Месть до последней капли крови.

Лис шла обратно к особняку, и на её губах играла довольная, почти самодовольная улыбка. Всё получилось. По словам Инни, на одну сестру теперь меньше. Лео исчезла, и никто не знал, где она. Никто не мог ей помочь. Никто не мог её спасти. «Комори ничего не помнит и навряд ли она вернётся в особняк», — такими были слова Инни. Но Лис не была глупой. Она знала, что Инни не сказала всей правды. Ведь так не принесёшь Эмми боль. А без боли не будет удовольствия. А без удовольствия — зачем всё это? Зачем похищения, зачем ложь, зачем интриги? Шатенка правильно думала. У сестёр был другой план — она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Но они не захотели раскрывать карты. Не захотели делиться своими замыслами. Оставили её в неведении, как нашкодившего котёнка, которого наказали, но не объяснили за что. Теперь у Аоки остался один шанс потешить себя. Один способ утолить ту тёмную, голодную жажду, которая разгоралась в ней всё сильнее. Она снова захотела получить ещё одну порцию радости от издевательств над Эмми. Ещё один крик. Ещё одну слезу. Ещё одну каплю страха в этих ненавистных голубых глазах. — Так, так, так... — тихо сказала шатенка, выйдя из леса и остановившись на краю сада. Вдали, среди кустов голубых роз, она увидела парочку. Шу и Эмми. Они стояли близко друг к другу, и брюнетка что-то радостно говорила, размахивая руками. Лис подошла поближе, прячась за стволами деревьев, чтобы ничего не пропустить. Она ждала скандала, ждала слёз, ждала, когда Эмми снова потеряет над собой контроль и начнёт кричать. Но она не ожидала того, что увидела. Брюнетка радовалась, как дитя. Она прыгала вокруг Шу, смеялась, и в её смехе не было ни капли притворства — только искренняя, чистая, почти забытая радость. Всё из-за того, что Соня согласился ей помочь. Всего лишь согласился. А она сияла, как солнце. Лис почувствовала, как внутри поднимается тошнота. Её передёрнуло. Видеть улыбку на лице своего врага — это было выше её сил. Это было оскорблением. Плевком в душу. «Всё коту под хвост!» — сказал внутренний голос шатенки, и она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Шу, — звонко спросила Эмми, подбегая к очередному кусту и срезая ножницами самую красивую розу, — как думаешь, когда Лео вернётся и увидит этот букет, она обрадуется? Как думаешь, ей понравится? — Конечно, понравится, — ответил Соня, и в его голосе не было привычной лени — только спокойная уверенность. Он держал букет роз — огромный, пышный, перевязанный белой лентой. Синие лепестки блестели на солнце, и капли росы на них сверкали, как маленькие бриллианты. Эмми бегала от одного куста к другому с ножницами в руках, выбирая лучшую розу, самую красивую, самую свежую. Она хотела, чтобы букет был идеальным. Чтобы Лео, когда вернётся, поняла, как сильно её любят. Как сильно по ней скучают. — Хм... — Шу посмотрел на бегающую вокруг него девушку, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты изменился, Шу. — Ты про что, Горе-хомяк? — безразлично сказал парень и отвёл взгляд, пряча улыбку. — Соня-недотёпа, ты вернулся! — радостно сказала Комори и, потрепав парня по волосам, обняла его так крепко, что он чуть не закашлялся. — Ты переигрываешь... — шепнул Шу хоме, наклоняясь к её уху. — Не волнуйся, всё путём, — так же тихо ответила она, не разжимая объятий. — Продолжим концерт. — Э-э-э... придушишь, отпусти, — сказал парень, но в его голосе не было злости. Даже наоборот — в нём слышалась лёгкая, едва заметная улыбка. — Ура-я-я-я-я-я! — воскликнула брюнетка, отстраняясь. — А вот и улыбка на твоей сонной мордашке! — Ха-ха-ха... — Шу не выдержал и рассмеялся — тихо, но искренне. — Похоже, к нам вернулась Хома-сластёна. Беззаботное, вечно жрущее существо с детским характером. Он освободил одну руку — ту, что не держала букет — и потрепал девушку по волосам. Жест был непривычным для него — слишком тёплым, слишком нежным. Но Эмми не возражала. Она зажмурилась от удовольствия, как кошка, которую чешут за ухом. Лис смотрела на это, и её переполняла злость. Густая, чёрная, как дёготь. То, что она так усердно добивалась — ненависть Эмми, её страдания, её одиночество — всё это разрушилось мгновенно. За одну минуту. За один смех. За одно прикосновение. Она не выдержала. Сделала шаг вперёд, выходя из тени деревьев, и сладким, приторным голосом спросила: — Шу-кун, а вы не против мне помочь и потереть спинку, когда я буду принимать ванну? Мне так не хватает мужского внимания... Она не договорила. — Лис-тян, — Шу даже не повернул головы в её сторону. Он смотрел на Эмми, и в его глазах было спокойствие, — извини, но я ничем не могу тебе помочь. Ведь моя обожаемая Хома ревнует. — Не ревную я, дурак! — выпалила брюнетка, но её щёки залились краской. — Так что... — голос Шу стал холодным, как ледяная вода в зимнем ручье. — Закрой рот и иди к кому-нибудь другому... с таким же отвратительным сердцем, способным на низкий поступок. Он посмотрел на шатенку — и в его глазах не было ничего. Ни гнева, ни презрения, ни жалости. Только холод. Только безразличие. Будто она была пустым местом. Будто её не существовало. Эмми улыбнулась. План удался. Она знала, что Шу не подведёт. Знала, что он скажет именно то, что нужно. Знала, что он на её стороне — даже если не показывает этого. Лис сжалась в комок от неожиданного ответа. Её лицо искривилось — сначала от удивления, потом от злости. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. Не привыкла, чтобы её ставили на место. Не привыкла, чтобы её сравнивали с кем-то, кто хуже неё. Она немного постояла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а потом развернулась и убежала. В сторону леса, в сторону темноты, в сторону своих тёмных мыслей. — Спасибо, Шу-кун, — сказала Комори, всё ещё улыбаясь. В её голосе слышалась благодарность — тёплая, искренняя. — Ну, ты же попросила, — безразлично сказал Соня и, развернувшись, пошёл к особняку. Его шаги были медленными, ленивыми, но Эмми знала — он не уйдёт. Не сейчас. — А ты так и злишься на то, чего не было, — пробубнила девушка, идя за ним. — Как говорят: доверяй, но проверяй, — ответил Шу, не оборачиваясь. — А ты разве уже меня не проверил? — спросила брюнетка и подбежала к остановившемуся парню. Он повернулся к ней лицом. Солнце светило ему в спину, и его волосы сияли, как нимб. — Ну-у-у... — протянул он, и на его губах заиграла лёгкая, едва заметная улыбка. — Я узнал только одно. — Что? — спросила Эмми, затаив дыхание. — Ты ма-за-хист-ка, — сказал Сакамаки, коснувшись кончика её носика кончиком указательного пальца, и, развернувшись, пошёл дальше. — Эй! — крикнула девушка, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Я не мазохистка, мистер садист! — Ещё какая, мазохистка-сластёна, — донеслось до неё. — Эй! Стой! Не иди так быстро! — она побежала за ним, но он не ускорялся. Просто шёл — медленно, лениво, как всегда. — Догоняй, — бросил он через плечо, и в его голосе слышалась усмешка. *** Весь день Райто не выходил из комнаты. И это было странно — слишком тихо, слишком спокойно. Обычно из его комнаты доносилась музыка, смех, а иногда и крики Лео. Но сегодня — тишина. Не иначе он смирился с отсутствием лисички? Или замышлял что-то? Эмми была не уверена, но предпочла держаться подальше. Субару нянчился с Мисаки. Они играли в детский сад — госпожа Мисаки, воспитательница, показывала своим куклам на Субару, как лучше делать множество хвостиков. Парень терпел — сидел смирно, позволял девочке заплетать свои волосы в крошечные косички, вкалывать заколки, завязывать бантики. Его лицо было каменным, но в глазах теплилась странная, незнакомая нежность. Но всему есть предел. Особенно когда Лис, проходя мимо, остановилась, посмотрела на него и громко расхохоталась. — Мистер Ёжик! — воскликнула она, указывая пальцем на его причёску. — Ты выглядишь как ёжик, которого расчесали! Субару побагровел. Сначала от стыда, потом от злости. Он встал, выдернул из волос все заколки и банты и, не говоря ни слова, с размаху ударил кулаком по столу. Стол разлетелся в щепки. Мисаки охнула и спряталась за диван. Теперь в особняке стало на один стол меньше. Аято тем временем надоел Юи. Он ходил за ней по пятам и ныл с одной только просьбой — приготовить такояки. Снова. Опять. В сотый раз. — Юи, ну приготовь ещё! — ныл он, заглядывая ей в глаза. — Моему Величеству надо много есть. Я растущий организм! — Эй! — возмутилась блондинка, убирая посуду в шкаф. — Не наглей, котёнок. Кролик измотался тебе готовить. Сколько в тебя влезает? — Много, — уверенно сказал Аято. — Двести двадцать одна тарелка с такояки — это уже много! — крикнула Юи, разворачиваясь к нему. — Но, Юи! — он сложил руки на груди и надул губы. — Захлопнись! — крикнула блондинка и посмотрела на парня с такой злостью, что он сделал шаг назад. — Эй! Это мои слова! — обиделся кот. — А теперь обломись, я иду купаться, — сказала Комори и направилась в сторону ванной. — Я с тобой, — сказал Аято и кинулся за ней. — Да разбежался! Сидеть! — крикнула она, и в её вишнёвых глазах вспыхнула злость. Она не кухарка, чтобы постоянно готовить. И не игрушка, чтобы её тискать когда захочется. Кот послушно сел на стул — сел и замер, глядя на закрытую дверь ванной с таким видом, будто у него отобрали любимую игрушку. Юи ушла, оставив его одного в коридоре, и Аято вздохнул — тяжело, обречённо. А Рэйдж... Ну что сказать. Этот горе-химик опять что-то творил в своей комнате. Из-под двери повалил едкий фиолетовый дым, пахнущий серой и чем-то горелым. Эмми, проходя мимо, закашлялась и прибавила шагу. Рэйдж, как всегда, был самим собой — взрывоопасным и непредсказуемым. Так прошёл день. И наступила ночь. *** Ночь. На тёмно-синем небе светила красавица Луна — полная, круглая, серебряная. Её свет струился сквозь окна, заливая комнаты бледным, призрачным сиянием. В лесу выли волки — тоскливо, протяжно, и их вой смешивался со стрекотом кузнечиков, создавая странную, тревожную мелодию. В комнате Эмми было не так уж и темно. Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, и можно было разглядеть каждый предмет: где стоит стул, где лежит книга, где висит платье. На тумбочке рядом с кроватью стояла хрустальная ваза с букетом голубых роз, и в лунном свете они казались фосфоресцирующими, почти живыми. Эмми села на кровать — медленно, чувствуя, как усталость давит на плечи. Она достала из тумбочки фотографию — старую, потрёпанную, с загнутыми краями — и стала на неё смотреть. На фото были они втроём: она, Лео и Юи. Стояли в саду, обнявшись, и беззаботно улыбались. Лео тогда ещё не носила чёрное, Юи не прятала глаза, а она сама не знала, что такое боль потери. По щекам потекли слёзы — горячие, солёные, неудержимые. Перед глазами мелькали воспоминания: как они втроём готовили печенье на кухне и перепачкались в муке, как бегали по саду под дождём и смеялись, как сидели на крыше и считали звёзды. — Лео... — прошептала Эмми, шмыгая носом. — *шмыг-шмыг*... нам не хватает тебя... сестрёнка... пожалуйста, вернись. Пожалуйста... Вдруг в дверь постучались — три коротких, тихих удара. Брюнетка быстро спрятала фото под подушку, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и, сделав глубокий вдох, громко сказала: — Заходите... Дверь открылась. На пороге стоял Шу. В руках он держал серебряный поднос — на нём стоял дымящийся чайник, две чашки и тарелка, полная корзиночек со сливками. Он вошёл, закрыл за собой дверь и подошёл к кровати, не сводя с неё глаз. — Ты плачешь, — сказал он, и это было не вопросом — утверждением. — С чего ты взял? — Эмми вытерла щёки рукавом пижамы, стараясь выглядеть беззаботной. — Я ни капли не проронила. Просто пыль в глаза попала. — Не ври мне, пожалуйста, — тихо сказал Сакамаки, ставя поднос на тумбочку. — Я вижу, что ты плакала. У тебя глаза красные, и нос распух. И дышишь ты часто, как после бега. Он сел на кровать — рядом с ней, но не слишком близко. Повернулся и стал смотреть на её лицо — внимательно, изучающе, с той мягкостью, которая появлялась у него только в самые редкие моменты. — И я уверен, что это из-за пропажи Лео... — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты переживаешь. Ты боишься. Ты не знаешь, жива она или нет. Эмми не выдержала. Она хотела сказать что-то — соврать, отшутиться, сделать вид, что всё в порядке. Но слова застряли в горле. Она почувковала, как слёзы снова подступают к глазам — горячие, неудержимые, всепрощающие. Она прижалась к Соне, уткнулась носом в его плечо и разрыдалась. Тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Шу не сказал ни слова. Он просто обнял её — крепко, надёжно, так, чтобы она чувствовала его тепло, его силу, его присутствие. И начал гладить её по волосам — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного котёнка. — Плачь, — тихо сказал он. — Вдруг тебе это поможет... Выплачь всю боль. Всю обиду. Весь страх. А завтра мы начнём искать её. Вместе. В его голубых глазах читалась грусть — не та, показная, которую он носил как маску, а настоящая, глубокая, идущая из самого сердца. И сочувствие. И тоска. Он изменился. Его изменила она — его хрупкая, дорогая кукла, ради которой он был готов на всё. Ради которой он нарушал свои правила, выходил из зоны комфорта, говорил то, что никогда не сказал бы раньше. — И ещё, Соня... — прошептала Эмми, не поднимая головы. — Давай всё забудем, что было до этого... Все ссоры, все обиды, все недомолвки. Давай начнём с чистого листа. Шу молчал. Секунду. Другую. Третью. — Мы забудем всё плохое, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым. — Пусть останутся только замечательные воспоминания. Он поцеловал её в лоб — нежно, почтительно, как целуют святыню. И Эмми почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Что-то, что было замёрзшим много лет. Что-то, что она считала потерянным навсегда. — Спасибо, — прошептала она, закрывая глаза. — За что? — спросил Шу, продолжая гладить её по волосам. — За то, что ты есть, — ответила Эмми. — Просто за то, что ты есть. Луна светила в окно, и её серебряный свет окутывал их, как невидимое покрывало. Два силуэта на кровати — два осколка, которые нашли друг друга в темноте. И, может быть, впервые за долгое время Эмми почувствовала, что не одна. Что есть кто-то, кто поддержит, кто поймёт, кто не предаст. Она уснула у него на плече, и сон её был спокойным — без кошмаров, без криков, без боли. Шу смотрел на неё, на её расслабленное лицо, на влажные ресницы, на чуть приоткрытые губы, и в его глазах загорался тот самый огонь, который он так долго прятал. — Спи, Хома, — прошептал он, поправляя одеяло. — Завтра будет новый день. И мы всё исправим. Он поцеловал её в макушку, откинулся на подушки и закрыл глаза. И в первый раз за долгое время его сон был глубоким и спокойным — без мыслей, без музыки, без одиночества.