глава 2
11 апреля 2014 г., 06:25
***
Яр. Тяжелое бревно упиралось, не желало становиться на место – одному-то ой как трудно, хоть и не слабый ребенок, но все же не такой силач, как сельский кузнец. Кое-как втиснул, упирая одним концом в землю, а вторым в стреху, отошел в сторону, осматривая, и кивнул сам себе. Ну вот, теперь на голову крыша не обвалится. Теперь поменять солому на ней и зиму переживу. Еще одну, уже третью. С тех пор, как изгнали из села, так и бедую один, иногда казалось, что скоро уже и человеческую речь забуду. Если бы не драная кошка, появившаяся прошлой осенью, и не с кем было бы поговорить. Я подобрал ее замерзающую в сугробе, всю в крови, с отрубленным хвостом, и выходил. Так и живем с тех пор вместе, двое обреченных когда-то на смерть. Что там случилось за это время в селе, я не знаю, и не хочу знать: ушел – как отрезал. Первое время еще ныло в груди, а теперь там было пусто, отболело все. Дни шли друг за другом, менялись незаметно, только сезоны отличались: тепло, холодно, дождь, снег… Солнце скрылось за верхушками деревьев, из-под них потянуло промозглой сыростью. Стояла ранняя осень, и по вечерам было прохладно, а днем небо еще отливало пронзительной хрустальной синевой. Скоро оно затянется низкими серыми тучами, и польют холодные затяжные дожди. А там и до зимы недалеко. После первой и голодной, когда я едва выжил, сейчас уже кладовые ломились от запасов: было там и мясо птицы, залитое жиром, и репа да морковь, и мед, сушеные ягоды, грибы да орехи. И каждый раз, когда захожу в ледник, думаю, что те, кто обрекли меня на скорую смерть – ошиблись. Не дождутся, я буду жить назло всем: и Гурию, пропади он пропадом, и бывшей невесте, и односельчанам. Не чувствовал я за собой вины, каждый мужчина должен за свою девушку вступаться, даже если обидчик - ее родич. Я закончил разделывать птицу, сложил в миску обрезки мяса и окликнул кошку. Урчание довольной мурлыки наполняло комнату уютом. А от небольшой печи шло не только приятное тепло, но и вкусный запах сытной похлебки. Я гладил пушистую кошачью шкурку и бездумно смотрел на закат. Еще немного и небо совсем потемнеет, становилось холодно, пора закрывать дверь. Кошка, если ей нужно - попросится на улицу, так что мерзнуть не стоило. Еще один день позади. Обычный, одинокий, бесконечный день изгоя.***
Алексей. Новый мир встретил меня небольшой прогалиной, и я первым делом осмотрелся, уже не замечая, как растворяется в небытии мой прежний мир. Крохотная полянка, покрытая чуть пожелтевшей травой и редкими цветами, была со всех сторон окружена высокими могучими соснами. Такие в давние времена называли корабельными – идеально ровные стволы высоко в небо устремляли гордые верхушки. С одной стороны они поднимались по склону вверх, и я забрался повыше на дерево, осмотреться. Вокруг сосны, куда доставал взгляд, шумело зеленое бескрайнее лесное море. И никакого жилья не было видно, только блеснула в одной стороне узкая водяная полоса, опустил бинокль, почесал нос. Есть у меня такая привычка - чуть что, теребить его. Бывает, так его надергаю, что как слива распухнет. - Мда… за бортом самолета о чем-то поет зеленое море тайги… - припомнилась мне старая песня. Устроился удобнее и, не замечая, что пачкаю смолой куртку, достал из кармана компас. Еще дома, собираясь, положил эту полезную вещицу в карман, здраво рассудив, что у планеты в любом случае будет магнитный полюс. Сейчас важно было, чтобы поблизости не оказалось каких-нибудь месторождений железа, а то собьет все направление. На мое счастье, стрелка уверенно развернулась, вот и будем считать это условным севером. Прикинул маршрут и спустился вниз, отметив по пути, что лазил все же не по сосне, а по кедру. И шишки уже почти созрели, так что подумал немного и набрал кучку с собой. Судя по цвету и положению солнца, стояла первая половина дня, так что, не теряя времени, подхватил рюкзак и направился в сторону реки. Пахло чуть подсохшей травой, прелыми листьями, ягодами и грибами. А грибы роскошные: крепкие боровики, без единого червячка. Собираю и нанизываю их на прутик, как раз в похлебку: пока есть возможность, следует поберечь свои запасы. Да и свежая пища всегда предпочтительнее армейских пайков. Еще неизвестно, сколько времени топать до людей, ясно, что не один день: вокруг стоит та самая тишина, которая бывает вдали от цивилизации. Где-то высоко кричат сбивающиеся в стаи птицы, шумят сосны, слышится стук дятла. Из-за деревьев внезапно появился рослый красавец лось, роскошные рога, бархатная шкура. Влажный спокойный взгляд лесного великана равнодушно скользнул по мне, и могучий зверь неторопливо прошел мимо по своим делам, оставив несколько круглых катышков. Куда это я попал, что здесь даже лоси непуганные. Лес ощутимо шел под уклон, под ногами изредка хлюпали осенние лужицы, кое-где яркими каплями крови дразнились ягоды шиповника. Ну, я, не постеснялся, набрал, сколько мог. А уж попавшийся под выстрел арбалета глухарь вообще был подарком леса. На ночлег остановился у небольшого родничка, когда солнце только опустилось к верхушкам деревьев. И, пока не стемнело, устроил лагерь: разжег костер, подготовил к запеканию птицу, нарубил лапника, соорудил из нескольких тонких стволов сосенок шалаш. Место незнакомое: следовало обезопасить себя как можно лучше. Хорошо еще, что стояла осень – богатое и сытое время для зверей. Тишина странно давила, почти пугала. Сейчас благословенной музыкой стал бы рев проезжающих автомобилей. Глухарь получился на редкость удачно, вместе с плотной глиняной коркой снялись перья, и из-под нее пахнуло ароматом нежнейшего мяса. Я весь долгий день питался только ягодами да орехами, вот и умял птицу в два счета, даже косточки погрыз немного. И только когда закончил с ужином, подумал, что на завтрак придется приготовить похлебку из грибов и употребить ее с парой галет. Благо и то и другое было в наличии. После еды разморило, я еще посмотрел на огонь, раздумывая, куда я попал, и что теперь делать. По всему выходило, что сначала следовало выйти к людям, а там видно будет. Так и пошло, утро, день, ночевка. Утро, день, ночевка. Я бездумно шагал по лесу, оставляя позади все свои проблемы. Пока все шло более и менее удачно: хватало и пищи, и воды. Однажды набрел на черемуху у ручья и на радостях нарезал тонких лучин: теперь можно было обеззараживать речную воду. Плохо было то, что осень все больше вступала в свои права, еще немного и полетят первые снежинки, и до этого времени было бы неплохо найти себе пристанище на зиму. В идеале, где-нибудь в деревне, я согласен был даже на аппетитную или не очень вдовушку и лучше преклонных лет. По утрам трава уже покрывалась инеем, так что шел осторожно и все равно не уберегся – ухнул ногой в неприметный ручей, хорошо еще ноги не промочил, успел среагировать. Зато руку ободрал знатно. И не только руку – пропахал берег и сдвинул пласт мха. А под ним тускло сверкнула желтая полоса. Я, конечно, не геолог, но золотую жилу узнал. Наковырял себе кучку, полюбовался на нее, а что – красиво лежит! Много набирать не стал, но узелок туго набил. Надеюсь, что в этом мире золото тоже в ходу, и моя находка окажется к месту. Главное, чтобы не нашелся добрый дядя милиционер, который заинтересуется, откуда у бродяги в узелке желтый металл. В целом, этот мир пока походил на мой как две капли воды. Те же сосны, такие же звезды, та же луна. И чем дальше я шел, тем интереснее было, куда заведет меня этот путь. Пока не видно было даже следов цивилизации, надеюсь, люди здесь все же живут.***
К реке вышел только на шестой день пути, и чуть не скатился с крутого берега прямо в нее. Остановиться удалось только у самой кромки высокого берега: встреча с холодной осенней водой не входила в мои планы. Дело уже близилось к вечеру, вот и решил начать готовиться к сплаву с утра. Связать плот из нескольких бревен дело не одного дня, куда торопиться? Вскоре уже горел костерок, булькала похлебка, пока я торопливо мылся в холодной воде, постукивая зубами. Можно было, конечно, не лезть в воду, но ходить грязным уже надоело. Так что, сполоснувшись и быстренько простирнув одежду, уселся голышом у огня. И спать лег в том же виде, здраво рассудив, что тут некому на мои прелести любоваться. Сон только в эту ночь у меня был странным. Снилось, будто склонились надо мной тонкие девичьи тела, скользили прохладные руки, будили желание нежные губы. Как выглядели ночные прелестницы, не запомнилось, осталось лишь ослепительное наслаждение и тихий смех. А когда подскочил от утренней сырости, оказалось, что спальник отброшен в сторону, а на песке остались следы узких ступней: в реку, словно оттуда пришли, побаловались с одиноким мной и опять вернулись в черную воду. И во всем теле было томление, как после бурно проведенной ночи, и это у меня, который на женщин и не смотрел никогда. А на камне у самой кромки берега я нашел пару крупных рыб да пригоршню речного розового жемчуга. - Чертовщина какая-то… не только поимели, еще и заплатили за это. Интересно, с кем это я всю ночь кувыркался? И резко оглянулся на тихий смех. В воде стояли две девушки, тонкие бледные губы, прозрачно-белая кожа, огромные глаза с вертикальными зрачками. Они лапками перепончатыми помахали, я им в ответ криво так улыбнулся, а у самого поджилки трясутся: ничего себе ночные подружки у меня были. Всякое видел, но такое! Острые конические зубки тоже добавляли чуждости девушкам, как вспомнил, чем они ночью со мной занимались, так вздрогнул. А если бы откусили что? Мне мои причиндалы еще дороги. Девушки сказали мне что-то на певучем странном языке и скрылись в темной воде. Бррр… меня даже передернуло. - Мда… и все-таки, странные они какие-то. Ладно, жив остался, удовольствие получил, подарки вот тоже принесли. Осталось плот соорудить и по реке, по реченьке в лоно цивилизации. Я давно вслух говорил, а то просто жутко одному не слыша человеческого голоса. На берегу уже лежала пара бревен, вот еще одно принесу, и буду пополам их делить: вполне приличный плот получится, мне большой-то и не нужен совсем. Веревку я с собой предусмотрительно взял, хорошую такую, крепкую. Я работал без перерыва, снимая кору и разрубая бревна, а сам все вспоминал чуждых девчонок. Только теперь до меня дошло, что действительно другой мир – на Земле таких существ точно не было. Когда-то давно, еще в институте, я увлекался славянской мифологией, вот только не помнил, были там такие или нет, но про себя решил называть их водяницами. А что? Подходит, в реке же живут. Таинственные любовницы приходили теперь каждую ночь, а утром обязательно оставляли дары: то рыбу, то жемчуг, то перламутровые раковины. Я не противился, все равно от меня ничего не зависело, будто во сне все было. Да и дневные работы по строительству плота, дополненные щедрыми ночными забавами, выматывали больше, чем марш-бросок по дикому лесу. Так что торопился закончить, пока совсем все силы не вытянули, и уже через десять дней я оттолкнулся от гостеприимного берега и его озабоченных обитательниц. И снова потянулись дни, теперь уже на реке. И чем дальше плыл, тем холоднее становилось, вот уже и первый снег полетел. Все больше мне хотелось попасть в теплый дом и никуда не торопиться. И когда ветер принес сначала запах дыма, а потом и навоза, даже подумал, что это самый приятный аромат в моей жизни. Эх, хорошо в краю родном – пахнет сеном и дерьмом. Река круто повернула и передо мной предстала небольшая деревушка на высоком берегу. Бревенчатые приземистые дома, крытые темной соломой, серые струйки, вьющиеся над ними, лай собак, людской гомон. Кстати, народ шумел, собравшись в одном месте, за деревней. Я причалил к небольшим мосткам, привязал плот, прихватил с собой рюкзак и направился прямиком к людям. Сейчас будет ясно, примут меня или я дальше по реке поплыву.***
Яр. Грохот открываемой двери раздался глубокой ночью, и я сообразить ничего не успел, как меня уже потащили по мерзлой дороге в одних нижних штанах. Пытался спросить, но добился только кулака, прилетевшего в лицо. А потом ударам уже и счета не было: народ как озверел, бил наотмашь. Я пытался прикрыться, да где там, а в голове лишь одна мысль – за что? И только у околицы стала понятна причина: на земле лежал, скукожившись, Гурий. Избитый, с изрубленным телом, голый. И окончательно мертвый. Вокруг кричали люди, блестели стеклянными глазами, летела слюна из перекошенных ртов. Доносились сквозь шум полные ненависти слова, сыпались удары, летели камни, добавляя боли. И все было как в тумане, не понимал, причем тут я-то? Да кто бы меня спрашивал - вздернули на ноги, подтащили к столбу и прикрутили веревками. Староста встал рядом и обвинил сходу в убийстве. Я смотрел на злые лица, на черные провалы ртов, выкрикивающие оскорбления и проклятия, и понимал, что мне все равно, какое-то равнодушие навалилось. Подбежала ко мне женщина, бросила комком грязи, закричала, брызгая слюной. Я смотрел на нее, не узнавая, и только когда блеснули знакомым синим цветом заплывшие глаза, понял, что толстая оплывшая красномордая бабища - уже давно не моя Любава. - Убийца! – выла она. – И что ты не сдох в своем лесу? Ее поддержали дружным ревом, и градом камней. - Стойте, сельчане! – староста шагнул вперед. – Убийца должен понести наказание. Завтра на погребальный костер ляжет Гурий, а этого выродка мы сожжем рядом, в искупление. И снова одобрительный рев. Я только глаза закрыл. Объяснять, оправдываться, говорить что-то не хотелось. А зачем? Меня снова обвинили безо всяких причин, лишь потому, что когда-то подрался с Гурием. Вот и плачУ теперь за это. Жалко было только кошку, пропадет она без меня. Странно было, как легко односельчане поверили, что это я убил Гурия. Народ прокричавшись, стал понемногу расходиться по домам, уже унесли тело убитого, ушла заплаканная Любава. Только вездесущая ребятня еще крутилась рядом, бросая время от времени в меня камни, дразнила. Ночью было так холодно, что все тело онемело, ноги пристыли к земле, я даже уже не дрожал. Последний мой день начался с промозглого ветра, кучи хвороста и злых односельчан. Выли плакальщицы, тихо ругались мужчины, укладывая по обычаю тело убитого на костер, принимая дары от жителей и складывая в ногах. Оставалось только поджечь погребальный костер, а после вознесения молитвы Марене* - богине Смерти, запалить хворост у ног убийцы. И когда к моему столбу уже шагнул староста, на поляне появилось новое действующее лицо. _______________ * Богиня Марена (Мара) - Великая Богиня Зимы, Ночи и Вечного Сна и Вечной Жизни. Богиня Марена, или Марена Свароговна, одна из трех нареченных сестер Многомудрого Бога Перуна. Очень часто ее называют Богиней Смерти, прекращающей земную жизнь человека в Явном Мире, но это не совсем верно. Богиня Марена не прекращает человеческую жизнь, а дает людям Расы Вечную Жизнь в Мире Слави. Считается, что Великая Богиня Марена имеет на крайнем севере Мидгард-Земли Ледяные Чертоги, в которых Она любит отдыхать после странствий по Сварге Пречистой.
