Сборник мини-рассказов "Supernova"

От автора: рассказ является продолжением рассказа "Рыжий" *** В клубе душно и накурено. Басы бьют по ушам, модный драмм-н-басс вызывает только отторжение. Марина тянет меня к стойке, пытаясь перекричать музыку и не столкнуться с впереди стоящим. Я не слушаю, я даже не вглядываюсь в танцпол, хотя… Случайно повернув голову, замечаю вихрь волос и тонкую фигуру, извивающуюся в танце. Кажется, я так и остановился, зацепившись на нее взглядом. Бывает порой так, как показывают в фильмах, идешь себе, идешь и тут – раз! Мир замирает, сужается до одного человека или явления, которое западает в душу с полувзгляда. Замедленная съемка жизни и время тянется бесконечно долго. Каждая секунда вытягивается в столетия, а подсвеченная вспышками светомузыки фигура движется. Гибкое тело перетекает из одного положения в другое, движутся руки, плечи, торс и бедра… Лицо постоянно ускользает от меня, скрывается за всполохами густых волос. Я стою зачарованный этим зрелищем… И вот, голова поворачивается, взгляд через плечо – меня обдало волной жара. Взгляд опьяненных, одурманенных глаз будит дикое желание. Я не могу понять ни их цвет, ни цвет волос, равно как и увидеть их обладателя полностью и точно определить пол. Передо мной нечто андрогинное, аморфное и до боли прекрасное. - Нат, ты заснул, что ли? – Маринка пихнула меня острым локтем в бок и контакт прервался. Людское море скрыло от меня это существо, и сколько я не пытался, отыскать его снова было невозможно. - Ничего, пойдем. Я расстроенно подпихнул ее в сторону бара, продолжая тщетные попытки увидеть то чудо вновь. - Знаешь, а ты не изменился. Хотя десять лет прошло… Марина кокетливо повела плечиком, напрашиваясь на ответный комплемент. Я ответил. Расхвалил ее внешний вид, прическу, и что она очень молодо выглядит для своих тридцати с небольшим, и той провинции, в которую меня занесло спустя года. Приехав сюда улаживать дела после смерти матери, я не узнал город. Хорошо это или плохо, не знаю. Что-то здесь без сомнения осталось неизменным, хотя город и приобрел лоск, во дворах до сих пор скрывались полуразрушенные бараки без водоснабжения и канализации. Есть ночные клубы и разрушенные детские площадки, торговые центры и обычный вещевой рынок. Город живет той же жизнью, что и десять лет назад. Все тот же памятник Ленину, которыми похожи все города, и даже лица кажутся все теми же. Крашеные фасады центральных проспектов и непритязательные грязные дворы, заброшенные стадионы и проржавевшие кованые заборы. Паутина того времени, когда мне пришлось расти. Я без труда нашел свой старый дом и окна моей квартиры. Смотрел издалека, не желая даже входить во двор, чтобы не тревожить старых призраков. Мне казалось, что там до сих пор живет его образ - впечатанная во время астральная проекция, застывшая мокрыми следами на асфальте, примятой травой, звенящим смехом, отражающимся от стен этажных домов. Все напоминало о нем, о пыльной зелени его глаз, о рыжих вихрах, об экстазе в глазах, о гибком детском теле в чужих, огромных руках… Я думал, мне удалось выбросить из головы тот июль, который долго и настойчиво лез из памяти, выливаясь в мои самые дурные эротические сны. Я думал, что смог забыть тот образ, но оказалось, что все эти годы я тщательно лелеял его. Теперь же, попав в этот город вновь, я стараюсь хотя бы не так утопать в меланхолической ностальгии, однако, тот дом обхожу стороной. Да, тут остались кое-какие родственники, которые помогают разобраться с возникшими юридическими проблемами, но поселился я все же в гостинице. Знаю, что дорого и номера не ахти какие, но стеснять никого не хотелось, да и свой приезд хотелось сделать более-менее незаметным. Не вышло. Моя болтушка-сестра рассказала подруге и через сутки о приезде знали почти все друзья и половина одноклассников. Как бы я ни упирался, но от похода в ночной клуб мне отвертеться не удалось. Можно было считать это киднеппингом, но катить бочку на сестру я не стал, и без того проторчав безвылазно у нотариусов да в гостинице, я едва было не заплесневел, поэтому без особых возражений согласился. Как оказалось не зря. Меня окружали люди, которых я даже не слушал, я не помню, что отвечал на их вопросы. Я провалился в себя. Перед моим взором стояла та самая фигура, танцевала, улыбались глаза…. Так знакомо. - Мартини… Этот звонкий голос вывел меня из прострации, заставил вернуться в прокуренный клуб, но, когда я повернул голову, не поверил своим глазам. Снова она, или он, я так и не мог понять. Видя только спину с рассыпанными по ней темными тяжелыми волосами, отливающими красным. Я видел полоску молочной кожи в просвете чуть задравшейся белой футболки. Безумно хотелось прикоснуться, чтобы ощутить под пальцами живое тепло или схватить пустоту. Мне казалось, что я вижу мираж. И этот мираж смеялся, передергивая плечиком, пока молоденький бармен шептал что-то на ухо. Четверть оборота в мою сторону и я заметил полное отсутствие груди у объекта своего воздыхания. Однако было все равно и в тоже время стало немного обидно. Такой юноша не может быть тут один, а значит, у меня просто нет шансов. И он, словно оправдывая мои ожидания, высунул розовый влажный язычок, слизывая с пальца бармена белый кругляш. Так медленно, чувственно, что можно кончить только наблюдая. Черт побери, мне хотелось это чудо все больше и больше. И, словно прочитав мои мысли, оно повернулось ко мне. Пыльная зелень в глазах – я знаю ее. Знаю шальную улыбку. Пьяную. Разморенную. Знаю это движение густых ресниц, но не знаю, кто это, потому что лицо… Оно казалось знакомым, увиденное когда-то давно, оно успело затереться в памяти среди множества других лиц. Красивое, даже чересчур, с четкими стрелами бровей, чуть подкрашенными пухлыми губами. Оно было чужим, и в то же время таким знакомым, что я душу бы отдал, чтобы узнать, где я его видел. Он молча протянул руку, взял мою ладонь и потянул за собой, вскакивая со стула. Он вел меня, стройный и тонкий, я видел, как под мягкими шагами покачиваются по-девичьи округлые бедра. Он повел меня через танцпол, извиваясь между танцующими, а я следовал словно сомнамбула, не выпуская его руки. Потерять его дважды в толпе я не мог. Я не задумывался, куда мы идем, мы просто шли. И даже прохлада улицы не выбила меня из этого полунаркотического опьянения, но я нашел в себе сил – дернул его за руку, обнял тонкую талию, безумно шепча: - Кто ты? Черт возьми, кто ты? Мне кажется, я тебя придумал, ты мой самый сладкий кошмар.. Но кто ты, откуда я тебя знаю? И он улыбнулся. Улыбнулся, опалив мне губы дыханием: - Вспоминай… Это был самый сумасшедший поцелуй, самый сладкий из всех, что мне когда-либо удалось испытать. Он целовал с таким жаром и страстью, с которой не целовала ни одна из любовниц. Никогда ни один парень не мог подарить таких ощущений. Губы жег горьковатый привкус апельсиновой цедры. Я помню этот вкус. Я помню ласковый язычок. Я помню тебя, мой Страх и Ужас, кошмар всех моих десяти лет без тебя. Ты все так же пахнешь апельсинами и солнцем, а еще размокшей под ливнем уличной грязью, чужими духами и сигаретами. Твои глаза, заплывшие расширенным зрачком с тонким изумрудным ободком, кажутся бездонными провалами черных галактических дыр. Я так боялся увидеть тебя… Все эти годы я помнил худого рыжеволосого мальчишку, я боялся встретить именно его, не делая поправок на минувшее с того лета время. Я запомнил тебя таким – тринадцатилетним, безумно рыжим, сотканным из солнечных зайчиков, наполненного жаром самой Преисподней. Я помнил острые коленки и выпирающие ключицы, я помнил дьявольскую улыбку и лицо спящего ангела. Я искал тебя и так боялся снова повстречать, что и забыл – ты вырос, ты больше не ребенок. Тогда почему я все еще пытаюсь найти в тебе нынешнем что-то от тебя прежнего? Зачем мне это? Вместе с тобой мы бежали по спящему городу, подгоняемые одинокой луной. Ты смеялся опьянело, звонко, твой голос был похож на звон битого стекла, словно там, где мы пробегали, лопались и обрушивались витрины со звоном и шуршанием осыпаясь на городские улицы, дребезжали оконные стекла. Ты был словно баньши. Смеющаяся баньши - страшный сон мифолога. А я боялся выпустить тебя из виду, будто ты способен раствориться в воздухе, стоит только отпустить твою руку. С тобой мне был не страшен тот двор, призраки успокоились, став передо мной живым своим воплощением. Тот самый подъезд, за десять лет не поменявшийся, только голубая краска на стенах облупилась да прибавилось народного творчества. Все тот же дрожащий, словно от Паркинсона, лифт сомкнул за нами двери. Я прижал тебя к грязной стене, целовал жадно, будто пытался съесть. Твои губы дышали жаром, у тебя был вкус апельсина. Вытолкнув меня из кабинки, ты принялся отпирать дверь перегородки, потом и квартиры. - Ты до сих пор живешь здесь? – мне трудно было удержаться. Прижавшись сзади, я целовал твою шею, ощущая, как прогибается и подается навстречу тело, как потирается округлый зад, делая возбуждение невыносимым. Ты смеешься. Ты все такой же бес. Вваливаемся в темный коридор, и тут меня накрывает – не даю включить свет, вжимаю в стену. Ты протестующе мычишь, кусаешься. Отпускаю. Шаг назад, рукой по лицу. Ты знаешь, твоя близость для меня наркотик, солнечный лсд со вкусом апельсина. - Прости, Слав… *** - Знаешь, я тебя ждал, - подаешь мне бутылку пива, а я все не могу привыкнуть к тебе. Каким красивым ты стал, что даже не верится. Сидишь на краешке подлокотника, усталое лицо обрамляют мокрые после умывания пряди, топорщатся иголочки рыжих, густых ресниц, - Все эти десять лет ждал, Нат, а ты даже ни разу не позвонил. - Прости. - Нет… нет, все в порядке, правда. Но ты бы мог писать, хоть иногда. - Прости. Боже, какое заезженное и избитое слово! Но кроме «прости» в голову не идет абсолютно ничего. Глядя на тебя вообще все мысли разбегаются, как вспугнутые тараканы при свете лампы, и даже это слово я твержу на автомате. За что простить? За то, что сбежал, что поспешил выкинуть тебя из своей жизни, спасаясь, будто от прокаженного. За то, что помнил, но не сделал ничего, чтобы вернуть, за то что поверил глазам и перестал слушать сердце, за то… За все. Ты пожал плечами, обсасывая апельсиновую дольку. По тонким пальцам тек янтарный сок, капая на твою обнаженную грудь. Капельки кисло-сладкой жидкости скатывались, оставляя блестящий липкий след на светлой, тронутой золотом загара коже. Она казалась тонкой, будто китайский шелк, и такой же нежной. Не хотелось думать о том, кто касался ее, какие следы от чужих рук она несла на себе. Она казалась чистой, и все же легкий налет порока существовал на ней, облегая невидимой пленкой. Наверняка, его желали многие, многие прикасались, так как не было дозволено мне, а я смотрел на него и впитывал каждую изменившуюся черту. Знал, что встреча будет короткой. - А знаешь, что было после того как ты уехал? Откуда мне знать? Я оборвал все связи, общался с родней, да и то по великим праздникам, но никогда даже не заикался о рыжем соседском мальчике, будто и не существовало его. И откровенно говоря, знать не хотел. Годы без тебя прошли под флагом спокойствия – сделал свой бизнес, едва не женился, у меня большая квартира, престижная машина.. Фантики, побрякушки, чтоб их черти побрали! Статусность, связи, гонор – все, что расхолаживает, что заставляет вести себя по-скотски в отношении окружающих, все это у меня есть. Нет только одного – тебя. - Расскажи, - покачав головой, я сделал глоток из бутылки, вновь заскользив взглядом по телу. - Ромка через два год женился на моей матери. Он довольно быстро втерся в ней в доверие, уговорил ее. Наверное, это было странно – всего восемь лет разницы, а он был моим отчимом. Трахал меня, когда мать была на работе. Трахал, когда она была дома, пока не видит. Она наивно считала, что у нас доверительные отношения. Радовалась… - бросив на столик апельсиновую корочку, ты потянулся к сигаретам, - Потом мама умерла, а он стал моим опекуном, и все стало еще хуже. Как-то за долги он кинул меня своим кредиторам, и понеслось, как по накатанной - Ромка влезал в долги, а расплачивался мной. Потом была наркота, - ты вытянул и показал испещренные тоннелями вены, это выглядело так обыденно, будто показал шрам от случайного стекла, а когда-то делал в детстве, - Мне тогда едва исполнилось шестнадцать. Казалось, что я вот так вот и сдохну между дозой и очередными побоями. В какой-то момент я перестал что-либо понимать, а потом его убил. Просто так, потому что парням, которым он задолжал, нужны были деньги, а не моя замученная туша. Так я остался один, - Ты снова стянул со стола апельсин, малиново-красный, стал снимать с него тонкую кожицу пальцами, то и дело слизывая со своих рук сок, - Я остался без денег, без родственников, вообще без ничего. Школу бросил, а из доступного заработка было лишь подкладывать себя под старых козлов, которые хотя бы платили хорошо. - И ты до сих пор этим занимаешься? - Угу. Хватает и на дозу, и на еду, и за квартиру платить. А эти козлы мне еще подарки покупают. Можно сказать неплохо почти, как те содержанки, что трахаются с богатенькими папиками, - ты разломил апельсин, и я увидел оранжево-бордовое нутро фрукта, тяжелые капли сока, набрякшие на оголенной мякоти, испещренной оранжевыми точками волокон. Ты вручил мне половину, а я, не отрываясь, смотрел, как ты один за другим отправляешь стреляющие кисло-сладкой жидкостью ломтики в рот, а глаза до безумия грустные. - Почему не ешь? Не нравится? Ты берешь дольку губами и склоняешься ко мне. Мазнув влажным кончиком сегмента по губам, капая соком мне на рубашку, ты упорно толкает апельсин мне в рот, и я открываю губы, ловя вместе с этим кусочком и твои губы. Странно, но он напомнил мне сгусток сукровицы, такой же янтарно-красный, солоноватый, немного вязкий, а внутри, словно сама суть тебя. Теплый язык. Жадный, шустрый. Тело – ивовый прут. Истощенное и истонченное, гибкое и удивительно податливое. От тебя жарко. От тебя душно. И тяжко дышать, и дурман застилает голову, словно принял горсть ЛСД с твоим вкусом. Но какой же ты сильный! Сжимаешь меня бедрами, требовательно, настойчиво, хотя и сам прекрасно чувствуешь, что я готов отдать тебе и тело и душу, и даже больше если потребуется. Как же остро пахнет от тебя цитрусами, а поцелуй - до приторного сладкий. И волосы колышутся рыжим пламенем, разворошенные моими руками, пока смятый апельсин в тонких пальцах истекает мне на рубашку. … Я думал, ты сломаешь все кости, так ты гнулся в моих руках. Раскрытые в немом стоне губы с жадностью хватали, пропитанный острым запахом цедры, воздух. Смятые корки на столе, мятая одежда на полу…Душистые волосы, в которые зарываюсь лицом, и абрис острых лопаток. В тебе жарко и тесно, до боли хорошо, что хочется рыдать, как ребенку, входя неторопливо-размеренно, с жадностью впитывая каждый момент, усталые вздохи и блаженство. Одно на двоих. *** Зареванное утро летней прохладой влетело в окно, выпихивая из сна тревожным предчувствием. Так тяжело просыпаться, и будто во хмелю, что комната до сих пор кружится перед внутренним взором. Протягиваю руку, но рядом только пустая подушка, несколько складок на остывшей простыне, которые в отчаянье сжал, распахивая глаза. Куда ты делся? Какой черт взбаламутил тебя в такую рань, хотя я прекрасно помнил твое сонное дыхание на своей шее, совсем как десять лет назад. Тяжелая поступь отдается острыми уколами в похмельной голове, будто пил всю ночь, а не слушал приглушенные всхлипывающие стоны. Будто и не засыпал, опьяненный тобой, без сил и ощущения времени. Но в спальне тебя нет, и я готов уже убедить себя, что все это мне только приснилось. И лишь что-то тревожное, будто ведет за руку, поторапливая одеревеневшие ноги, кода, цепляясь за стену, вхожу на маленькую кухню. - Дурной, - сажусь рядом, обнимая по-кукольному застывшее тело с широко открытыми глазами. Прижавшись губами к шее, ищу на вздувшейся вене пульс-нитку. Хотя бы призрачный его отголосок…