и не важно. Антон подошел ко мне так, что его ноги коснулись моих коленей. Мы внимательно смотрели друг на друга: я снизу вверх, он – сверху вниз. Что мне еще сказать в свое оправдание? Я могу только просить тебя, просить, чего не делал никогда раньше… Мне так кажется, что не делал… не помню… Прости меня. Перед тем, как меня совсем не станет, прости меня. - Наклонись, - слова, они никогда ничего не значили и смысл в них был совершенно иной... поймешь ли? Я хотел бы на это надеяться, Антон. А сейчас мне почти достаточно просто смотреть в твое лицо – вот так – когда ты возвышаешься надо мной. Это ты – главный, это у тебя все козыри, это тебя я_люблю, это ты разрываешь мое сердце на части… все, что от него осталось. Звереныш молчаливо слушался меня, не иначе испытывая ту самую благодарность, за которую он и сказал свое «спасибо» мне несколько минут назад. Целую вечность назад. Какое странное выражение… если поставить не там ударение в первом слове… Я протянул руку и погладил мальчика по голове, медленно перебирая пряди, пропуская их сквозь свои пальцы. Губы сами – снова – растянулись в подобие улыбки. В тихом блаженстве, мне так бы хотелось не говорить ничего… Я немного приподнялся, опираясь на свободную руку, второй мягко давя на затылок Антона, заставляя его наклониться еще ниже. Когда мальчик это сделал, я… поцеловал его. Мои приступы изменяются – обретают совершенно новые формы, границы. Я понимаю это. И невидимые стены вокруг меня, внутри меня – падают, обнажая все то, от чего я так тщательно старался отгородиться. Все от чего отворачивался. Тош, когда же это закончится? Звереныш замер. Я и не ожидал от него особенной страсти - это было просто невозможно, но Антон не отстранился. И не стал сопротивляться… Я с нежностью целовал его губы, внимательно всматриваясь в глаза. Столько чувств владеют тобой сейчас, но я ведь не принуждаю. Знаешь? Возможно, он хотел возразить, возможно, просто позволял. Но, так или иначе, Антон приоткрыл рот, впуская мой язык. Мне хотелось, чтобы ты все забыл. Все, что было до этого момента. Все и всех. Чтобы осталось только _это_. Между нами. И не было тех, других. Чтобы ты запомнил только этот поцелуй. И меня. Вот таким – уставшим, осунувшимся, не бритым… преданным. Потому что я действительно предан тебе. Как же мне это доказать? Я отстранился от губ мальчика на расстояние… лишь на расстояние моего учащенного дыхания. Глаза пытались охватить каждую черточку его лица: покрасневшие щеки, капельки воды около левой брови, порванный, полузаживший уголок рта, приоткрытые губы… Ты как нож в моем сердце, кусок обжигающей стали… Бесполезно вымаливать у тебя прощение. Я чувствую, как жизнь ускользает от меня. Я больше не смогу подняться. От последней мысли я застонал и снова прикоснулся к губам Антона, обхватывая его голову руками, притягивая к себе… наконец, закрывая глаза. Это все, что мне осталось, все, что мне осталось… это все, что осталось… все, что… В дверь позвонили, и мальчик дернулся, резко отстраняясь от меня. Испуганно прижимая пальцы к своим губам. Я открыл глаза и посмотрел на него. Почему ты не убежишь в свою комнату или не вытрешь губы, Антон? Почему то, что я признаю, становится для меня приговором?! Звереныш не шевелился. Я, как всегда, не мог его понять. Но если он уйдет… я не смогу вернуть его. В дверь позвонили еще раз. И еще. Пока, наконец, звонки не слились в одну непрерывную требовательную трель. Мальчик все еще не сводил с меня взгляда. Я люблю тебя… господи, почему я люблю тебя?! Я медленно поднялся с пола, и Антон отступил от меня на шаг назад. Этот жест заставил меня протянуть к нему руку, в попытке удержать. В очередной унизительной просьбе остаться со мной. Кончики пальцев коснулись уродливого синяка на лице мальчика. И Антон неуверенно дотронулся до моей кисти, кладя на нее свою ладошку. Это было почти больно. - Я люблю тебя, - слова не желали меня слушаться, не желали обретать силу и голос, оставаясь лишь невыразительным движением губ. Антон не услышал. Конечно же, он не услышал меня... Звонок в дверь раздражал. Заставлял отвлечься от мальчика, прийти в себя, вспомнить, что… все зря. Моя рука выскользнула из-под ладони Антона, и я отвернулся от него, делая шаг в сторону двери. Когда я открыл ее, передо мной стоял Илья. - Я уже стал думать, что тебя нет дома, - произнес он, делая попытку войти. Спокойный и наглый. Я заступил ему дорогу. Если бы взглядом можно было убивать, то мне пришлось бы стать убийцей прямо сейчас. - Мне нельзя войти? – рыжий вопросительно изогнул бровь. Я посмотрел на него как на слабоумного: - Ты идиот? - Нет, - искренне ответил Илья. - Я велел тебе убираться, а ты… - нормальных слов, как всегда при общении с рыжим, не хватало. - Я и убрался. Но вот подумал: вдруг ты изменил свое решение? – Илья сделал витиеватый жест рукой. Который мог означать все, что угодно. - Не изменил, - если я не буду вдаваться в словесные препирательства, он уйдет? Рыжий посмотрел куда-то мне за спину и краешек его рта нервно дернулся. Медленно, очень медленно Илья перевел свой взгляд на меня, видимо, только сейчас заметив состояние моей одежды. - Понятно, - протянул он, на несколько секунд смешно складывая губы трубочкой и качая головой,- Если он рядом, ты никогда не изменишь своего решения. Я промолчал. Илья оперся плечом о стену: - Ты очень обидел и расстроил меня, мой хороший, - он и не собирался заканчивать разговор. - Мне все равно, - я попытался закрыть дверь, но Илья поставил свою ногу так, что сделать это стало невозможно. - Нет, я думаю, что тебе не все равно, - черт, откуда такая самоуверенность? - Почему? - Потому что это касается его, - Илья кивнул подбородком мне за плечо. Выражение его лица мне не понравилось, и я полуобернулся назад, не сводя с Ильи глаз: - Антон, иди в свою комнату. - Я не хочу. Почему-то я не удивился ответу мальчика. При других обстоятельствах, я бы даже порадовался, но не сейчас, когда ощущения от поцелуя были все еще очень сильны… не сейчас, когда звереныш стал хоть немного шевелиться. - Я не спрашиваю тебя, чего ты хочешь, а чего – нет. Илья своими словами заставлял меня портить то, что произошло между мной и мальчиком. Собственно, он всегда только того и добивался: я был не настолько слеп, чтобы не замечать его попытки столкнуть нас лбами. - Я не пойду, - упрямо проговорил мальчик. Мне пришлось отвлечься от Ильи и повернуться к Антону. Звереныш стоял, сжав руки в кулаки, смотря куда-то в сторону. Воспользовавшись моментом, Илья проскользнул в квартиру. Чего я и пытался избежать… - Антон… - предупреждающе начал я, взглянув на слишком довольного рыжего. Мальчик даже не пошевелился. Я снова – снова! - не понимал его: по идее, он должен был избегать Илью. Но Антон упрямился и это не укладывалось в мою логику – его действия, а не слова. Илья подошел к зверенышу почти вплотную. Было видно, что мальчику противно, и он еле сдерживается, чтобы не отодвинуться. - Антон, Антон, - противным голосом пропел Илья, обходя вокруг звереныша, - Ну ты и красавец теперь. Палец Ильи провел по багровому синяку на скуле мальчика и Антон все-таки дернулся в сторону. Он только что не зашипел. Жаль… сейчас, как никогда, он напоминал мне взъерошенного дикого зверька. И вполне мог укусить за руку, если ее вовремя не отдернуть. Мальчик отшвырнул руку рыжего от своего лица и с ненавистью посмотрел на него. - Что? – Илья невозмутимо приподнял бровь, - Ты не расстраивайся: хоть на мужчину стал похож. А что касается задницы… Антон побледнел так сильно, что мне показалось, что он сейчас упадет в обморок. Сделав несколько шагов, я жестко взял Илью за ворот куртки и с силой потянул на себя: - Прекрати! - А он сам мне об этом сказать не может? – с внезапной злостью спросил Илья, обжигая меня своим взглядом, - Да, похоже, что я поторопился со словами на счет мужчины. - Заткнись! – звереныш все-таки отреагировал. Я мрачно посмотрел на мальчика: - Вот поэтому я и говорил тебе идти в свою комнату! Ты и сейчас будешь со мной спорить? - Не буду, - тихо произнес мальчик, разворачиваясь. Неужели надо было устроить всю эту сцену, чтобы он ушел? Зачем он дожидался гадости в свой адрес – он же не мог не догадываться, чего ожидать от Ильи! - Как вы спелись-то хорошо, - прошипел Илья, не сводя взгляда с Антона. Мальчик моргнул, хотел было что-то ответить, но взглянув на меня, просто ушел в свою комнату. Вот так, больше не произнеся ни слова и даже не задержавшись на пороге. Просто ушел тихо притворив за собой дверь… И теперь я не понимал себя. Я разжал пальцы, отпуская Илью, и отступая от него на несколько шагов: ровно настолько, чтобы прикрыть входную дверь. - Говори, что хотел и уходи. - Господи, Егор, откуда столько неприязни ко мне? – Илья, как ни в чем не бывало, сел на табуретку под вешалкой. - Ты считаешь, что не дал мне повода?! - Тебе соврать или честно ответить? Я вздохнул и повторил: - Илья, что ты хотел? - Я хочу вернуться к тебе. - Зачем? - Я тебя люблю. Мне даже не надо было всматриваться в его лицо, чтобы понять, что он говорит неправду: - Врешь. - Возможно. Илья впервые признавал такую возможность. - А возможно и нет, - впрочем, тут же продолжил он. - Илья, мне не хочется с тобой препираться, - я поправил край своего мокрого свитера. Мне снова стало холодно. - Почему? Получилось бы забавно, - Илья закинул ногу на ногу и откинулся спиной на висящие куртки. - Что ты хотел сказать на счет Антона? - Я не хотел сказать: я хотел предложить. - Давай быстрее. - Собственно, я уже сказал, чего хочу. - И как это связано с Антоном? - Я возвращаюсь к тебе и… молчу на счет твоего протеже. Я даже позволю ему и дальше находиться тут, но ты – будешь со мной. - Я тебя не понимаю, - медленно произнес я, становясь напротив Ильи. - А мне кажется, что ты очень хорошо меня понял, - Илья внимательно смотрел мне в лицо. Он не мог иметь ввиду _это_. Он не знал о мальчике… или? Я наклонил голову: - Ты мне угрожаешь? - А говорил, что не понимаешь. Этого не могло быть. - Не совсем, - осторожно произнес я. Как… как это могло произойти? Я сам проговорился или Илья узнал как-то иначе? - Хорошо, я поясню, - весь вид рыжего говорил о том, что он делает мне одолжение, - Я знаю про Антона. Я опустился на край трюмо, стоящего около меня. Отпираться было бессмысленно, если Илья именно так строил свой ответ. Но мне хотелось все же узнать… - Как? - Как я узнал? Это было не просто. И накладно. Я молчал. - Ты вел себя странно, я не знал, что думать. Ты сам меня подтолкнул к тому, чтобы начать следить за тобой. В моей голове возникла смутная догадка. Илья покачал ногой в воздухе и продолжил: - Ты, конечно, не мог забыть некоего частного детектива? Я медленно кивнул. - Я так и понял, - рыжий порылся в карманах своей куртки и достал сигареты и зажигалку, - Знаешь, он не хотел мне ничего рассказывать, но, в конечном счете, мне удалось заинтересовать его содержимым моего бумажника. На меня нашло какое-то оцепенение: я просто сидел и слушал Илью. В моей голове было совсем пусто. - Так вот, - рыжий затянулся и выпустил в потолок белую струйку дыма, - детектив поведал мне об одной женщине, которой ты интересовался. Я не понял сначала, зачем тебе сдалась эта старуха. Но потом я услышал, что у нее два месяца назад пропал сын. Мальчик пятнадцати лет… Взгляд Ильи иногда мог быть на редкость колючим. - Сначала я решил, что мальчишка сбежал, но потом… я сопоставил некоторые факты: отметины на его спине, руках, вопиющая неопытность в сексе… Он не мог сбежать из дома. Ты его украл? Что ты сделал, чтобы он пошел за тобой: предложил новую машинку? Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все происходящее оказалось просто сном. - Ты молчишь, - Илья посмотрел на тлеющую сигарету и смял ее пальцами, - Я тоже пока что… молчу. Ты меня понимаешь? Я его прекрасно понимал: Илья - мой бывший любовник - шантажировал меня. Если бы ему нужны были деньги, то это не являлось бы проблемой. Но Илье нужен был я. Мне внезапно стало душно. Я очень реально ощутил, как нечто коснулось моих мокрых волос, скользнуло по щеке, блеснув обручальным кольцом. Обходя меня, около Ильи встала моя мать. Посмотрев на руку, которой прикоснулась ко мне, она брезгливо вытерла ее о свое платье. Я перевел взгляд на Илью. Теперь мы молчали оба. Закончились все слова. Или нам нечего было добавить к уже сказанному. Он не торопил меня с ответом. Он вообще – не торопил… Мне почему-то очень захотелось спать. Мама усмехнулась и провела рукой по своим волосам. - Доигрался, сынок? Ты этого ждал? Я прижал одну руку к уху, как будто оно у меня болело. На самом деле я хотел просто _не_слышать_. Но не слышать не получалось. Она подошла ко мне, тихо смеясь. Запах ее духов был все так же отвратительно приторен. - Дотрахался? Крысеныш приютил котенка, но тот захотел сожрать крысеныша. Да, сыночек? Я устало прикрыл глаза. - Тебе так хотелось, что ты наплевал на все? – она снова погладила меня по голове и вдруг больно дернула за волосы. Я чуть не вскрикнул от неожиданности, широко открывая глаза. Илья с интересом смотрел на меня: он снова курил, бесцеремонно стряхивая пепел прямо на пол. - Тебе опять плохо? – это было жестоко с его стороны. И совсем не вязалось с недавним «я тебя люблю». - Нет, - я не хотел, чтобы он знал, но… он знал. - Ну, как скажешь, милый, - Илья только что не сплюнул. - Посмотри на него, - мама наклонилась ко мне, шепча в самое ухо, - Даже он презирает тебя. Ты просто ничего больше не заслуживаешь: так и остался маленькой никчемной дрянью! - Не смей со мной так разговаривать! - если бы я знал, кому из них это было произнесено. - Почему? Мне кажется, что я имею на это право, - Илья поднялся, - И что-то подсказывает, что ты мне это позволишь. - Нет, - я сглотнул это слово, но оно застряло у меня в горле плотным вязким комком. - Да, - мама уступила место рыжему и он точно так же, как и она, погладил меня по голове, - Позволишь. Ты так трясешься над мальчишкой, что не захочешь его потерять. Его голос был нежным, словно он соблазнял меня, а не шантажировал. - Если я откажусь… - я замолчал, давая возможность Илье высказаться. - То я пойду в милицию. Илья все еще гладил меня по голове. Я, поймав его кисть, отвел руку в сторону. - И ты еще смеешь утверждать, что любишь меня?! – тихо произнес я. - Все для твоего блага: если ты не в состоянии позаботиться о себе, то это сделаю я. - Убирайся. - Нет. - Убирайся! - Нет, - твердо повторил Илья. Я опустил голову, смотря на свои ноги. Что мне делать? Рыжий присел около меня: - Я спасу тебя, даже если ты этого не хочешь. Это болезнь, Егор. Ты – болен. И пока ты наедине с ним, эта дрянь будет тянуть тебя вниз. Знаешь, чем это закончится? - Чем? – спросил я, еле шевеля пересохшими губами. - Психушкой. За спиной Ильи громко рассмеялась моя мать. - В таком случае, ты потеряешь меня. - Это будет лучше, чем ты останешься с ним. - Кому будет лучше, Илья?! – воскликнул я, смотря на него, - Ты хоть представляешь себе, каково быть запертым там? - Понятия не имею. Так же как и ты. Он был не прав. Не совсем прав… Моя мама «играла» со мной в психиатричку. И у нее это замечательно получалось. Во всяком случае, я очень натурально пускал слюни после ее «лечения». Это были, мягко говоря, не самые приятные мои воспоминания. - У тебя нет выбора, - Илья был уверен в своей правоте. Он всегда и во всем был чертовски уверен, но… я ведь тоже могу удивить его. - Мне не о чем будет жалеть, - произнес я, поднимаясь, заставляя тем самым рыжего отступить на шаг назад. - О чем, дорогой? – Илья склонил голову набок. - Об этом, - я поднял глаза на рыжего и с силой ударил его кулаком в лицо. Илья отлетел к вешалке с одеждой, перевернув табуретку и ударившись об нее спиной. - Убирайся, - я даже не мог кричать на него. - Тебя заклинило, любимый, - Илья вытер ладонью кровь со своих губ, - Причем, во всех смыслах. Я подошел к входной двери и открыл ее. Рыжий встал, отряхнул брюки, вышел на лестничную площадку. - Ты за это заплатишь. Он был абсолютно серьезен. Я закрыл дверь перед его носом и прислонился к ней лбом: - Я заплачу за все. На мои плечи опустились почти невесомые ладони. - Зачем же ты отказался, крысеныш? Тебе надоело жить? – мама коснулась языком моего уха. Я содрогнулся, практически вжимаясь всем телом в дверь. - Твой друг не шутил… - она провела пальцем по моей шее, - За тобой придут, и ты получишь по заслугам. На меня навалилось чувство беспомощности. Совсем как в детстве. Я не мог пошевелиться. Не мог возразить, не мог защититься от голоса, который буквально раздирал меня изнутри. Она была права. Полностью права: у меня осталось слишком мало времени. Илья сдержит свое слово: он предаст меня и за мной действительно придут. - Ты не выживешь ¬_там_. То, во что мы с тобой играли, покажется тебе ничего не значащей чепухой. И если не психушка, то… как поступают в тюрьмах с педофилами? Мне захотелось закричать: я не педофил! То, что связывает меня с Антоном… это не педофилия… нет же, правда? - А что это по-твоему? Он – несовершеннолетний и ты делал с ним все, что хотел, - мама рассмеялась и толкнула меня в спину, - Или почти все, что хотел. Я не сделал с ним главного, не смог сделать и… все испортил. А сейчас у меня просто нет времени, нет прав поступать с ним так. Но – я злорадно усмехнулся – теперь я не буду задаваться вопросом «что мне делать?», не буду ныть как раньше, глотая таблетки, забиваясь в угол. Мама, что же ты наделала, ты же сама подсказала мне выход из положения. Сама! И ты должна быть счастлива… Но моя мать страшно завыла, вцепляясь в свои волосы, и я зажал руками уши, опускаясь на пол. - Замолчи! Прекрати!!! Пожалуйста, прекрати-и-и!!! – я задергался, пытаясь вытрясти ее голос из своей головы. - Егор! - Пожалуйста… - Егор… - Оставь меня! Я больше не могу! Прекрати меня мучить, - я сорвался на крик, - Ты же умерла! Я вскинул голову и увидел звереныша. Он стоял передо мной, участливо держа в руках стакан с водой и упаковку моих таблеток. - Выпей, - он протянул мне их. Я замотал головой. Я не мог. Не сейчас. Это… это не приступ! Я не больной!!! - Ты должен уйти, - задыхаясь проговорил я. Антон непонимающе смотрел на меня: - Куда? - Ты должен уйти, - я неловко поднялся. Меня качнуло и я, пытаясь обрести равновесие, выбил из рук звереныша стакан. Брызги полетели во все стороны. Чудом не разбившись, стакан покатился по полу. - Ты должен уйти… Сейчас же! – я оттолкнул поддерживающие меня руки мальчика. - Куда? Зачем?! – Антон все еще не понимал. - Домой… - К кому? Я развернулся к мальчику, взял в ладони его лицо и почти прошептал внезапно севшим голосом: - К себе. Его глаза удивленно расширились. - Почему? Почему ты меня прогоняешь? Потому что все изменилось. Потому что больше не будет ничего. Потому что я проиграл… И если ты не уйдешь сейчас, то я потеряю и тебя. - Ты не поймешь, - мне стоило труда оторваться от него, отпустить. Мальчик нахмурился: - Я не могу. Теперь настала моя очередь удивляться: - Мне казалось, что ты будешь рад уйти отсюда, - зачем я спорю, если… он хочет остаться. Кого я обманываю? - Да, но… - Антон смотрел прямо мне в глаза, - Я обещал тебе. - Ты не можешь быть тут вечно, - от этих слов мне стало больно. Ты должен был быть тут всегда. - Я понимаю, но… тебе плохо. Я рассмеялся. Громко и истерично, до слез. - Стокгольмский синдром? – это было и, правда, смешно. - Я не знаю, что это значит. Я отвернулся от звереныша и вздохнул, справившись с собой: - Это не важно. Мысли в моей голове путались, мать молчала, исчезнув с появлением Антона. Слишком мало времени. Я столько должен успеть за… сколько? Сколько мне осталось: день, два или всего несколько часов? Но прежде чем поставить точку, я должен позаботиться о мальчике. Странно… ужасно… кроме него у меня совсем никого не осталось. Я прислонился плечом к стене коридора и прикрыл глаза: - Послушай меня. Только не перебивай, - мой голос поражал даже меня: я устал, очень сильно устал, - Иди в свою комнату, возьми все, что тебе нужно. Потом зайди в мою спальню. Там в верхнем ящике тумбочки портмоне. Возьми деньги… сколько захочешь… чтобы доехать до дома и вообще. И - уходи. Я замолчал, надеясь на то же безмолвное повиновение, когда поцеловал его. Но, видимо, я уже утратил это свое право – повелевать. Звереныш не произносил ни слова. Я ждал, понимая, что, в конце концов, ему надо все осмыслить. Минут через пять мальчик заговорил: - Что случилось? Это связано с твоим другом? В его голосе слышалось напряжение и недоверие. - Почему ты просто не уйдешь? Без всяких вопросов… - почему вам всем нужно обязательно мучить меня? - Потому что я хочу понять. - Что? – мой вопрос был больше похож на стон. - Не заставишь ли ты меня вернуться. Я усмехнулся, и устало посмотрел на него. Ты никогда не хотел оставаться со мной добровольно. Боюсь, что в этом я не могу тебя винить, Антон. - Не заставлю. Ты можешь не беспокоиться: я никогда больше не потревожу тебя. Звереныш подошел ко мне и заглянул в мое лицо: - Я, правда, могу уйти? - Да, - мне снова захотелось поцеловать его. На прощание… всего один раз… Антон кивнул, и, пятясь, скрылся в своей комнате. Я так и стоял, прислонившись к стене, безучастно наблюдая за всем, что происходило. Не имел прав больше ни на что… разрушив все сам. Когда мальчик вышел из комнаты, одетым, причесанным, держа в руках небольшую сумку, то немного замешкался, глядя на меня. Словно снова взвешивая правдивость моих слов. Антон, неужели ты не видишь?.. - Деньги в тумбочке, - тихо напомнил я, не в силах больше выдерживать его взгляд. Мальчик послушно прошел в мою спальню. Потом он вышел в коридор и стал одеваться. Мне было тяжело и легко одновременно. Пьянило свободой принятое решение, от которого все мои демоны выли на разные голоса. Я понимал, что это означает. Но, Господи, как тяжело было его отпускать, отказываться практически от всего, о чем мечтал последние несколько месяцев, чем жил, признавать себя неудачником… особенно сейчас. В груди ныло и часто стучало сердце. - Я оделся, - негромко проговорил за моей спиной звереныш. Это звучало как вопрос: мне можно уйти? - Уходи, - выдохнул я, прикусив губу почти до крови. Боль хорошо удерживала меня от того, чтобы сделать что-нибудь необдуманное. Мальчик, ничего больше не говоря, открыл дверь. Я слышал, как щелкнул, дверной замок. Потом Антон вышел на лестничную клетку… И стало тихо. Везде. Пустая квартира и одиночество. Я никогда больше не услышу твой голос, никогда больше не прикоснусь к тебе. И даже воспоминаний у меня скоро не останется… потому что… Все закончилось. Я поднял глаза к белому потолку, словно ждал, что он возразит мне. Этого, естественно, не произошло, поэтому я возразил себе сам: - Нет, еще не все. Оттолкнувшись от стены, я прошел в свою комнату, взял сотовый и набрал номер Кирилла.