Месть до последней капли крови.

Солнце только собиралось прятаться за горизонт, чтобы погрузить мир в темноту. Оно ещё золотило верхушки деревьев, бросало последние тёплые лучи на стены особняка, но уже чувствовалась приближающаяся прохлада вечера. Притих ветер, уступая место нежному, ласковому бризу, который едва шевелил листья, словно боялся нарушить тишину. Задремали неспокойные птицы, устроившись в гнёздах, и их щебет сменился редкими, сонными вздохами. Деревья перестали переговариваться между собой — их шелест утих, и только изредка какая-нибудь ветка вздыхала под порывом ветра. На небе одна за другой начали зажигаться первые звёзды — робкие, бледные, но уже обещающие ночную красоту. В саду, где росли кусты с удивительными голубыми розами, медленно прогуливались Леона и Мисаки. Держались они за руки, и этот простой жест — маленькая тёплая ладошка в большой материнской руке — был полон такой нежности, что сама природа, казалось, замерла в благоговении. Малышка смотрела по сторонам, ловила ртом воздух, пахнущий розами и приближающейся ночью, и была совершенно счастлива. Лео же, напротив, была задумчива. Она думала о Райто, о том, почему он до сих пор не сделал ей предложение, о том, что их отношения похожи на американские горки — то вверх, то вниз, и никогда не знаешь, что будет за следующим поворотом. Вдруг Мисаки отпустила руку мамы. Ей показалось, что в старой беседке, увитой диким виноградом, кто-то прячется. Девочка, движимая детским любопытством, побежала вперёд, оставляя маму позади. Лео улыбнулась, глядя на дочку, и не стала её останавливать. Пусть бегает, пусть исследует мир — детство так быстротечно. Малышка приблизилась к беседке, присмотрела лавочку, которая показалась ей самой удобной — ту, что стояла в углу, с мягкими подушками, — и ловко на неё забралась. Ноги её болтались в воздухе, не доставая до пола, и она раскачивала ими, напевая себе под нос какую-то песенку, которую услышала по телевизору. Лео тем временем подошла к одному из кустов с голубыми розами. Она наклонилась, вдыхая их прекрасный, ни с чем не сравнимый аромат. Он был сладким, но с горчинкой, как хороший шоколад, как первая любовь. Она закрыла глаза, позволяя этому запаху наполнить её, унести куда-то далеко, где нет проблем, где нет Райто с его вечными играми, где есть только она и эти цветы. Прошло несколько минут. Мисаки, наигравшись в одиночестве, посмотрела в сторону мамы. Но там, где только что стояла Лео, склонившись над розами, никого не было. Пустота. Только куст с голубыми цветами, качающийся на ветру. Глаза девочки широко раскрылись от удивления. Она заморгала, подумав, что ей показалось. Но нет. Мамы не было. Малышка спрыгнула с лавочки и, подбежав к тому месту, где последний раз видела мамочку, завертела головой. Вокруг — ни души. Только кусты роз, только дорожки, усыпанные гравием, только начинающие загораться фонари. Никаких следов. Ни отпечатков ног на влажной земле, ни оборванных листьев, ни кусочка одежды. Будто Лео исчезла по мановению волшебной палочки. Будто её и не было вовсе. Девчушка начала плакать. Сначала тихо, сдерживаясь, кусая губу, как это делают взрослые, когда хотят быть сильными. Но потом слёзы хлынули потоком, и она зарыдала в голос, не в силах больше терпеть эту боль, этот страх. Голова её опустилась вниз, плечи задрожали. Крупными, тяжёлыми каплями слёзы падали на землю — и одна из них упала на голубой лепесток розы. Капля сверкнула в последних лучах солнца, как маленький алмаз, как драгоценность, рождённая горем. Мисаки вытерла рукавом кофты мокрое лицо и посмотрела на дорожку вокруг себя. Там, где она стояла, на сером гравии лежали только голубые лепестки роз. Множество лепестков. Они были разбросаны вокруг неё, будто кто-то специально усыпал ими землю. Будто сама природа оплакивала потерю. — Мама... — прошептала сквозь слёзы девочка, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместилось бы в самую толстую книгу. Она наклонилась, подняла несколько лепестков, зажала их в кулачке, словно это были последние доказательства того, что мама действительно здесь была. Потом, вытерев наступающие слёзы, она побежала в особняк, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, ударяясь о ветки. В её маленькой груди билось огромное, взрослое отчаяние. *** Тем временем Леона пыталась вырваться из чьих-то крепких, как стальные канаты, объятий. Её руки были прижаты к телу, ноги не доставали до земли, а на голове был грубый мешок из плотной мешковины, пахнущий пылью и чем-то сладковатым, химическим. Она била кулаками по спине похитителя, дрыгалась, пыталась укусить его через мешок — всё было тщетно. Он нёс её на плече, как куль с мукой, и его шаги были ровными, неторопливыми, будто он нёс не живого человека, а мебель. Она слышала, как вокруг шелестят листья — значит, они идут через лес. Пахло сыростью, грибами, прелой листвой. Ветки хлестали её по ногам, оставляя царапины, но Лео не обращала на это внимания. Она думала только об одном: где Мисаки? Что с ней? Неужели они тронули и её? Вдруг похититель остановился. Лео замерла, прислушиваясь. Сквозь грубую ткань мешка доносились обрывки разговора — несколько голосов, мужских и женских, говорили о чём-то, но слов было не разобрать. — Теперь что, мазохистская кошечка? — спросил первый голос — звонкий, почти детский, но с противными, скользкими нотками. — Ну... — второй голос был более низким, вкрадчивым. — Кинжалами проткнём ей запястья и будем слушать её крики. Она вампир, и в скором времени восстановится. Будет весело. У Лео кровь застыла в жилах. Кинжалы. Крики. Восстановление. Эти люди знали, кто она. Они знали, что она вампир. И они не боялись. — Мы должны завоевать... — третий голос звучал приглушённо, словно говоривший стоял дальше всех. — Ин... говорил... поймать и помочь... Дальше Комори не могла разобрать — мешок слишком сильно шуршал, а голоса стали тише. Но вдруг прямо над её ухом, отчётливо, почти шёпотом, прозвучало: — Тогда я решу, что с ней сделать до их прихода. Голос принадлежал её похитителю. И в нём было столько ледяного спокойствия, что Лео поняла: шутки кончились. Она опять почувствовала, что её понесли. Шаги зазвучали громче, эхом отражаясь от стен — значит, они вошли в помещение. Каменный пол, холодный воздух, запах плесени. Подвал. Лео попробовала уснуть — хотя бы для того, чтобы перестать чувствовать этот страх, эту беспомощность. Но сон не шёл. *** Когда девушка открыла глаза, она увидела перед собой мрачное, сырое подземелье. Голые каменные стены, покрытые бурыми пятнами — то ли от плесени, то ли от старой крови. С потолка капала вода, и капли падали с мерным, гипнотическим звуком. В углу стояла маленькая свечка — единственный источник света. Её пламя трепетало, отбрасывая на стены чудовищные тени, которые плясали вокруг, как злые духи. Лео сидела на деревянной табуретке, привязанная к ней грубой верёвкой. Запястья были стянуты так сильно, что пальцы начали неметь. Рядом с табуреткой стояла тарелка — дешёвая, с отколотым краем — на которой лежало овощное рагу. Морковка, картошка, капуста. Без масла, без соли, без мяса. И самое главное — без крови. — Здравствуй, тюряга и жизнь вегетарианца! — с сарказмом произнесла девушка, и её голос прозвучал в пустоте глухо, будто она говорила в подушку. — Овощное рагу на ужин. Шикарно. Прямо ресторан высокой кухни. Она вздохнула, чувствуя, как голод начинает сводить желудок. Не тот голод, который знаком людям — голод по пище, — а тот, первобытный, животный голод по крови. Ей нужна была кровь. Сейчас. Немедленно. Вдруг за дверью послышались шорохи. Кто-то стоял там, прислушивался. Лео услышала знакомый звук — откручивание крышки от бутылки. Затем — глоток. Один. Второй. Жидкость булькнула в горле, и Лео представила, как она течёт по пищеводу, наполняя тело теплом и силой. Её собственное горло сжалось от желания. Лисичка, не долго думая, сказала с усмешкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — Хи-хи-хи... Как это низко — держать вампиршу на овощах и без питья. А тем более девушку. Не знали, что вампиры — создания с тонкой душевной организацией? Ответа не последовало. Только молчание. Тяжёлое, давящее. — Я же знаю, что здесь кто-то есть, — сказала Лео, поворачивая голову в сторону двери, будто могла видеть сквозь неё. — Да, ты права, — голос принадлежал похитителю. Он звучал с другой стороны двери, низко и спокойно. — Но овощи... это очень полезно. Витамины, клетчатка. У тебя есть время привыкнуть. — Тц... Издеваешься?! — Лео дёрнула верёвки, но они только больнее впились в запястья. — Ты очень дерзкая, — сказал парень, и в его голосе послышалась усмешка. — Хм... Вдруг дверь открылась. Она скрипнула на старых петлях, и в помещение вошёл он. Похититель. Лео впервые увидела его лицо. Парень был молод, лет восемнадцати-девятнадцати, с острыми чертами и странными, разномастными волосами. С левой стороны они были растрёпанными, переходящими от тёмно-коричневого до жёлтого цвета — будто кто-то неудачно покрасил их, а потом забыл докрасить. С правой же стороны волосы были аккуратно собраны и заколоты заколкой. В руках он держал железную кружку, из которой поднимался пар. Он подошёл к Лео, остановился в шаге от неё, и, сделав громкий, демонстративный глоток, облизнулся. — Не получишь, — сказал парень с ухмылкой на лице. В его янтарных глазах плясали злые огоньки. — Чего?! — Лео опешила. — Почему? — Ты должна с уважением относиться к овощам, — парень снова отхлебнул из кружки, и Лео уловила запах. Кровь. Горячая, свежая кровь. Её голод заострился, стал почти невыносимым. — А может, ещё на задних лапках попрыгать? — съязвила девушка, чувствуя, как от голода и злости у неё темнеет в глазах. — Или им парник новый построить? Тьфу... Да щас. — Ну смотри, — сказал он и сделал ещё один глоток, на этот раз медленный, смакующий. — Р-р-р, — зарычала Лео. Злость затмила разум. Она вскочила — верёвки, на удивление, легко соскользнули с её рук, будто их и не затягивали как следует — и с силой пнула тарелку с рагу. Тарелка с грохотом отлетела к стене и разбилась, а овощи разлетелись по полу, оставляя жирные пятна на камне. Парень взбесился. Его лицо исказилось от ярости. Он выпустил кружку из рук — та с глухим стуком упала на пол, расплёскивая содержимое — и схватил Лео за подбородок. Его пальцы были холодными и сильными, они сжали её челюсть так, что она не могла пошевелиться. Он заставил её смотреть ему в глаза — в эти янтарные, горящие ненавистью глаза. — Ты заплатишь за это, — прошипел он, и его дыхание коснулось её губ. Он перевёл взгляд на её шею. Облизнулся. Его клыки, белоснежные, острые, показались из-под верхней губы. А затем он вонзил их в её плоть — глубоко, жадно, безжалостно. Лео вскрикнула от боли. Но в этом крике не было страха. Была злость. Была ненависть. Была клятва, что она выберется отсюда и заставит этого парня пожалеть о том, что он родился на свет. Он пил её кровь, и Лео чувствовала, как силы покидают её. Но в голове, как заезженная пластинка, крутилась одна мысль: «Мисаки. Моя девочка. Я вернусь к тебе. Я обещаю». *** А в это время в особняке Мисаки бегала по коридорам в поисках кого-нибудь. Она заглядывала в каждую комнату, дёргала каждую ручку, но везде было пусто. Только тени, только эхо её собственных шагов. Наконец, выбежав в холл, она наткнулась на Райто. Лис стоял у окна и смотрел на закат, задумчиво вертя в руках бокал с чем-то красным. Увидев дочь, он удивился — ведь она уходила с Лео. И почему она одна? И почему её лицо мокрое от слёз, а глаза красные? — Папа, папа, пошли! — Мисаки схватила его за рукав и потянула к выходу, всхлипывая. — Маму украли! Какие-то пидоры! — Кто? — Райто поставил бокал на подоконник и опустился на корточки перед дочерью. — Кто украл маму, Мисаки? — Плохие люди! — девочка разрыдалась ещё сильнее. — Мама потерялась! Я хочу к маме! Лис, которая проходила мимо, остановилась. Она пила через трубочку гранатовый сок — или то, что выдавала за него — маленькими, аккуратными глотками. Услышав слова Мисаки, она чуть не захлебнулась и начала прислушиваться. — А где это было, Мисаки? — спросил Райто, вставая. Малышка не ответила. Она развернулась и побежала к выходу, показывая дорогу. Райто кинулся за ней, и вскоре они скрылись за дверью. Лис осталась одна в холле. Злость накрывала её с головой, как тёмная волна. Она понимала, что это значит. Похищение Лео — это не случайность. Это чей-то план. И если эти идиоты спалятся, если их поймают, то всё её задание, все её усилия пойдут прахом. Она не оправдает ожидания своих хозяек. А это, как она знала, означало только одно — смерть. Её рука, сжимавшая стакан, задрожала. Пальцы сдавили стенки с чудовищной силой, и тонкое стекло не выдержало. Раздался треск, и стакан лопнул, как мыльный пузырь, разбрызгивая осколки и красную жидкость. — Блин! — выругалась девушка, стряхивая с пальцев стеклянную крошку. — Если они спалятся, то мы не сможем исполнить волю сестёр. Она помолчала, обдумывая ситуацию. А потом её губы изогнулись в хищной, опасной улыбке. — Р-р-р... пора устроить приезд моих дальних родственников из Парижа, — прошептала она, глядя в окно на темнеющее небо. *** А в это время Юи и Эмми мирно спали в своих постелях. Блондинка свернулась калачиком, обнимая подушку, и её лицо во сне было безмятежным, почти детским. Брюнетка же лежала на спине, раскинув руки в стороны, и её губы шевелились — она что-то бормотала, кого-то звала. Вдруг в их комнаты кто-то вошёл. Бесшумно, как призраки. Они подхватили спящих девушек и унесли их в неизвестном направлении, не потревожив ни одеял, ни подушек. Будто девушек и не было здесь вовсе. Эмми сквозь сон слышала чей-то голос — знакомый, родной. Она не могла разобрать слов, но интонация была знакома до боли. Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые. — Аято? — сонно спросила девушка, ещё не понимая, где она и что происходит. — Хоть кто-то проснулся, — сказал парень — и это действительно был Аято — и продолжил трясти блондинку за плечо. — Эй! Давай уже, просыпайся, наконец, Плоскодонка! — А? — не поняла Юи, открывая глаза. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. — О, уже проснулась, Плоскодонка? — Аято засмеялся — звонко, издевательски. — Да вы только посмотрите, она ещё спит! Хм? Не понимаешь, где ты? А-ха-ха... Посмотри на себя и, возможно, сможешь догадаться. Юи открыла глаза шире. Эмми сделала то же самое. Сёстры начали смотреть вокруг, и их сердца упали. Они сидели на железных стульях, привязанные цепями. Тяжёлыми, ржавыми цепями, которые обматывали их руки, ноги, талии. Помещение было подвальным — сырым, холодным, пахнущим плесенью и разложением. Стены были каменными, и на них висели какие-то инструменты — клещи, молотки, кинжалы. Орудия пыток. Эмми увидела Аято, который стоял перед ней с ухмылкой на лице. А за его спиной, в углу, сидела очень знакомая фигура. Сонная, ленивая, с наушниками в ушах. — Шу! — крикнула девушка, дёргаясь в цепях. Железо загремело, но не поддалось. — Что тебе надо? — сонно спросил Шу, даже не открывая глаз. — Развяжи! — закричала Эмми, чувствуя, как страх и злость смешиваются в ней в один коктейль. — Р-р... Ладно... Она попыталась выбраться своими силами. Она дёргалась, извивалась, тянула цепи, но те были надёжно закреплены. Только лязг разносился по подвалу, отражаясь от стен и возвращаясь к ней насмешливым эхом. — А-ха-ха... — Аято скрестил руки на груди. — Не в состоянии пошевелиться? Да, верно. Это из-за того, что мы вас связали. — Ты, драный кот, быстро отпусти нас! — крикнула Юи, и в её голосе зазвенели слёзы. — Хм... — Эмми поняла, что криками не поможешь. Она перестала дёргаться, опустила голову и тихо сказала: — ...Садюги. — Кто? Мы? — Аято изобразил удивление. — Да, мы такие! А ты мазохистка, Хомяк. — Заткнись, ленивый садист! — крикнула Эмми, поднимая голову. Глаза её горели ненавистью. — Вечно жрущий мазохист, — парировал Шу, не открывая глаз. — Никого не любишь, кроме музыки! — выпалила брюнетка. — Никого не любишь, кроме жратвы, музыки и боли... — буркнул соня. — Чего?! — Эмми дёрнулась. — Заткнись и развяжи! Приказываю! — А разве тебе не в удовольствие? — спросил Шу, и в его голосе послышалась ленивая усмешка. — Ты чертов, ленивый садист-извращенец, быстро развяжи! — крикнула Эмми. — Ты же тоже в этом участвовал! — А? — Шу наконец открыл один глаз. — Аято был единственным, кто этим занимался. — Чего?! — Эмми перевела взгляд на кота. — Эй-эй! Не смей меня винить! Сам же согласился на это! — начал оправдываться Аято. — Не имеет значения, — отрезала Эмми. — Просто давайте быстрее... Я хочу быстро со всем разобраться и лечь спать. — Тц... — Шу покачал головой. — Господи, у тебя совсем нет желания. Девушки придвинулись друг к другу. Спина к спине. Они пробовали помочь друг другу — пальцами нащупывали узлы цепей, пытались их развязать, но верёвки были затянуты туго, а пальцы дрожали. — Куда это вы собрались?! — спросил Аято и посмотрел на лица сестер. — Ваши личики выдают недоумение. Видимо, вы до сих пор не поняли, в какой ситуации оказались. — Ясно в какой, — буркнула хома. — В хреновой. Она набрала в лёгкие побольше воздуха и заорала: — А ну, свободу хомяку! Сво-бо-ду! Сво-бо-ду! Хо-мя-ку! — А? — Аято зажал уши. — Хочешь, чтобы тебя освободили? Когда наш поединок завершится, мы тебя отпустим. — Что вы имеете в виду под поединком? — спросила Юи, насторожившись. — Какой нахрен поединок?! — крикнула Эмми. — А? — Шу улыбнулся — лениво, почти ласково. — Что за поединок? Ха-ха-ха... Я думаю, вы должны догадаться. — Ебаа... — выдохнула Эмми. — У меня по логике неуд. От-пус-ти-те! Она снова начала дёргаться, греметь цепями, кричать. — Успокойся! — не выдержал Шу, и его голос стал жёстким. — Похоже, ты действительно не понимаешь, да? Эх... Как раздражает. — А меня раздражаешь ты в последнее время! — огрызнулась Эмми. — Вообще, вся причина в тебе, Шу, — сделал замечание Аято. — Ты был слишком шумным. — Нет, — возразил Шу. — Я просто тихо в гостиной слушал музыку... И источником шума был ты. — Хах?! — Аято возмутился. — Это всё из-за твоих странных звуков... Они до сих пор в моих ушах раздаются! — Две базарные бабки, — буркнули сёстры в унисон. — Другого выхода не было, — сказал Шу и посмотрел на Эмми. — Ведь кто-то сломал мои наушники. — А почему сразу хомяк виноват?! — возмутилась брюнетка и отвела взгляд. — Не-е-ет, извините! Всему виной был дождик. Вот с него и спрашивай. — Эй! — Аято повернулся к Шу. — Какой ты привередливый! Мог бы и потише сделать! — Если не нравится, мог бы и уйти куда-нибудь, — пожал плечами Шу. — Почему ты этого понять не можешь? — Ублюдок! — Аято сжал кулаки. — Тс... Сейчас не время спорить. — Разумно, — кивнул Шу. — Мы уже должны начинать. Хотя ссориться с тобой ужасно скучно, но... ничего не поделаешь. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?! — заорал кот. — Мне наплевать на твои слова... Мать твою. — Господи-и-и, — простонала Эмми. — Куда я попала? Дурдом! Соня и кот ругаются из-за громкой музыки. — Эй, Оладья и Горе-хомячиха, — Аято ухмыльнулся. — Вам интересно узнать, о чём мы говорим? — Чего-о-о?! — Эмми взбесилась. — Кто тут хомячиха? И тем более нам ни капельки не интересно! ДОМОЙ ХОЧУ-У-У! Цепи загремели, но не поддались. — Эй, Оладья, — Аято повернулся к Юи. — Я считаю, что от наслаждения твоя кровь станет слаще... Тебе так не кажется, а? — Э-э-э... ммм... — промычала Юи, не зная, что ответить. — Нет, — вмешался Шу. — Всё не так. Кровь станет слаще от разъедающего сердце чувства страха. Ведь горький вкус страха намного слаще наслаждения. Он посмотрел на Эмми и улыбнулся — холодно, хищно. — Хе... — хмыкнула брюнетка, хотя внутри у неё всё сжалось. — Хрен тебе! А я никого не боюсь. — Проверим? — спросил Шу, приподняв бровь. — Нет, — не унимался Аято. — Кровь вскипает и становится сладкой, когда она получает удовольствие. Это же очевидно. — Нет... Ты ошибаешься... — Нет, ты ошибаешься! — Эх... — вздохнул Шу, устало проведя рукой по лицу. — Эй, народ! — крикнула Эмми. — Хватит кипиш поднимать! И тем более, зачем мы вам сдались? — Отпустите нас! — поддержала Юи. — Молчать! — рявкнул Аято. — Шумные больно. Хотите знать, зачем вы нам? Хи-хи... Итак, Оладья и Хомячиха. Вы стали нашими игрушками для экспериментов. — Р-р-р... — зарычала Эмми. — Ещё раз хомячихой назовёшь, и я тебя кастрирую! — Для каких экспериментов? — не поняла Юи, и в её голосе послышался страх. — Для простых, — Аято наклонился к самому её лицу. — Оладья, ты как раз хотела романтики. Так получи же истинную романтику садиста. — Доигралась, — хмыкнула Эмми, но в её глазах был страх. Блондинка плюнула на пол — жест отчаяния и гнева — и приложила больше усилий, пытаясь вырваться. Она хотела побыстрее покинуть этот дурдом. Зачем ей такая романтика? Эмми тоже не хотела оставаться в этом подвале, где сырость и по углам шуршали крысы с облезлыми хвостами. — Да... — Аято выпрямился и засмеялся — громко, раскатисто. — Ваши тела помогут нам узнать истину... А-ха-ха! — Эй, Горе-учёный! — крикнула Эмми и пнула ногой парня. — Бери и экспериментируй на крысах, а нас не трожь! — Хм... — Шу встал со своего места и медленно подошёл к ней. — Если честно, то я бы предпочёл пить твою кровь медленно, наслаждаясь каждой каплей... Но если спор не решить, Аято станет ещё более раздражительным... А это не есть хорошо. — Он остановился в шаге от неё. — И у тебя кровь намного вкуснее, нежели у крысы. Парень немного постоял, глядя на неё сверху вниз, а потом вдруг исчез. Он оказался за её спиной — так быстро, что Эмми не успела моргнуть. И лизнул её шею. Язык был холодным, но от этого прикосновения по телу побежал огонь. Эмми перекосило, как от удара током, и она стала двигать свой стульчик поближе к кузине, пытаясь отодвинуться от него. — Кстати, а тебе часто доставляют боль? — спросил Шу, и его голос звучал прямо над ухом. — Сейчас твоё лицо... Неужели ты с нетерпением ждёшь того момента, когда мои клыки вопьются в твою плоть, наполняя каждую частичку твоего тела страхом, да? Он придвинул её стул к себе, и цепи загремели. — Да щас! — выкрикнула Эмми, хотя голос дрожал. — Разбежался. Только попробуй! — Что такое, Плоскодонка? — Аято зашёл за спину Юи. — Ты действительно надеешься на то, что мне хватит лишь одних прикосновений руки? Твоё тело дрожит... Ты желаешь, чтобы я вонзил свои клыки с такой силой, что твоё тело бы этого просто не выдержало... Ты же любишь удовольствие, не так ли? — Нет! — крикнула Юи, дёргаясь. — Я не мазохистка! — Не стоит стесняться, — прошептал Аято, и его дыхание коснулось её шеи. — Скажите нам честно, что горите желанием отдать нам свою кровь. Ведь так, Оладья? Ну же, говори! — Нет! Ни за что! — сказали громко вместе сёстры и снова стали пробовать выбраться из плена. — Тц... — Аято усмехнулся. — Хах? Не можете сказать это в глаза нам? В любом случае, твоё тело даст нам ответ, когда поединок закончится. Так приятно пахнешь... Позволь же мне выпить твоей сладкой-сладкой крови... Ты слышишь? Он лизнул её шею, и Юи вздрогнула всем телом. — Если на то пошло, — сказал Шу, приблизившись к лицу Эмми так, что их губы почти касались, — то я выпью столько, сколько захочу. Я хочу видеть твой страх. Всё ведь хорошо? — Шу... — прошептала Эмми, и в её шёпоте было столько боли, что даже стены, казалось, содрогнулись.