Месть до последней капли крови.

Лис и Мисаки бродили по холлу особняка, и их шаги глухо отдавались в вечерней тишине. Свет от настенных бра падал на старинные портреты, и лица предков, казалось, следили за каждой девочкой. Как же хотелось Аоки сделать что-нибудь для Эмми. Что угодно — лишь бы вывести её из себя, заставить ту самую, знакомую с детства злость вспыхнуть в голубых глазах. Ведь без драки было так скучно. Скучно до зубного скрежета, до желания разбить что-нибудь красивое. Мисаки, маленькая рыжая проказница, уже засыпала на ходу. Её голова клонилась к плечу, веки слипались, и она то и дело спотыкалась о собственные ноги. Пора было возвращать её хозяину — точнее, хозяйке. Лис свернула в коридор, ведущий к комнате Лео, и вдруг остановилась. Лисичка спала прямо в кресле. Её голова была откинута назад, рот приоткрыт, а руки безвольно свисали с подлокотников. Она выглядела такой беззащитной, такой уставшей — не похожей на ту огненную девушку, которая готова была разорвать любого обидчика в клочья. — Мама спит, — сонно сказала Мисаки, и в её голосе послышалась обида. — Мисаки тоже хочет спать. Малышка зевнула так широко, что, казалось, её маленькое личико сейчас сложится пополам, выдернула свою руку из ладони Лис и, прежде чем та успела её удержать, быстро побежала к креслу. Она ловко, как белка, залезла на лисичку верхом и уткнулась носом ей в шею. Леона, даже не просыпаясь, обняла дочку. Её руки сами нашли маленькое тёплое тельце и прижали к себе. Мать и дочь замерли в этом странном, но таком естественном положении, и их дыхание вскоре стало ровным и спокойным. Лис вздохнула. В этом вздохе было всё — и зависть к этой тёплой, пусть и странной, семейной идиллии, и тоска по чему-то своему, чего у неё никогда не было, и лёгкое раздражение на то, что её планы снова откладываются. Она развернулась и пошла к озеру, что пряталось в глубине леса. Наступал вечер, а дождь, словно назло, не прекращался. Холодные капли барабанили по крыше, по листьям, по земле, превращая дорожки в грязевые реки. Лис надела плащ с капюшоном — чёрный, блестящий от воды — и взяла зонт. Тяжёлый, чёрный, с деревянной ручкой. Она вышла за ворота особняка и двинулась в путь, не оглядываясь. Лес встретил её запахом мокрой коры и прелых листьев. Тропинка, которую она знала с детства, превратилась в сплошную лужу, но Лис шла уверенно, не сбавляя шага. Ветер бросал в лицо колючие капли, но она лишь плотнее закутывалась в плащ. Спустя некоторое время девушка вышла к озеру. Оно лежало перед ней, серое и неприветливое, как огромное зеркало, в которое смотрелось хмурое небо. Дождь рябил воду, создавая тысячи крошечных воронок, и Лис показалось, что озеро дышит. Тяжело, хрипло, как загнанный зверь. Она вздохнула и, опустившись на корточки у самой кромки воды, начала водить пальцами по поверхности. Холодная, почти ледяная вода обжигала кожу, но Лис не убирала руку. Она водила пальцами — медленно, ритмично, словно выписывая невидимые знаки. Внезапно вода начала мутнеть. Из глубины поднимались хлопья тины и песка, и в этой мутной, непрозрачной глади начали проступать изображения. Сначала неясные, размытые, как старая фотография, а потом — чёткие, почти живые. На водной глади появились две девочки. Маленькие Лис и маленькая Эмми. Они смеялись, держались за руки, кружились на зелёной лужайке. Лис узнала это место — старый парк за их школой. Она помнила этот день. Помнила, как Эмми подарила ей заколку с голубым бантом. Помнила, как они клялись быть подругами навсегда. А потом картинка изменилась. Девочки выросли. Появились парни, ссоры, недомолвки. Эмми улыбалась кому-то, кто не был Лис. Смеялась с кем-то, кто не был Лис. Целовалась с кем-то, кто не был Лис. И Лис смотрела на это с такой тоской, что, казалось, само озеро замерло вместе с ней. Вдруг в воду упала бутылка с бордовой жидкостью. Тяжёлая, стеклянная, она с глухим всплеском погрузилась вглубь, и картинки растворились во мгле, исчезли, будто их никогда и не было. Лис резко выпрямилась. В её руках была точно такая же бутылка — откуда она взялась, девушка не заметила. Но это было и не важно. Она откупорила её, поднесла к губам и начала пить. Жадно, большими глотками, захлёбываясь, не обращая внимания на то, что бордовая жидкость стекает по подбородку, капает на плащ, смешивается с дождевой водой. Кровь была тёплой, почти горячей, и Лис казалось, что вместе с ней внутрь вливается жизнь. — Проголодалась? — раздался голос за спиной. Лис не обернулась. Она допила, облизала губы и только потом, не спеша, закрутила крышку. — Хе... — выдохнула она, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Ты обещала раньше. Я же могла умереть с голода. В её голосе не было страха. Была усталая, почти равнодушная требовательность. — Хм... — голос за спиной звучал спокойно, даже ласково, но в этой ласке сквозила сталь. — Какая ты требовательная. Ты не выполняешь свою работу. Лис наконец обернулась. Никого. Только дождь и чёрные ветки деревьев, тянущиеся к небу, как иссохшие пальцы. — Р-р-р... — прошипела она в пустоту. — Эх, я только начала, пойми это! — Смотри, — голос стал жёстче, холоднее. — Если всё останется на своих местах, я тебя уничтожу. Лис вздрогнула. Ей показалось, что воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, будто кто-то невидимый сжал её горло. — Тише, тише... — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Скоро всё произойдёт. Она пожалеет, что появилась на свет. Хе-хе. Аоки сделала ещё один глоток из бутылки — последний, на донышке, — облизала губы и, развернувшись, медленно пошла обратно к особняку. За её спиной уже никого не было. Только ветер срывал последние листья с веток, кружил их в безумном танце и бросал в тёмную, холодную воду. Лис натянула капюшон на самые глаза и закрыла зонт — чтобы ветер не сломал его. Она шла медленно, не спеша, и в её походке было что-то звериное, хищное. Она знала, что делает. Она знала, чем это кончится. И ей было всё равно. *** Юи сидела у камина в гостиной и смотрела на пляшущие языки пламени. Огонь бросал на её лицо тени, и оно казалось чужим — слишком бледным, слишком печальным. Она думала о том, что было между ней и Аято. Просто секс и ничего общего? Или всё-таки что-то большее? Она не знала. Боялась узнать. Сзади, бесшумно, как тень, подкрался тот, о ком она думала. Аято сел рядом с ней на диванчик и обнял за плечи. Его руки были горячими — всегда горячими, — и Юи на секунду захотелось прижаться к нему, забыться, не думать ни о чём. — Ах... — вздохнула блондинка, чувствуя, как его дыхание касается её щеки. — О чём ты думаешь? — спросил кот, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Обо мне? Он лизнул её щеку — быстро, привычно, как делал всегда. Но в этот раз Юи не растаяла. Она отдёрнулась. — Отстань! — Чего?! — Аято опешил. Его глаза, вечно насмешливые, на секунду стали растерянными. — Не понял! — Ничего! — Юи вскочила с дивана, и в её голосе зазвенело отчаяние. — Слушай сюда, кошара! Не будет романтики — не будет крови и секса! Она развернулась и побежала к себе в комнату, даже не взглянув на него. — Романтика? — крикнул ей вслед Аято, и в его голосе было искреннее недоумение. — А что это такое? Юи! Но девушка уже убежала. Её шаги гулко отдавались в коридоре, и Аято остался сидеть у камина один, хлопая глазами и чувствуя, как внутри поднимается странное, непривычное беспокойство. Вампирша вбежала к себе в комнату, захлопнула дверь и, бросившись на кровать, уткнулась лицом в подушку. Слёзы полились сами собой — горькие, солёные, беспомощные. Она обнимала подушку, прижимала к груди и плакала, не сдерживаясь, не вытирая слёз. Вдруг окно с грохотом распахнулось. В комнату ворвался ветер — холодный, влажный, пахнущий дождём и увядающими листьями. Юи перестала плакать. Она замерла, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала какой-то звенящей, неестественной. Вытерев рукавом светло-голубой блузки мокрые щёки, она встала и пошла закрывать окно. Мурашки бежали по телу — мелкие, неприятные, как тысячи крошечных иголочек. В комнате начало темнеть. Был восьмой час, и свет тусклого облачного дня медленно переходил в печальные сумерки. Дождь всё так же неустанно барабанил по стёклам, и ветер шумел в саду за особняком, завывая в ветвях старых деревьев. Юи подошла к окну, протянула руку, чтобы закрыть створку, и вдруг замерла. Ей показалось, что в углу комнаты, в самом тёмном, кто-то стоит. Она резко обернулась — никого. Только её собственное отражение в зеркале, бледное, испуганное, с расширенными зрачками. Ею овладела странная мысль — такая отчётливая, такая пугающая, что у неё перехватило дыхание. Она не сомневалась в том, что, будь Корделия жива, та без замедления воспользовалась бы телом блондинки. Вселилась бы, как в пустой дом, и погасила бы последние огоньки её души. И вот, созерцая эту розовую постель и тонувшие в сумраке стены, Юи бросала время от времени тревожный взгляд в тускло блестевшее зеркало. Она вспоминала всё, что произошло два года назад. Лица, голоса, запах крови и страха. Всё это было так близко, так осязаемо, будто случилось вчера. Вдруг, как бы из самого сумрака, выступило озарённое фосфорическим блеском лицо. Белое, как мел, с чёрными провалами глаз. Корделия. Юи замерла. Всеми силами она старалась отогнать от себя эту мысль, успокоиться, убедить себя, что это всего лишь игра света и теней. Но ей это не удавалось. Откинув падавшие на лоб волосы, девушка подняла голову и сделала попытку храбро посмотреть в глаза призраку. Корделия усмехнулась. Её губы, неестественно красные на белом лице, растянулись в зловещей улыбке. — Знай, скоро всё станет таким, — голос её звучал, как шорох опавших листьев, как треск льда под ногами. Лицо женщины вдруг исказилось, поплыло, и вместо него появилось другое — знакомое, ненавистное. Икки. Та самая мелкая дрянь, которая отравила им жизнь два года назад. — Как хочу я! — Икки рассмеялась — звонко, по-детски, но от этого смеха кровь стыла в жилах. — Хи-хи-хи! Сердце кролика судорожно забилось, голова запылала, уши наполнил шум, подобный шелесту тысяч крыльев. Она ощущала присутствие этой мерзкой девчонки — вязкое, липкое, холодное. Юи начала задыхаться, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. А Икки всё смеялась, и её смех разрывал тишину на куски. Комори бросилась к двери и с отчаянием начала дёргать ручку. Но дверь не поддавалась. Заперта. Заперта изнутри, хотя ключа в замке не было. Девчушка исчезла так же внезапно, как и появилась. А Юи, чьи силы иссякли, медленно сползла по дверному косяку на пол и потеряла сознание. *** Она очнулась, как после страшного кошмара. Перед ней рдело жуткое багряное сияние, перечёркнутое широкими чёрными полосами — то ли решётка, то ли ветки деревьев за окном. Она слышала голоса, но они едва доносились до неё, словно заглушаемые шумом ветра или воды. Волнение, неизвестность и всепоглощающий страх сковали все её ощущения, парализовали волю. Вскоре блондинка почувствовала, как кто-то прикасается к ней. Чьи-то руки — тёплые, осторожные — приподнимали её, поддерживали в сидячем положении. Так бережно к ней никто ещё не прикасался. Даже Аято. Юи протёрла глаза кулачками, как маленькая девочка, и сквозь пелену увидела перед собой взволнованную Лео. Лисичка склонилась над ней, и в её глазах читалось такое искреннее беспокойство, что у Юи сжалось сердце. За спиной сестры, на кровати, сидел Аято. На его плечо опиралась голова блондинки — оказывается, она всё это время лежала у него на груди. — С тобой всё хорошо? — спросила Лео, и её голос дрожал. — Угу, — прошептала Юи. Губы не слушались, язык казался ватным. — На, — сказал Аято и протянул стакан с чаем. Пар над ним ещё поднимался — значит, заварили недавно. — Сделай хоть глоток. Вдруг замёрзла. — Спасибо, — Юи взяла стакан дрожащими руками и сделала маленький глоток. Горячий, чуть сладкий чай обжёг горло, но это было приятно — это напоминало о том, что она жива. — Что случилось? — спросила Лео, садясь на пол рядом с сестрой. — Когда мы зашли, ты лежала на полу, свернувшись клубочком. А комнату наполнил холодный воздух. Такой... мёртвый, что ли. У меня мурашки по коже побежали. — Нет... ничего, — сказала Юи и сделала ещё глоток. Ей не хотелось никому говорить. Всё было прекрасно — или почти прекрасно — и она не хотела усложнять и портить веселье. — Всё нормально. — Точно? — Аято засомневался. Он смотрел на неё пристально, и в его глазах не было привычной насмешки — только тревога. — Точно-точно, — сказала Кроля и улыбнулась. Улыбка вышла вымученной, но слёзы больше не текли. *** А в это время на крыше особняка сидела Эмми. Дождь уже почти закончился, только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лице холодной паутиной. Она слушала музыку — что-то грустное, тягучее, подходящее её настроению — и рисовала в альбоме. Вид с крыши на сад голубых роз открывался потрясающий: внизу, за кованой оградой, раскинулся аккуратный партер, где под дождём темнели кусты с редкими, почти чёрными в сумерках цветами. Эскиз был почти закончен. Эмми уже проработала тени, обозначила каждый лепесток, и оставалось только добавить последние штрихи. Она бросила взгляд вниз, проверяя, не ошиблась ли в перспективе, и вдруг... В саду гуляли двое. Лис и Шу. Аоки обнимала его за талию и, улыбаясь, что-то говорила. Шу стоял, не отстраняясь, и его лицо, которое Эмми знала лучше собственного, было спокойным, почти расслабленным. Он не убирал её руки. Он слушал. Он смотрел на розы, потом на неё, и в его взгляде было что-то, отчего сердце Эмми упало. Невыразимая печаль легла на него тяжелым камнем. Она придавила грудь, не давала дышать. Её бывшая подруга — та, с которой они когда-то клялись в вечной дружбе, — сладко щебетала с парнем, которого любила Эмми. С парнем, который всего несколько часов назад шептал «я люблю тебя». Хому начало сильно бесить. Злость поднималась откуда-то из глубины, горячая, неконтролируемая, застилающая глаза красной пеленой. Лис, будто почувствовав её взгляд, подняла голову и посмотрела прямо на крышу. Нашла Эмми глазами и довольно улыбнулась. В этой улыбке было всё — и торжество, и насмешка, и обещание скорой победы. Брюнетку перекосило от отвращения. — Фух... Тише, Хома, держись... — начала успокаивать себя девушка, делая глубокие вдохи. — Не поддавайся. Она этого хочет. Не дай ей. Но разум — плохой советчик, когда речь идёт о любви и ревности. — Хрен я этой сучке его отдам! — выпалила Эмми, и слова её прозвучали в пустоте, как клятва. Она не выдержала. Быстро, не глядя под ноги, она побежала вниз, оставив альбом и остатки сломанного карандаша на мокрой крыше. Ветер подхватил листы, закружил их в воздухе, и рисунки — сад, розы, небо — полетели вниз, в лужи, в грязь. — Ха-ха-ха, — звонко смеялась Лис в саду. Её смех разносился по аллеям, отражался от мокрых стволов деревьев. — Что у тебя на уме? — Шу схватил её за запястье. Крепко, почти больно. — Что ты задумала? — Кхе... — Лис не пыталась вырваться. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах плясали бесенята. — Это секрет, но... ты скоро узнаешь. Я хочу, чтобы сердечко этого тупого хомяка разорвалось от боли. Она увидела, что недалеко, за кустом роз, стоит Эмми. Брюнетка сжимала кулаки, и её глаза блестели от слёз, которые она отчаянно сдерживала. Лис недолго думая решила добить. — Хм... — она провела языком по губам. — Как я давно не ела. Она приблизилась к Шу вплотную, взяла его за подбородок и медленно, демонстративно провела языком по его шее. А затем показала ему свои клыки — белоснежные, острые, совсем не человеческие. — Так и знал, что ты не совсем смертная, — сказал Шу. В его голосе не было удивления. Только спокойная констатация факта. — Да, я... — Лис улыбнулась, и в этой улыбке было торжество. — Я дампир. Она вонзила клыки в его шею. Шу вздрогнул, но не оттолкнул её. Не сделал ни одного движения, чтобы остановить. Злость переполнила Комори. Всё, что она сдерживала — боль, обиду, ревность, отчаяние — всё вырвалось наружу в одном диком крике. Она кинулась на соперницу, выставив руки вперёд, готовая душить, царапать, рвать. Но чьи-то сильные руки схватили её за шкирку, как котёнка, и оторвали от земли. Субару. Он держал её на вытянутой руке, и она болтала ногами в воздухе, пытаясь вырваться. — Отпусти! — кричала Эмми, дрыгаясь. — Я быстренько её придушу и вернусь! Это займёт две минуты! — Остановись, — голос Субару был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Если бы он был против, то давно бы её оттолкнул. А так... — он помолчал, неся её к особняку. — Ты только зря тратишь время и нервы. А если ещё раз что-нибудь такое сделаешь, то сядешь под домашний арест. Я лично прослежу. — Чего-о-о-о?! — Эмми выгнулась дугой, пытаясь вырваться, но хватка Субару была железной. — Ты уверена, что ревнуешь не зря? — спросил он, и в его голосе вдруг послышалась усталость. — Уверена, что он всё ещё твой? Эмми замерла. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули из глаз. — Эх... — она обмякла, повисла на руке Субару, как тряпичная кукла. — Ты прав, психолог Субару... Я наивная дура... Она посмотрела в сторону сада, где Шу всё ещё стоял с Лис. Девушка что-то шептала ему на ухо, и он не отстранялся. — Я зря... кипячусь, — сказала Эмми, и голос её сломался. — Рейджи — баба. Увела у меня парня... снова. Субару ничего не ответил. Он поставил её на ноги у входа в особняк и молча ушёл в темноту, оставив её одну. Эмми отключила музыку, которая всё это время играла в наушниках, сложила их в карман джинсов и медленно, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, побрела к себе в комнату. *** Ночь. Всё заснули. Свечи в канделябрах догорели, и камин в гостиной погас, оставив после себя только запах дыма и пепла. Для Эмми часы этой бесконечной ночи проходили в томительной бессоннице. Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и не могла закрыть глаза. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед внутренним взором всплывала картина: Лис, обнимающая Шу. Его спокойное лицо. Её торжествующая улыбка. Ужас держал в одинаковом напряжении её слух, зрение и мысль. Ужас, который ведом только детям — страх потерять того, без кого жизнь теряет смысл. Она боялась. Боялась до дрожи в коленях, до сухости во рту, до тошноты. Она боялась его потерять. И в этой темноте, в этой душащей тишине, Эмми приняла решение. Она решила любой ценой завоевать его чувства. Любой ценой. Не важно, что придётся сделать. Не важно, кем придётся стать. — Убью стерву... — прошептала сквозь зубы Комори, и в этом шёпоте было столько ненависти, что воздух в комнате, казалось, стал холоднее. Она закрыла глаза. Сон не шёл, но она хотя бы перестала бороться с темнотой. Она позволила ей обнять себя, убаюкать, увести в мир, где не было ни Лис, ни Шу, ни этой разрывающей сердце боли. Но перед тем, как провалиться в забытье, она поклялась себе. Завтра всё изменится. Завтра она начнёт действовать. И горе тому, кто встанет на её пути.