Месть до последней капли крови.

Леона сидела на холодном бетонном полу своей камеры и смотрела в потолок. Сырость проникала сквозь тонкую ткань одежды, заставляя тело покрываться мурашками, но она почти не чувствовала холода — только скуку. Бесконечную, давящую, сводящую с ума скуку. Комната еле освещалась остатком свечи, которая догорала в углу, отбрасывая на стены дрожащие, причудливые тени. Пламя трепетало, готовое вот-вот погаснуть, и тогда наступит полная, беспросветная тьма. Ничего интересного вокруг не было. Каменные стены, покрытые мхом и какими-то бурыми разводами, бетонный пол, холодный и шершавый, железная дверь с маленьким зарешеченным окошком — вот и всё убранство этой тюрьмы. Что тут делать? Лео задавала себе этот вопрос уже в сотый раз. Камни считать на полу? Паутину на потолке? Пауков, которые неторопливо ползали по стенам, словно были здесь хозяевами? Девушка вздохнула и провела рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от голода. — Эх... — выдохнула лисичка и, не найдя ничего лучше, легла на пол, подложив руки под голову. Бетон был твёрдым и холодным, но она уже привыкла. За эти часы — или дни? — она сбилась со счёта, потеряла чувство времени. Здесь, в подвале, без окон и часов, трудно было понять, сколько прошло: час или вечность. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Сон был единственным спасением — в нём не было голода, не было страха, не было тоски по дочке, по Райто, по дому. В нём она могла хотя бы ненадолго забыть о том, что её похитили, что она в плену, что её кровь пьют, как простой напиток. Вдруг за дверью снова раздался шорох. Лео узнала эти звуки — тихие шаги, лёгкое дыхание, шелест одежды. Там был он. Тот, кто её похитил. Тот, кто пил её кровь. Тот, чьё имя она пока не знала. Девушка не подала вида. Она продолжала лежать неподвижно, прикрыв глаза, стараясь дышать ровно и спокойно, как спящий человек. Пусть думают, что она уснула. Пусть расслабятся. Но вдруг звуки за дверью изменились. Быстрый, тяжёлый шаг — не его, чужой. Учащённое дыхание — кто-то бежал, спешил, злился. Лео уловила запах — знакомый, до боли родной. И злость. В воздухе пахло злостью, как озоном перед грозой. Неизвестный человек приблизился к двери, и вдруг раздался звук — резкий, хлёсткий. Пощёчина. Кто-то ударил кого-то. Лео вздрогнула, но сдержалась, не открыла глаза. — Ты что творишь?! — голос похитителя звучал приглушённо, но в нём чувствовалась ярость. — С ума сошла, больная? — Ты какого черта при свидетелях дело делаешь?! — ответил ему другой голос. Женский. До боли знакомый. Тот, который Лео слышала каждый день. Тот, который принадлежал той, кого она начала ненавидеть. — Лис... — тихо, одними губами, прошептала Леона. Она медленно, бесшумно поднялась на ноги и, ступая на цыпочках, как мышка, подкралась к двери. Прижалась ухом к холодному металлу, стараясь не дышать. — Что ты мелишь? — спросил похититель, и в его голосе послышалось раздражение. — Правду! — голос Лис звенел от злости. — Какого черта тебя видела мелкая?! — Меня никто не видел! — возразил парень, но в его голосе уже не было уверенности. — Но она знает место преступления! — прошипела Лис. — А с нюхом вампира кровь этой рыжей можно за километр почувствовать! Они найдут её! Найдут и тебя, и меня, и всех нас! — Р-р-р... — парень зарычал, и Лео услышала, как он сделал шаг вперёд. — Не кричи на меня! Он поднял руку, чтобы ударить девушку. Лео затаила дыхание, ожидая звука удара. Но вместо этого раздался другой голос — спокойный, ровный, с лёгкой, едва уловимой ноткой скрытой злости. — Не трогай её. Этот голос был похож на голос Шу — такая же ленивая интонация, такое же равнодушие. Но в нём чувствовалась сталь. Холодная, острая сталь, готовая вонзиться в любого, кто ослушается. — Что же там творится, ё-моё? — прошептала Лео, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она начала шарить руками по двери, пытаясь найти хоть какую-нибудь щель, чтобы увидеть, что происходит снаружи. Но дверь была старой, но плотной — ни единой трещинки, ни одного отверстия, кроме зарешеченного окошка, которое было слишком высоко. — Руки, а ты не лезь! — голос похитителя стал вызывающим. — Не твоё дело. — Юма, — голос, названный Руки, оставался спокойным. — Я же сказал, что Лис нельзя бить. Ты хотел игрушку? — Да... — голос похитителя — Юмы — стал тише, почти виноватым. — Ну, вот ты её получил, — сказал Руки. — Теперь она твоя. Делай с ней что хочешь. Но не смей поднимать на неё руку. Понял? — Понял, — буркнул Юма. — Лис, — Руки обратился к девушке. — Что теперь надо сделать, чтобы не разозлить сестёр? — У меня есть план, — голос Лис звучал уверенно, даже самодовольно. — Пора воспользоваться помощью одной из сестёр. — Лис-тварь! — прошипела Лео сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ну, ничего. У тебя ничего не выйдет. Я не дам тебе тронуть мою семью. Она отошла от двери, вернулась на своё место — на холодный бетонный пол — и села, обхватив колени руками. Голова была пустой, но в этой пустоте зарождался план. Свой собственный. Тёмный, опасный, но единственно возможный. «Я выберусь отсюда, — поклялась она себе. — И тогда Лис пожалеет о том, что родилась на свет». *** А в это время в красной комнате Эмми лежала на софе и спала. Её сон был беспокойным — она металась, шептала что-то, вздрагивала. Лоб был покрыт холодным потом, простыня сбилась под боком. Ей снились обрывки воспоминаний — тех самых, которые Беатриче открыла ей. Тех, которые были закрыты так долго. «Не зря их закрыли от хомы», — думала она сквозь сон, чувствуя, как память входит в неё, как острый нож входит в тело — больно, но очищающе. *** Шестнадцать лет назад Осень в тот год выдалась чрезвычайно тёплой и солнечной. Бабье лето задержалось дольше обычного, радуя мир золотыми красками и ласковым солнцем. Старый парк вокруг церкви, где жила маленькая Эмми, весь утопал в золоте. Клёны горели оранжевым, берёзы сияли лимонным, дубы стояли в багряных плащах. Лишь редкие зелёные пятна хвои разрушали это единство, напоминая о том, что зима не за горами. В отличие от лета, которое выдалось дождливым и туманным, осень поражала разнообразием красок и на удивление тёплыми солнечными днями. Все дорожки в саду были усыпаны листвой — жёлтой, красной, коричневой, — и она шуршала под ногами, издавая тот самый уютный звук, который так любят дети. Комори — отец Эмми — с утра до вечера, пока церковь пустовала без прихожан, сгребал листья в большие золотые горы. По саду тянулись серебристыми шлейфами голубоватые дымки от сжигаемой листвы — терпкие, горьковатые, пахнущие осенью и уютом. Комори поджигал кучи всегда на закате, когда солнце опускалось за горизонт и окрашивало небо в багряные тона. Эмми обожала это время — она стояла в стороне, заворожённая танцем огня, и смотрела, как искры улетают в небо, превращаясь в маленькие звёзды. Трёхлетние Лео и Эмми целые дни проводили на свежем воздухе. Они бегали по саду, играли в прятки среди кустов, собирали гербарии из самых красивых листьев. Малышка Юи, которая была младше, целыми днями рисовала картинки и рассматривала книжки с иллюстрациями в библиотеке. Она была тихой, задумчивой девочкой, которая больше любила сидеть в углу с альбомом, чем носиться по саду. Эмми восхищалась всем подряд: и белками, которые прыгали по веткам, и птицами, которые собирались в стаи перед отлётом на юг. Она могла часами смотреть на муравья, тащившего соломинку в десять раз больше его самого, или на гусеницу, неторопливо ползущую по стволу дерева. Попутно она листала кулинарную книгу с рецептами — единственную книгу, которая её интересовала. Она мечтала научиться готовить, как взрослые повара из французских ресторанов, чьи фотографии украшали страницы. Леона же сидела под беседкой, увитой диким виноградом, и листала свои любимые журналы. Моды, светской хроники, советов по красоте — она впитывала их содержание, как губка, мечтая о том времени, когда она вырастет и сможет носить такие же красивые платья, как девушки на глянцевых страницах. На голодную кузину она не обращала внимания — Эмми вечно хотела есть, и Лео привыкла к этому. Вот и теперь брюнетка стояла возле огромной клумбы с астрами и смотрела с открытым ртом на дикого хомяка. Зверёк сидел на задних лапках, держа в передних семечку, и быстро-быстро жевал, надувая щёки. Эмми заворожённо следила за ним, не в силах отвести взгляд. — А почему вы называете меня хомяком? — спросила Эмми у сестры, не оборачиваясь. — Я ни капельки на него не похожа. У меня нет таких щёк. И я не такая пушистая. — Угадай, — лениво ответила Лео, перелистывая страницу. — Не знаю, — Эмми нахмурилась, пытаясь найти логическую связь. — Я могу быть злой, как хома? Хомяки ведь кусаются, да? — Не только, — Лео усмехнулась, но не подняла головы. — А что ещё? Брюнетка посмотрела на сестру, потом снова на хомяка, а затем начала шарить в кармане своего лимонного платьица. Пальцы нащупали что-то шуршащее — конфету. Она развернула фантик, любуясь золотистой обёрткой, и приготовилась отправить сладость в рот. — Ты хомячишь втихаря! — вдруг выпалила Лео, отрывая взгляд от журнала. — Жрёшь до фига и больше! Вот почему ты хомяк! — Чего?! — Эмми опешила, и конфета выпала из рук, покатилась по гравийной дорожке и остановилась у ног Лео. — Я ем в нормальных количествах! Всё как у обычных детей! — Ну-ну, — Лео подняла конфету, повертела в пальцах и отправила в рот. — Конечно, нормальных. Ты за завтраком съела три каши. Три, Карл! — Я расту! — возмутилась Эмми, чувствуя, как щёки заливаются краской. Девчушка надула губки, развернулась и побежала к главному входу церкви. Ноги сами несли её вперёд, минуя ступеньки, минуя тяжёлые дубовые двери. Она вихрем влетела в кабинет священника — своего отца — и остановилась посреди комнаты, тяжело дыша. — Папа, папа! — закричала она, размахивая руками. — Там столько много разных животных! Белки, птицы, хомяки! Когда мы их приготовим? Комори отложил книгу в сторону — толстый фолиант в кожаном переплёте, с золотым тиснением. Он повернулся к дочери, и его лицо, обычно серьёзное и сосредоточенное, озарилось тёплой, мягкой улыбкой. Он погладил девочку по тёмно-каштановым волосам — длинным, пушистым, пахнущим солнцем и осенними листьями. — Ах ты моя обжорка, — сказал он нежно, и в его голосе слышалась такая любовь, что Эмми на секунду стало стыдно за свою жадность. — Мой милый хомячок. — Папа! — запротестовала девочка, но в её голосе не было обиды — только веселье. — Я не хомячок! — Конечно, конечно, — отец поцеловал её в макушку. — Ты моя принцесса. Вдруг в дверь постучались — три коротких, вежливых удара. Дверь приоткрылась, и в кабинет осторожно вошла монашка Жанет. С самого порога она позвала к себе Эмми, и в её голосе слышалась лёгкая тревога. Жанет была женщиной лет двадцати с мягкими чертами лица и светло-зелёными глазами, которые смотрели на мир с тихой, спокойной добротой. На ней был чёрный платок, закрывающий волосы, и чёрное платье до пола с длинными рукавами — обычное облачение монахинь, служивших при церкви. — Не отвлекай господина Комори, — сказала Жанет, протягивая руку девочке. — Видишь, он занят делом. Она обратилась к самому священнику, и её голос стал официальным, почтительным: — Господин Комори, простите, что Эмми побеспокоила вас. Я сейчас чем-нибудь займу её. Может быть, поможем на кухне? Или соберём цветы для вечерней службы? Мистер Комори прижал к себе дочку, чувствуя, как её маленькое тёплое тело прижимается к его груди. Он поцеловал её в лоб — нежно, бережно, как целуют самое дорогое сокровище. — Пап, — вдруг спросила малышка, подняв на него глаза. — А где сейчас мама? В её голосе не было тоски. Не было беспокойства. Был только холодный, взрослый расчёт — но отец не заметил этого. Он видел только свою маленькую девочку, которая скучает по матери. Эмми не часто доводилось в последнее время проводить время в обществе мамы. И она была этому очень рада. Потому что каждое такое «общество» заканчивалось для неё слезами, страхом и желанием спрятаться в самый тёмный угол. Но папа был за то, чтобы девочка росла в полной семье. Он не знал, что терпела малышка. Не знал, что его жена, которую он любил и боготворил, превратила жизнь дочери в ад. — Не знаю... — грустно ответил отец, и его глаза затуманились. — Она до сих пор ещё не приехала. Должна была быть ещё утром. На лице Эмми появилась лёгкая улыбка — такая быстрая, что отец едва успел её заметить. Он нахмурился. — А? — спросил он, вглядываясь в лицо дочери. — Ты этому рада? Эмми мгновенно изменила выражение лица. Она состроила грустную гримаску — надула губки, опустила глаза, сделала вид, что вот-вот заплачет. — Ты что, папочка? — сказала она тоненьким, жалобным голоском. — Как я могу радоваться этому, когда неизвестно, что с моей дорогой мамочкой случилось? Я так переживаю! Так волнуюсь! Она вздохнула, театрально прижав руку к груди. — Ладно... тогда я пойду выбирать цветы для мамы, — сказала она, спрыгивая с отцовских колен. — А Жанет мне с этим поможет. Мы соберём самый красивый букет! Мама будет в восторге! Малышка пошла к выходу и потянула за собой монашку, оставив папу одного. Дверь закрылась за ними с тихим стуком, и в кабинете воцарилась тишина. Мистер Комори смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри нарастает странное, холодное беспокойство. Он был уверен — он видел эту улыбку. Мельком, на секунду, но она была. Тонкая, едва заметная улыбка на лице его маленькой дочки. Улыбка облегчения. Улыбка радости. «Странно», — подумал он, проводя рукой по лицу. В последнее время дела жены для него стали тайной. Она не любила говорить о них, лишь отшучивалась, переводила тему, уходила от ответа. Но Комори догадывался. Он видел, как меняется Эмми, когда мать рядом. Как она сжимается, становится меньше, тише, незаметнее. Он видел синяки на её руках, которые она пыталась скрыть длинными рукавами. Он слышал, как она плачет по ночам на чердаке церкви, боясь возвращаться домой. Лисель — его жена — издевалась над их дочкой. И он ничего не мог с этим поделать. Поэтому он удочерил для Эмми девочек — Юи и Лео, которые остались без родителей. Он надеялся, что подруги скрасят одиночество его дочери, дадут ей то тепло, которого она была лишена дома. И надежда оправдалась — на лице брюнетки всё чаще стала появляться улыбка. Искренняя, довольная, живая. Комори вздохнул, открыл книгу и попытался вернуться к чтению, но мысли разбегались. Вдруг дверь снова открылась. Вошла Жанет. Её лицо было бледным, руки дрожали. Она смотрела на священника растерянно, испуганно, и в её глазах читалось что-то, отчего у Комори сжалось сердце. — Господин, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот. — Мисс Комори приехала... И она привезла с собой...