Месть до последней капли крови.

В этот день нечего было и думать о прогулке. Утро ещё заигрывало с надеждой — Лео и маленькая Мисаки побродили с часок по дорожкам облетевшего сада, где ветер играл с последними сухими листьями, гоняя их по мокрому после ночного дождя гравию. Девочка визжала от восторга, прыгая в лужи, а Лео смотрела на неё с той усталой нежностью, которая бывает только у матерей, понимающих, что их ребёнок растёт слишком быстро. Но после обеда всё изменилось. Прохладный ветер, до этого казавшийся просто освежающим, нагнал с запада угрюмые, свинцовые тучи. Они наползали медленно, тяжело, как древние чудовища, пожирающие небо. А потом полил дождь. Не просто дождь, а пронизывающий, холодный ливень, который за считанные минуты превратил дорожки в бурные реки, а сад — в жалкое, мокрое подобие самого себя. О какой прогулке теперь могла идти речь? Даже сумасшедший не высунул бы носа на улицу. Но, как известно, кто не рискует, тот не пьёт шампанского. А Эмми Комори никогда не была из тех, кто отступает перед трудностями. Возможно, в этом и заключалась её главная сила. И главная глупость. Она стояла перед большим зеркалом в прихожей и критически осматривала себя. На ней были тёмно-синие джинсы, плотно облегающие бёдра, клетчатая рубашка — тёплая, фланелевая, с длинными рукавами, которые она небрежно закатала до локтя. Сверху — чёрная кожаная куртка, блестящая от капель, которые уже успели на неё попасть, пока она только выходила из комнаты. На ногах — высокие резиновые сапоги болотного цвета, совершенно нелепые, но надёжные. В правой руке — большой чёрный зонт. — Ну что, Хома, — прошептала она своему отражению, — или пан, или пропал. Её голубые глаза смотрели решительно, но в глубине, там, куда никто не заглядывал, таилась неуверенность. Она боялась. Не дождя, не холода, а его. Шу. Соню, который смотрел на неё так, будто она была всего лишь досадной помехой на пути к вечному сну. Она медленно побрела в гостиную, где на софе, вытянувшись во весь рост, спал он. Шу лежал на спине, закинув руки за голову, и выглядел так, будто был мёртв. Но Эмми знала — он просто спал. Или притворялся. Чаще всего притворялся. Девушка остановилась у края софы и посмотрела на него. Его лицо во сне казалось другим — не таким ледяным, не таким колючим. Губы чуть приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. Красивый. Невыносимо красивый. И такой далёкий. — М?.. — Шу приоткрыл один глаз, и в его фиолетовом взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление, но тут же исчезло, сменившись привычной скукой. — Ах... Я только подумал, что встретил знакомую девушку, но это, оказывается, всего лишь ты... Эмми почувствовала, как внутри что-то оборвалось. «Всего лишь ты». Три слова, которые прозвучали как пощёчина. — Что-о-о? — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя в груди разрасталась холодная пустота. — А я уже незнакомый человек? Мы же вроде как начали сначала. — Ну-у-у... — Шу лениво потянулся, и его рубашка задралась, открывая полоску бледной кожи на животе. — Раз мы начали сначала, значит, пока что нет. Ты для меня — пустое место. Как стул. Или вот этот ковёр. — Понятно, — тихо сказала Комори, и в этом «понятно» было столько боли, сколько не вместилось бы ни в одну книгу. Она наклонилась и схватила его за руку. Пальцы сжали запястье с неожиданной силой. Шу дёрнулся, но не сильно — скорее из вежливости. — Что? — он приподнялся на локте и вытащил из уха наушник. — Это самый красивый отрывок этой мелодии. Послушай, — он протянул ей наушник, и оттуда, сквозь шипение, полилась классическая музыка. Что-то медленное, тягучее, полное тоски. Брамс. Эмми узнала бы его из тысячи произведений. — Теперь понимаешь? — спросил Шу, глядя ей прямо в глаза. — Не стой у меня на пути. Пока. Он выдернул свою руку из её пальцев, словно она была противной мухой, и снова закрыл глаза, нацепив наушник обратно. Но Эмми Комори была настырным хомяком. Таким её создала природа, и таким её сломать было невозможно. Она постояла молча секунд десять, собираясь с духом, а потом снова схватила его за руку. На этот раз крепче. Шу резко открыл глаза. В них теперь плескалось не равнодушие, а раздражение. Настоящее, почти осязаемое. — Что?! — его голос стал жёстче. — Я не хочу сейчас иметь с тобой никаких дел. И даже если они у тебя есть ко мне, я всё равно не собираюсь их выслушивать. Ты раздражаешь, поэтому исчезни побыстрее. Он вздохнул, провёл рукой по волосам, и этот жест, такой усталый, такой привычный, почему-то причинил Эмми ещё больше боли. — Ты всё равно не понимаешь, даже учитывая, что я тебе всё разжевал, — продолжил он, не глядя на неё. — Как утомительно... Чего ты хочешь? Я уверен, что это не столь важно. Я прав? Эмми сжала свободную руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль отвлекла от желания закричать. — Чего хочу?! — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Хватай зонтик и шагом марш на улицу! Гулять хочу. С тобой. — Мой зонт?.. — Шу усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Эх... А ты разве не видишь? Если бы он у меня был, я бы уже давно им воспользовался. И ушёл бы. Один. — Топай без зонта, — буркнула Комори, чувствуя, как злость закипает где-то в животе, смешиваясь с отчаянием. — У меня есть, и хватит на двоих. Шу посмотрел на неё так, будто она только что предложила ему съесть живого червя. — Ты что, идиотка? — спросил он медленно, почти по слогам. — И? Если бы он у меня был, ты бы хотела пойти вместе со мной? — он засмеялся, но смех был горьким, колючим. — Ха-ха-ха. Этого никогда не случится, ты ведь понимаешь? Если ты предлагаешь идти под зонтом вместе, я предпочту промокнуть. Один. — Чего?! — выдохнула Эмми, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Иными словами, — Шу приподнялся и сел, наконец посмотрев на неё в упор, — если бы он у меня был, что было бы весьма кстати, это не изменило бы тот факт, что ты прогуляешься одна. Если ты понимаешь, о чём я, отпусти мою руку. — Ты философ! — крикнула Эмми, и в её голосе прорвалось всё: и обида, и злость, и та глупая, безнадёжная любовь, которую она не могла вырвать из сердца. — Хватит время тянуть! Подними свой ленивый зад и пошли! — Эх... — Шу покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Ну вот, из-за тебя я пропустил мою любимую музыкальную меру Брамса. — Топай! — крикнула Эмми и со всей силы потянула его на улицу, не дав даже надеть обувь как следует. Они вышли в сад, и только тогда, когда первые холодные капли упали на лицо, Эмми поняла, какую ошибку совершила. Дождь был не просто сильным — он был ледяным, пронизывающим до костей. Ветер тут же набросился на них, трепля волосы, забираясь под одежду. Девушка начала возиться с зонтом, пытаясь его раскрыть, но промокшие пальцы скользили по пластиковой ручке. — А? — голос Шу прозвучал где-то рядом, полный ледяного сарказма. — Только сейчас зонт? Да какая разница?.. Мы уже мокрые. Эмми подняла глаза. Он стоял под дождём, не пытаясь укрыться, и вода уже намочила его волосы, делая их почти чёрными, стекала по лицу, по шее, забиралась под воротник кардигана. — И вместо того чтобы надоедать мне, лучше вернись в особняк и ложись спать, — продолжил он, скрестив руки на груди. — Более того, я больше не собираюсь тратить своё время на бесполезные разговоры с тобой. Нам больше не о чем говорить. Он развернулся и сделал шаг в сторону дома. — Стоять, обнаглевший соня! — крикнула Эмми, и в её голосе было столько отчаяния, что Шу невольно остановился. — Эх... — он вздохнул, даже не оборачиваясь. — Что опять? — Ну, соня... — Эмми подошла ближе и схватила его за руку. Её пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. — Ты обещал начать всё сначала... Ты обещал. А сам ведёшь себя так, будто я пустое место. Будто меня не существует. Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжёлым камнем. Шу молчал. Секунду. Две. Пять. — Эх... Аргх, всё, хватит, — он резко дёрнул рукой, вырываясь. — Отпусти меня уже... А ты упрямая! Он толкнул её. Не сильно, так, чтобы освободиться. Но Эмми, чьи резиновые сапоги скользнули по мокрой траве, потеряла равновесие и с глухим шлепком упала прямо в грязь. Холодная, липкая жижа мгновенно пропитала джинсы, куртку, затекла за шиворот. Она не закричала. Не зарыдала. Только тихо всхлипнула, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с дождевой водой. — А-а-ах... — Шу посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раскаяние. — Из-за тебя я ещё сильнее вымок. Аргх, неважно. До встречи. Пока-пока. Не беспокой меня больше. Он пошёл к особняку, медленно, шаркая ногами. Дождь усилился, и теперь это был не просто ливень, а настоящий потоп. Вода заливала глаза, мешала дышать. Шу сделал несколько шагов, потом остановился. Повернул голову. Эмми сидела в грязи, обхватив колени руками, и её плечи мелко дрожали. Она не пыталась встать. Не пыталась укрыться. Просто сидела и смотрела в землю. — А-а-а, холодно, — пробормотал Шу себе под нос. — Да что не так с этим дождём?.. Мне надоело гулять. Он развернулся и, не говоря ни слова, подошёл к девушке. Наклонился, подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс к особняку. — А? — Эмми подняла голову, мокрая, грязная, несчастная. — Куда? — Молчи, нытик, — буркнул Шу, но в его голосе уже не было прежней злости. Он поднялся на крыльцо, поставил её на ступеньки, а сам вдруг замер. Его лицо исказилось. — Хм? Ха? — он полез в карман и вытащил наушники. Белые провода болтались, а один из амбушюров был раздавлен. — Они сломаны? — начал злиться Шу, и в его голосе послышались настоящие, не наигранные нотки паники. — А-а-а! Проклятье. Мне они очень нравились... Он сжал наушники в кулаке и уставился на Эмми. В его глазах теперь плескалась не скука, не раздражение, а самая настоящая обида. — Ну и что ты собираешься делать? — спросил он, и голос его звенел. — Ты должна мне возместить. Мои наушники сломаны, потому что ты меня вывела в дождь, чтобы поговорить о бесполезных вещах и погулять. Вот почему это всё твоя вина. Это так нервирует. Эмми всхлипнула. Громко, по-детски, не сдерживаясь. Слёзы хлынули из глаз, и она не могла их остановить. Всё накопившееся за день — обида на Шу, злость на Лис, тоска по дому — всё вырвалось наружу. — Хнык-хнык! — она закрыла лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы. Шу посмотрел на неё. Долго. Внимательно. А потом вздохнул — тяжело, с какой-то обречённой нежностью. — Что? Ты собираешься плакать? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Была усталость. — Эх... Серьёзно, ты... Я ненавижу надоедливых людей. Я говорил об этом и раньше, но женщины, которые постоянно липнут и плачут, — самые надоедливые. Тебе всё ещё не надоело? Мы оба уже мокрые. Почему ты не можешь понять, что искать укрытие от дождя уже бессмысленно? Он помолчал, а потом добавил тише: — Давай раскрывай зонтик. Не погуляем, так посидим на лестнице. Эмми подняла на него заплаканные глаза. Её губы дрожали. — Ты меня ни капельки не любишь? — спросила она, и голос её сорвался на жалобный шёпот. — Потому что я надоеда и постоянно липну-у-у-у? Шу молчал. Секунда. Другая. Третья. А потом он вздохнул, сел рядом с ней на мокрые ступеньки и, не говоря ни слова, погладил её по голове. Ладонь была холодной, но прикосновение — неожиданно нежным. Затем он притянул её к себе, и её голова уткнулась ему в плечо. — Может, пойдём в особняк? — тихо предложила Эмми, чувствуя, как его пальцы перебирают её мокрые волосы. — Хех... — Шу усмехнулся, но не зло, а скорее устало. — Тогда беги в особняк одна. Не вовлекай меня в это. Бег не изменит того факта, что я уже вымок. Тем более я и так нормально себя чувствую. Если хочешь бежать — беги. Оставь меня в покое. Эмми всхлипнула и вдруг вспомнила. Она полезла в карман куртки, долго шарила там замёрзшими пальцами и наконец нащупала телефон и запасные наушники. Дешёвые, не такие хорошие, как у Шу, но они работали. Она подключила провода, включила классическую музыку — не Брамса, что-то другое, но тоже красивое — и протянула один наушник ему. Шу посмотрел на неё, на наушник, потом снова на неё. И взял. Молча засунул в ухо. — Ах... — он прикрыл глаза. — Дождь пошёл сильнее. Будет действительно печально, если мои наушники и плеер сломаются окончательно. Эмми молчала, боясь спугнуть этот хрупкий, почти нереальный момент. — ...Эх... — Шу зевнул, и его голова тяжело опустилась ей на плечо. — Но мне просто хочется спать. Он повернулся, посмотрел на неё сонными глазами, а потом вдруг потянулся и поцеловал. Легко, почти невесомо, просто коснувшись губами её губ. А затем, не говоря ни слова, сполз вниз и улёгся головой ей на колени. Эмми замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на фонтан в центре сада, который бил струёй даже под дождём, и медленно, боясь пошевелиться, начала гладить Шу по голове. Пальцы скользили по мокрым волосам, по вискам, по щекам. Он довольно улыбнулся. Не открывая глаз. Потом он начал вздыхать и ворчать себе под нос — о том, что его кардиган оставит после себя лужи, о том, что он слишком ленив, чтобы переодеться, когда вернётся домой, о том, что вообще этот день был ошибкой от начала и до конца. — Соня, — тихо сказала Эмми, — ты простудишься... Пойдём в особняк. — Хех... — он приоткрыл один глаз. — Это не то, о чем следует беспокоиться... Ты придаёшь слишком большое значение ненужным вещам. Что с тобой? Кем ты пытаешься казаться? Он сел, отстранился и посмотрел на неё. На её заплаканные глаза, на дрожащие губы, на мокрые, слипшиеся волосы. — Ах... Боже... — его голос стал тише. — Что? Почему ты смотришь так, будто сейчас готова разрыдаться? Прекрати, это утомляет. Он встал, вытащил наушник, положил его ей на колено и, не оборачиваясь, пошёл в особняк. Эмми вздохнула. Глубоко, всей грудью. Засунула гарнитуру в карман, сложила зонт и побежала за ним. --- В коридоре особняка было темно и тихо. Только редкие капли падали с мокрой одежды на паркет, отсчитывая секунды. Шу шёл к своей комнате, и его спина выражала такое желание одиночества, что любой нормальный человек отстал бы. Но Эмми не была нормальной. Она шла за ним по пятам, почти дыша в затылок. — Ты раздражаешь, — сказал Шу, не оборачиваясь. — Не стой у меня на пути, отойди. Он толкнул дверь своей комнаты и шагнул внутрь. — Я иду в свою комнату, — зевнул он. — Хочу спать... Думаю, вздремну немного. — И всё? — спросила Эмми, останавливаясь на пороге. — Шу... — Что? — он обернулся, и в его глазах была усталость. — Почему ты идёшь за мной? Я просто хочу, чтобы ты была чуть более адекватной и оставила меня в покое. Он зашёл в комнату, и Эмми шагнула следом. — Я хочу проверить, что ты переоденешься в сухую одежду, — сказала она, чувствуя, как её голос звучит жалко и глупо. Шу остановился у кровати и медленно повернулся к ней. — Ты беспокоишься о том, что я засну в этой одежде? — спросил он, и в его голосе проскользнуло что-то, похожее на интерес. — Ах, вот оно что. Знаешь, у тебя неплохая дедукция, потому что я действительно хотел заснуть так. Да только тебе-то какая разница? Он зевнул и с глухим стуком рухнул на постель, раскинув руки в стороны. — Я думаю, это мой предел. Спать... Ах... Эта кровать самая лучшая. Я не хочу больше ничего делать... — он повернул голову и посмотрел на Эмми. — И как долго ты собираешься стоять посреди моей комнаты? Я сплю, поэтому поторопись свалить отсюда. Почему ты молчишь? Ты раздражаешь, когда говоришь, но когда так молчишь — ещё хуже. Не стой у меня над душой. Эмми подошла ближе. Села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Шу, — сказала она, — ты же весь в мокрой одежде. Простудишься. Пожалуйста. — Всё нормально, — его голос стал сонным, тягучим. — Ты слишком надоедаешь, Хомяк. Спать в собственной одежде довольно-таки удобно. Советую тебе попробовать то же самое. Эмми залезла на него. Села сверху, упёрлась руками в его грудь, и выставила указательный палец, как делала всегда, когда была настроена решительно. — Не слезу, — сказала она, глядя ему в глаза, — пока не переоденешься! Шу смотрел на неё. Секунду. Другую. А потом его губы изогнулись в ленивой, опасной улыбке. — Мммм... — протянул он. — Что? Я был бы благодарен, если бы ты не прыгала на меня каждый раз, когда тебе вздумается. Это раздражает, когда и так мокрая одежда меняет положение... — Ну, тогда переоденься в сухую одежду! — не сдавалась Эмми. — Хм? — Шу приподнял бровь. — Переодеться? Если ты так об этом беспокоишься, то можешь переодеть меня. Я буду спать... — он закрыл глаза. — Поэтому спокойной ночи. Эмми замерла. Потом слезла с него, подошла к шкафу и открыла дверцу. Она офигела. Внутри висели одинаковые комплекты одежды. Десятки. Может быть, сотни. Все одного фасона, одного цвета, одного размера. Чёрные кардиганы, белые рубашки, серые брюки. Рядами, как в магазине. — Ну что ещё?! — донёсся с кровати раздражённый голос. — Ты шумишь, не можешь быть потише?! Что ты собираешься делать, почему берёшь мою одежду, будто имеешь на это хоть какое-то право? Или ты серьёзно хочешь переодеть меня? Эмми взяла белую рубашку и чёрные штаны, вернулась к кровати. — Хм... — Шу приоткрыл глаза и посмотрел на неё. — Так ты серьёзно? — он засмеялся — тихо, почти беззвучно. — *смеётся*... Ты такая назойливая. Ну что ж, делай, что хочешь. Ты хочешь раздеть меня, да? Сначала ты должна снять с меня кардиган... а потом? Расстегнуть рубашку, разве нет? Эмми подошла к кровати. Села на край. Пальцы её дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Она начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Одну. Вторую. Третью. Пальцы скользили по мокрой ткани, не слушались. — Хех, — голос Шу звучал насмешливо, но в этой насмешке была какая-то странная, почти ласковая нотка. — В чем дело? Твои руки дрожат... Вряд ли потому, что ты стесняешься, верно? Ты не можешь быть настолько наивной, раз выделываешь подобные вещи. Снимаешь с мужчины рубашку — ты согласна со мной? Ты ведёшь себя так, будто всё, что ты делаешь, для тебя естественно. Мне, конечно, всё равно, но женщина, которая не отказывает себе в том, чтобы расстегнуть мужской ремень... наводит на определённые мысли... Эмми замерла. Её пальцы остановились на последней пуговице. — В чем дело? — спросил Шу, и в его голосе послышалось раздражение. — Твои руки остановились. Теперь мне холодно. — Хех... — Эмми отдёрнула руки, встала и направилась к двери. — Что ты возомнил из себя? — сказала она, не оборачиваясь. — Руки дрожат, потому что я замерзла, а тебе фиолетово! — Куда ты уходишь? — Шу схватил её за руку, не давая уйти. — Пытаешься убежать после того, как раздела человека? Без одежды мне стало холодно... И как я теперь должен спать? Ты должна взять на себя ответственность за это. Эмми обернулась. Посмотрела на него — на его полурасстёгнутую рубашку, на мокрые волосы, на эти насмешливые, но в то же время какие-то... уязвимые глаза. — Каким образом? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — «Каким образом?» — Шу усмехнулся. — Хех... Ты даже этого не знаешь? Человеческое тепло является самым лучшим средством для того, чтобы согреть замёрзшего. Разденься и иди сюда. После того, как ты сняла одежду с меня, ты же не хочешь сказать, что не сможешь раздеться сама. Давай, поторопись. Я сказал тебе раздеться, разве нет? — Чего?! — выдохнула Эмми, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ну, давай! — в его голосе послышалось нетерпение. — Чего стесняешься? Он дёрнул её за руку, и Эмми, потеряв равновесие, упала на кровать. Шу навис над ней, не давая встать. Его руки начали расстёгивать пуговицы на её рубашке. Быстро, уверенно, не спрашивая разрешения. — Хм? — он остановился, когда её рубашка распахнулась, открывая тонкую майку. — Почему ты так покраснела, когда я просто снял рубашку? Мне неинтересен этот спектакль. Женщины, которые стесняются или смущаются, меня раздражают и вовсе не интересуют. Но ты... — Отстань! — крикнула Эмми, пытаясь оттолкнуть его. — Убери руки от меня! — Ну, ты же хотела начать всё сначала, — напомнил Шу, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — И?! — А начинать лучше с хорошего секса, — он ухмыльнулся и лизнул её шею. Язык был холодным, но от этого прикосновения по телу Эмми побежал огонь. — Ррр... — она стиснула зубы. — Во-первых, я тебя не стесняюсь. Она оттолкнула его — неожиданно сильно — и встала с кровати. Шу не пытался её удержать. Он откинулся на подушки и смотрел на неё с ленивым интересом. — Хех... — сказал он. — Ты раздеваешься, чтобы показать, насколько сильно хочешь остаться со мной?.. Хмм... Хорошо, как тебе будет угодно. Давай посмотрим, насколько далеко ты сможешь зайти. Давай, согрей меня. Обними меня по собственной воле. Мне холодно, так что поторопись. Эмми сняла рубашку. Не глядя на него, не думая. Просто сняла — и шагнула к кровати. Обняла его. Он был холодным, как лёд, и она прижалась к нему всем телом, пытаясь передать своё тепло. Шу завалил её на постель, навис сверху и начал целовать — шею, ключицы, губы. Но вдруг остановился. — Ты обнимаешь не очень крепко, — недовольно сказал он. — Не потому ли это, что ты не привыкла к подобным ситуациям? Меня раздражают неопытные женщины. Эмми крепче обняла его и поцеловала сама. Долго, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою надежду. — Что я нахожу в тебе красивым, это... — Шу провёл рукой по её спине, остановился на талии, — ноги и линия нижней части спины. Верхняя половина твоего тела довольно-таки очень привлекательна для мужчин. Эмми зарыла ноги в одеяло, спасаясь от холода. Шу недовольно поморщился. — Почему ты прячешь ноги? Мы всё равно прижаты друг к другу, поэтому ты могла бы показать и всё остальное. Эх... В любом случае, сними брюки. Они холодные, потому что влажные, и мешают. Эмми натянула на себя одеяло. Мурашки от холода покрыли всё тело. — Зачем ты подтянула одеяло? — раздражённо спросил Шу. — Я сказал тебе не прятать, а показать всё. Эй!.. Эх... Как утомительно... А ты упрямая, но если ты так хочешь укрыться одеялом, то ладно... но... пока ты им укрыта, совершенно не можешь шевелить ни руками, ни ногами. Он лёг на неё сверху, прямо под одеяло, прижался всем телом. — Так или иначе, мне холодно. И теперь, когда ты сняла с меня одежду и забрала одеяло, я действительно могу заболеть. Мои пальцы подобны льду. Тебе не кажется, что это твоя вина? Давай, поторопись и сделай уже что-нибудь. — Рррр... — Эмми чувствовала, как злость и желание борются в ней. — Если тебе не нравится то, что я тебя целую, то что мне делать? — Что ты должна сделать? — Шу усмехнулся. — Опять ты задаёшь этот глупый вопрос. Если не можешь использовать ни руки, ни ноги, на что тебе рот? Используй его, чтобы лизать и согревать мои пальцы. Давай, открой рот. — А? Извращенец! — крикнула брюнетка и попыталась вылезти из постели, но Шу удержал её. — Интересно, сколько пальцев может поместиться в нём? Только один? Хех... Вряд ли... Давай просто выясним, сколько ты сможешь взять. — Чего?! Шу притянул её к себе и засунул пальцы правой руки ей в рот. Эмми замерла, не зная, что делать. — Почему ты краснеешь только от того, что мои пальцы у тебя во рту? — спросил он, довольно улыбаясь. — Не стой столбом. Лижи их... все. Эмми начала медленно лизать его пальцы. Согревая каждый, чувствуя солоноватый привкус кожи. — Хех, да, вот так, — Шу прикрыл глаза от удовольствия. — Разве это не прекрасно? Хмм... Они немного согрелись. Несмотря на то, что у тебя сейчас холодное тело, внутри так горячо. Его температура намного выше, чем у меня. — Чего?! — Эмми отдёрнулась, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Хех... что за реакция? Ты думаешь, я вру? — он засмеялся. — Ха-ха-ха... Хорошо, тогда что ты предпочтёшь проверить — мой язык или мои пальцы? Шу лизнул её щеку, провёл языком от мочки уха до губ, поцеловал. — Почему ты не двигаешься? — недовольно спросил он. — Если ты не будешь использовать язык должным образом, не сможешь сказать, насколько я холодный. Вот, давай попробуем ещё раз. Он снова её поцеловал — глубоко, требовательно. — Ха-ха-ха, — отстранился Шу. — Я слышу, как у тебя участился пульс. Не могу понять, из-за того, что ты смущена или возбуждена, но твоё сердце бьётся очень громко. В чем причина? — Догадайся... — буркнула Эмми, отворачиваясь. — Это потому, что я на тебе? Или потому, что ты сосала мои пальцы? Или из-за того, что я засунул язык в твой рот? — он взял её за подбородок и повернул к себе. — Что? Не отворачивайся. Посмотри на меня и ответь. — Раньше ты был лучше, Соня... — пробубнила хома. — Я не слышу тебя. Сколько ещё раз мне придётся спрашивать тебя? Аргх, скучно... Всё? — он убрал руки. — Хех... Как я и ожидал, спасибо за ответ. Благодаря тебе я замерз. Верни мне одеяло и выметайся из моей комнаты. Я всего лишь сделал несколько ненужных движений, а мои пальцы снова замёрзли. Эмми присела на кровати и смотрела в пол. Слёзы снова подступили к глазам, но она сдержалась. — Ты извращенка? — спросил Шу, глядя на неё. — Или в чем дело? Может, причина в том, что ты любишь меня и именно поэтому так хочешь заинтересовать меня? Хех... Этого не может быть... Я ведь не прав? Эмми молчала. — Эй, ты не знала, что молчишь, когда кто-то попадает точно в десятку? — продолжал Шу. — Ты молчишь, когда чувствуешь себя неловко. Ты молчишь тогда, когда хочешь быть рядом с кем-то. Это то, какая ты есть на самом деле. Любая из этих причин может быть ответом тому, почему ты так со мной обращаешься, верно? Я не понимаю, но... — Ты прав, — тихо сказала девушка, не поднимая глаз. — Я влюбчивая дура... — Что? — Шу прищурился. — Повтори погромче. Эмми повернулась и посмотрела в его безразличные глаза. И в этот момент слёзы, которые она сдерживала так долго, хлынули потоком. — Я дура, которая влюбилась в садиста-извращенца! — крикнула она сквозь слёзы, вытирая лицо ладонями, и бросилась к двери. Но Шу оказался быстрее. Он перехватил её у самой двери, схватил за плечи и прижал к себе. Крепко. Так, что она не могла пошевелиться. — Ненавижу... — всхлипывала Эмми, уткнувшись ему в грудь. — Ненавижу... Шу молчал. А потом его губы коснулись её шеи. Нежно, почти ласково. Он лизнул, оставил несколько засосов, а затем вонзил клыки. Эмми вскрикнула от резкой боли, но не оттолкнула его. — Ты же не хочешь, чтобы я потерял интерес, ведь так? — прошептал Шу, не отрываясь от её шеи. — Да, да... Хех... Что за приятный запах... Запах твоей сладкой крови... сочащейся из ран. Больно? — Угу... — выдохнула Эмми. — Ха-ха-ха, — он отстранился, посмотрел на неё. — Я вижу... Как я и думал, я не могу игнорировать запах крови, так сильно возбуждающий меня... Если подумать, то всего пару минут назад я был равнодушен. Я так хочу тебя, вонзив свои клыки в эту рану. Я хочу тебя всю. Шу подхватил её на руки, отнёс к кровати и аккуратно положил на подушки. — Похоже, я больше не могу терпеть, — сказал он, нависая над ней. — Настало время получить награду. Он начал целовать её — шею, запястья, живот. Страстно, жадно, не оставляя места сомнениям. А затем — долгий, глубокий поцелуй в губы. — Я хочу вонзить в тебя свои клыки... — прошептала Эмми. Шу подставил шею. Близко. Так близко, что она чувствовала биение его пульса. Она не выдержала и вонзила клыки. — Твоя кровь такая сладкая... — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё трепещет. — Это заставляет всё внутри меня трепетать. Шу поднял голову, поцеловал её и засмеялся — тихо, довольно. — Твоя кровь намного горячее, чем твой рот, — сказал он и снова поцеловал. — Интересно, насколько стану горячее я, если сосредоточусь на этом деле и отброшу всё остальное? Он укусил её — со всей силы — и засмеялся. — Больно? — спросил он, глядя в её исказившееся лицо. — Отлично... Я хочу доставить тебе ещё больше страданий. Это так возбуждает. Шу поцеловал её, а затем сказал: — Давай, ложись на живот. Мне недостаточно, дай ещё крови. Дай мне ещё больше болезненных криков! Ха-ха-ха... Да, да... захлёбывайся в своей боли. Отбрось всё остальное и кричи сильнее! Эй... Какая ты настоящая? Та, что раздражала меня под дождём и вынудила бежать? Или же извращенка, что позволила мне уложить себя на кровать и делать с ней всё, что угодно? — И та и другая, — прошептала Эмми. — Ты не будешь умолять меня до самого конца? — спросил Шу. — А? — Хех... Вот как? Тогда ты мне не нужна. Можешь оставаться здесь в одиночестве. Я пойду спать в твою комнату, — сказал он, встал и пошёл к двери. — Пока. — Стой! — крикнула Эмми, и в её голосе было столько отчаяния, что Шу остановился. — Ха-ха-ха... — он обернулся, улыбаясь. — Почему ты останавливаешь меня? Ты же сделаешь всё ради того, чтобы я пил твою кровь? Тогда скажи громко, что все остальные, кроме меня, бесполезны. Давай... скажи это. — Все остальные бесполезны, — тихо сказала Эмми. — Можешь, когда хочешь, — довольно произнёс парень и снова навис над ней, заваливая на кровать. — Куда ты хочешь, чтобы я укусил после твоей шеи? Давай, скажи. Умоляй меня. Ты же хочешь, чтобы я выпил всю кровь, верно? Странно то, что ты не говоришь того, чего хочешь. — Ммм... — Эмми промычала и показала на плечо. — Хм? Твоя ключица? — Шу усмехнулся. — Что за стандартное место... Но здесь кость на самом видном месте... и если я укушу, то ты не будешь ничего чувствовать, кроме боли. Ну... ты сказала о ключице, не задумываясь... — он наклонился к её уху и прошептал: — Ты такая идиотка. Он укусил. Эмми вскрикнула от боли. — Видишь, это больно, верно? — спросил он, слизывая кровь. — Кажется, я прокусил кость... но здесь твоя кровь такая сладкая. Шу снова укусил, и лицо девушки исказилось от боли. — Почему ты всё ещё сопротивляешься? — спросил он раздражённо. — Ах, Боже, прекрати уже. Как надоедает. Ты просто должна сидеть тихо и позволить выпить свою кровь. Он укусил снова. — Смотри, она становится всё гуще и гуще, — Шу поцеловал её. — Мне приятно видеть тебя в агонии. Это делает тебя счастливой, не так ли? Поэтому... ты должна чаще показывать мне это выражение лица. Именно поэтому... кричи и плачь в боли и отчаянии ещё больше. Шу довольно улыбнулся и поцеловал её в губы. Пальцами поддевая лямки, он медленно снимал её оставшееся бельё. Оголив грудь, парень тут же примкнул к ней губами, что заставило Эмми выдохнуть тихий стон. Она откинулась на подушку и, прикрыв глаза, тихо постанывала. Потом Шу разделся сам и, нависая вновь, поцеловал, уверенно устраиваясь между её ног. — Я буду нежным, потерпи... — тихо прошептал он и, вновь поцеловав, начал медленно входить, потом резко подался вперёд. Эмми закусила губу, чтобы не закричать. Боль была острой, но в ней смешивалось что-то ещё — то, что она не могла объяснить. Шу наклонился и нежно поцеловал её, пытаясь отвлечь. Боль постепенно отступила, уступая место странному, щемящему чувству наполненности. Он начал медленно двигаться, и Эмми выгнулась, тихо простонав. Его руки блуждали по её телу. Он ускорялся. Она выгибалась, пытаясь двигаться в такт ему. Движения стали более быстрыми и резкими. Ощущение его внутри, эти полуприкрытые глаза, эти тихие, но грубые вздохи, эти нежные и в то же время требовательные поцелуи, эти прикосновения... Рывок. Ещё. Ещё. И её тело получило такие приятные ощущения, что казалось — это её рай. А впрочем, так и есть. Ведь он рядом. Шу вышел и устало опустился рядом. Эмми положила голову ему на плечо и, водя пальцами по его груди, вдыхала его запах. Его прикосновения. И весь мир стал не нужен. Она действительно была рядом. Рядом со своим воздухом. Эмми медленно проваливалась в пучину грёз, когда Шу тихо прошептал: — Я люблю тебя. --- Рядом с гостиной в особняке находилась небольшая библиотека. Юи тихонько шмыгнула туда, спасаясь от шума и суеты. Там стояло множество книжных шкафов, тянущихся до самого потолка, и пахло пылью, старыми страницами и чем-то неуловимо сладким, как ваниль. Блондинка выбрала себе книжку, предварительно убедившись, что в ней много картинок. Ей не хотелось читать — ей хотелось смотреть, погружаться в другие миры, не думая о своём. Взобравшись на широкий подоконник, она уселась и поджала ноги по-турецки, устраиваясь поудобнее. Перевёртывая страницы, Юи время от времени поглядывала в окно, наблюдая, как надвигаются сумерки. Дождь всё ещё лил, но уже не так сильно — скорее, моросил, создавая за окном серую, размытую пелену. Вдали тянулась сплошная завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрёпанными бурей кустами. Их непрерывно хлестали потоки воды, которые гнал перед собой ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший, как раненый зверь. Собственно говоря, сам текст мало интересовал девушку. Неизъяснимый трепет вызывало в ней изображение заброшенного кладбища: одинокий могильный камень с полустёртой надписью, кованые ворота, покрытые ржавчиной, два старых, скорбных дерева, низкий горизонт, очерченный полуразрушенной оградой, и узкий серп восходящего месяца, возвещающий наступление вечера. Страничку, где был изображён сатана, отнимающий у вора узел с похищенным добром, Юи поскорее перевернула: эта картинка вызывала в ней почти животный ужас. С таким же ужасом смотрела она и на чёрное рогатое существо, которое, сидя на скале, созерцало толпу, теснящуюся вдали у виселицы. И вот, сидя с книгой на коленях, она была счастлива. По-своему, но счастлива. В этом маленьком убежище, среди пыльных томов и картинок из чужих кошмаров, она могла забыть о том, кто она есть. Юи боялась только одного — что ей помешают. И это, к сожалению, случилось очень скоро. Дверь в библиотеку отворилась с громким скрипом. Аято ринулся на кролика, как хищник на добычу. Юи почувствовала, как он схватил её за плечо и за волосы — грубо, жадно, не спрашивая разрешения. Она вскрикнула, но крик застрял в горле, когда она увидела его глаза. В них не было ничего, кроме голода. Однако перед ним было отчаянное существо. Юи действительно видела сейчас перед собой садиста — не того, кого любила, а того, кого боялась. Аято недолго думая вонзил белоснежные клыки ей в шею и начал жадно пить кровь. По коже блондинки одна за другой потекли капли — тёплые, липкие, живые. Комори испытывала резкую боль, но эти ощущения на время заглушили страх. Она не вполне сознавала, что делают её руки. Пальцы сами потянулись к его одежде, расстёгивая пуговицы, срывая ткань. Аято тоже не отставал — он целовал её и одновременно раздевал, двигаясь быстро, уверенно, как делал всегда. Но вдруг это спалила очень маленькая и очень любопытная спиногрызка в компании с мартовской драной кошкой. В дверях библиотеки стояли Мисаки и Лис. Малышка смотрела во все глаза, широко раскрыв рот. Лис ухмылялась, скрестив руки на груди. — Ну вот, Мисаки, — начала комментировать Лис, не скрывая удовольствия. — Ты недавно спрашивала, что такое секс. Это и есть начало секса. А если бы мы попозже пришли, то они бы уже... Юи успела закрыть рот рукой, но было поздно. — А что за «потра»? — спросила любопытная малышка, хлопая голубыми глазами. — Что это за экскурсия, мать твою?! — не выдержала блондинка, чувствуя, как её лицо заливается краской — от стыда, от злости, от бессилия. — А тётя Лис привела меня сюда, чтобы посмотреть, что такое кама... — Мисаки наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — А дальше не помню. — Мисаки, это камасут... — начала Лис, но не договорила — ей тоже заткнули рот. — Ладно, мы пошли, — сказала Юи, хватая Аято за руку, и они выскочили из библиотеки быстрее ветра. Мисаки грустно вздохнула. — Ну вот, — сказала она, глядя на дверь, за которой скрылись тётя и дядя Аято. — Я ничего так и не узнала. Лис присела перед девочкой на корточки и погладила её по рыжей голове. — Ничего, — сказала она, и в её глазах блеснул опасный огонёк. — Тётя Лис обещала — тётя Лис исполнит. Не волнуйся, маленькая. Всему своё время. Она выпрямилась, довольно улыбнулась и, взяв Мисаки за руку, повела её прочь из библиотеки, оставляя за спиной тишину, запах пыли и перевёрнутую страницу с сатаной, отнимающим у вора узел с похищенным добром.