Месть до последней капли крови.

Леона сидела всё так же под беседкой, откинувшись на деревянную спинку скамьи. Журнал, который она листала минуту назад, теперь лежал на её лице, прикрывая глаза от яркого осеннего солнца. Она сопела — то ли спала, то ли просто ленилась, наслаждаясь теплом и покоем. Её рыжие волосы разметались по плечам, и ветер играл с ними, поднимая отдельные пряди и опуская обратно. Юи вышла из библиотеки — тихая, задумчивая, с альбомом под мышкой. Она увидела Эмми, стоящую у клумбы, и радостно побежала к ней в сад, разбрызгивая ногами лужицы, оставшиеся после вчерашнего дождя. Её светлые волосы развевались на ветру, и она смеялась — звонко, по-детски, беззаботно. Но Эмми не видела ничего этого. Она стояла, уставившись в одну точку, и чувствовала, как внутри нарастает глухое, тёмное раздражение. Взрослые были заняты своими делами — Жанет куда-то ушла, отец заперся в кабинете, мать ещё не приехала. А ей, маленькой Эмми, было скучно. Тошно. Одиноко. Девочка не могла этого стерпеть. Ей постоянно требовалось общение — чьё-то присутствие, чей-то голос, чьи-то глаза, смотрящие на неё. Но в оранжерее были только цветы. Только безмолвные, равнодушные цветы, которые не умели говорить, не умели слушать, не умели любить. А желудок предательски урчал, напоминая о том, что пора бы подкрепиться. — Р-р-р... — прошипела Эмми, пиная ногой камешек. — Пусть мама не приедет! Пусть её съедят волки или очень злые хомяки! Пусть она провалится сквозь землю и никогда не вернётся! — Почему ты желаешь маме смерти? — раздался голос за спиной. Детский, но в то же время бархатный, спокойный, почти взрослый. Голос, который невозможно было забыть — такой же, как у тех женщин, что приходили в церковь на исповедь и говорили о своих грехах тихо, с надрывом. — Потому что я её не люблю! — громко сказала Комори, не задумываясь, и резко повернулась. Она ожидала увидеть кого угодно — Жанет, отца, Лео, даже Юи. Но не это. Перед ней стояла девочка лет трёх. Маленькая, хрупкая, с неестественно бледной кожей, похожей на фарфор. Волосы шатенки были аккуратно пострижены под каре и завязаны белыми атласными лентами в два хвостика — такие же, какие носили куклы в витринах дорогих магазинов. Малиновые глаза, яркие, почти светящиеся в тени, скрывались за очками в красной оправе. На девочке было чёрное платьице с корсетом, перетянутым множеством белых лент, и маленькие чёрные туфельки с пряжками. Она выглядела как кукла. Как очень дорогая, очень красивая и очень страшная кукла. — Ты кто? — удивилась Эмми, делая шаг назад. Её сердце забилось быстрее — не от страха, а от предчувствия. — Я Лис, — улыбаясь, представилась девчушка. В её улыбке не было тепла — только холодная, вежливая учтивость, как у взрослых на светских приёмах. — Хома, хома! — раздался крик со стороны церкви. Юи бежала к ним, размахивая альбомом. — Она приехала с мисс Комори! Я видела! Я видела, как они выходили из машины! Блондинка подбежала к кузине, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и вцепилась ей в рукав. — Ты очень тупой хомяк, — сказала Лис, и её голос стал чуть громче. — Раз думаешь так о маме. Мама — это святое. Маму нельзя ненавидеть. — Ты ничего не знаешь! — крикнула Эмми, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты ничего не знаешь о моей маме! О том, какая она на самом деле! Лис молчала. Она смотрела на Эмми поверх очков, и в её малиновых глазах не было ни сочувствия, ни понимания — только любопытство. Любопытство хищника, который нашёл новую игрушку. *** Эмми приоткрыла глаза. Утро. Солнце светило так ярко, будто со вчерашнего дня у него поменяли батарейки. Лучи пробивались сквозь шторы, оставляя на полу золотистые полосы, и пылинки танцевали в них, как маленькие феи. Девушка прикрыла глаза рукой, щурясь от слепящего света, потом встала, подошла к окну и решительно задернула штору. Темнота снова обняла комнату, и Эмми вздохнула с облегчением. Она немного постояла у окна, прислушиваясь к тишине. В особняке было спокойно — слишком спокойно. Никто не бегал по коридорам, не кричал, не ссорился. Даже птицы за окном молчали, будто чувствовали, что что-то не так. Теперь ей стало ясно, откуда появилась Лис. Воспоминания, которые открыла Беатриче, сложились в картину — неполную, с пробелами, но уже понятную. Лис привезла её мать. Лис была дочерью Карла Хайнца, того самого мужчины из видения. Но что было дальше? Почему Лис исчезла? Почему вернулась? И почему она так ненавидит Эмми? Брюнетка подошла к тумбочке, выдвинула ящик и вытащила небольшой кулон. Овальной формы, украшенный мелкими чёрными розочками из эмали, он лежал на ладони — холодный, тяжёлый, как камень на сердце. Она открыла его и посмотрела на маленькую фотографию внутри. На ней была красавица лет двадцати с длинными волнистыми каштановыми волосами и янтарными глазами. Женщина ласково улыбалась — но Эмми знала, что эта улыбка никогда не предназначалась ей. Только чужим людям. Только тем, кто не знал, какая она на самом деле. — Точно... — прошептала Эмми, проводя пальцем по стеклу. — Лису привезла моя мама. Из Парижа. И усыновила её... — Она шмыгнула носом, чувствуя, как внутри поднимается старая, давно забытая боль. — Но... почему Лис уехала? И почему она начала мне портить жизнь? Что я ей сделала? — Ты точно хочешь всё вспомнить? — спросил дух Беатриче. Её голос звучал устало, с лёгкой тревогой. — Да, — Эмми сжала кулон в кулаке. — Я хочу снять оковы и вспомнить всё. До малейшей подробности. Почему она снова вернулась? С какой целью? — Ладно... — Беатриче вздохнула. — Я попробую. Но будь готова. Не все воспоминания приятны. Некоторые из них захочется забыть снова. Эмми закрыла глаза. *** Сад. Множество кустов роз — голубых, белых, красных, чёрных. Они растут везде, куда ни глянь, и воздух наполнен их сладким, дурманящим ароматом. Солнце стоит высоко, и тени от кустов падают на землю причудливыми узорами. Среди цветов стоит Лисель Комори — мать Эмми. Она смотрит, как две маленькие девочки бегают по саду и смеются. Лис и Эмми. Они держатся за руки, кружатся, падают в траву и снова встают, и их смех разносится по саду, как колокольчики. Но Лисель не улыбается. Она наблюдает. Ждёт. Шатенка — Лис — хитро улыбнулась, сверкнув стёклами очков. Она отпустила руку Эмми, сделала шаг назад и, не говоря ни слова, толкнула брюнетку в овраг. Эмми покатилась вниз, цепляясь за корни, за кусты, за траву. Ветки хлестали по лицу, камни впивались в ладони. Она упала на дно — мокрое, грязное, холодное — и замерла, пытаясь понять, что случилось. — Лис! — закричала она, поднимая голову. — Помоги! Пожалуйста! На глазах проступали слёзы — горячие, солёные, обильные. Ей было больно. Она поранила ногу о торчащий корень, и по коже текла тонкая струйка крови, пачкая белые носочки. Она посмотрела наверх, надеясь увидеть Лис, но на краю оврага никого не было. Только пустота и небо. — Извини, тупой хомяк, — раздался голос за спиной. Эмми вздрогнула, обернулась. Лис стояла в трёх шагах от неё. В её руке был кинжал — маленький, изящный, с рукоятью из чёрного дерева и лезвием, блестящим на солнце. — А? — Эмми всхлипнула, не понимая. — Лис? Не успела брюнетка повернуться, как у её горла уже было лезвие. Холодное, острое, готовое вонзиться в нежную кожу. — Не двигайся, — тихо сказала Лис. — Я заберу то, что принадлежит мне... Сердце. — А? — Эмми смотрела на неё, не веря своим глазам. — Зачем? Лис? Зачем тебе моё сердце? — Ты очень тупой хомяк, — Лис усмехнулась, и в её малиновых глазах загорелся безумный огонь. — Эмми! — раздался голос сверху. Лео стояла на краю оврага, её лицо было бледным, глаза расширены от ужаса. Она увидела кузину, увидела Лис с кинжалом и, не раздумывая ни секунды, бросилась вниз. Она упала на Лис, сбив её с ног. Кинжал вылетел из руки и упал в траву. Девочки покатились по земле, царапаясь, кусаясь, вырывая друг у друга волосы. Лис шипела, как кошка, и её глаза горели ненавистью. На её руке красовался свежий порез — Лео успела ударить первой. — Папа, Лео дерётся! — кричала Юи, стоявшая вверху. Её голос звенел от страха. — Папа, уведи Эмми! — крикнула Лео, помогая кузине выбраться из оврага. Господин Комори бежал к ним, срывая с себя рясу, чтобы не мешала. Он подхватил Эмми на руки — лёгкую, дрожащую, мокрую от слёз — и прижал к груди. Юи помогла вылезти Лео, и все они побежали прочь — к железному забору, где их уже ждала машина. Серая, неприметная, с тонированными стёклами. Уже в машине Эмми посмотрела в окно. Сквозь пыльное стекло она увидела мать. Лисель стояла у крыльца, сложив руки на груди, и смотрела на дочь. Её взгляд был холодным, безразличным, чужим. Как на незнакомку. Как на пустое место. Эмми закрыла глаза. *** По щекам брюнетки текли слёзы. Она стояла посреди красной комнаты, прижимая кулон к груди, и чувствовала, как каждое воспоминание вонзается в неё, как осколки стекла. Боль была острой, живой, почти физической. Она всё вспомнила. Мать не любила её — никогда, ни секунды. Для Лисель Эмми была обузой, помехой, лишней деталью в её идеальной жизни. И девочка, выросшая в этой ненависти, сожгла её спустя два года. Сожгла вместе с домом, вместе с прошлым, вместе с болью. Но Лис уже тогда не было. — Я вспомнила, — прошептала Эмми, вытирая слёзы. Голос её был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Я верну Лео. И если с ней что-то произойдёт, я сожгу эту сучку. А прах развею по ветру. Она подошла к окну, отодвинула штору. Солнце ослепило её на секунду, но она не отвела взгляда. — Я верю, — сказала она, глядя в голубое небо. — У нас всё получится. Кулон нагрелся в её руке, и ей показалось, что он пульсирует в такт сердцу. Эмми открыла его, посмотрела на фотографию матери, на эту фальшивую, лживую улыбку. — Ты не мать мне, — прошептала она. — Ты никогда не была ею. Она захлопнула кулон, надела на шею и вышла из красной комнаты. В коридоре было темно и тихо, но Эмми шла уверенно — она знала, куда идти. Она чувствовала, что ответы ждут её где-то там, в глубине этого старого особняка, в его тёмных углах и забытых комнатах. И она найдёт их. Чего бы это ни стоило.