Они из сказок: принцессы, рыцари, разбойники.

Нанаба нервничала… нет, не так. Она боялась. Очень! И почти ненавидела себя за это. Да что же это?! Она тут в числе стариков по возрасту, а трясется больше, чем девчонки-выпускницы! Она! Лейтенант полиции! Которая не раз выходила один на один против мужиков сильнее и больше нее, спокойно принимала перо в брюхо и закрывала командира собственным телом. Чем может быть одна боль страшнее другой? Или же она боится просто неизвестности? Или того, что тогда шла против кого-то так или иначе равного, а теперь против того, с кем шансы один против ста и не в ее пользу? Моблит все же подъехал к ней. Вообще-то он должен был быть с другой стороны строя, и скоро туда и направится. Но он уделил ей внимание. И что бы она без него делала все это время?! Он помог ей освоиться с тросами, от которых она порядком отвыкла, да и с оружием тоже. Нанаба специализировалась на ружьях, ножах и, чего греха таить, запрещенных под страхом казни обрезах. Она была готова ко всему. Была! И хватит на этом! Моблит поравнял их лошадей и мягко сжал ее плечо: - Боишься? - Нет. Парень убрал руку и вздохнул расстроено: - Это плохо. - Почему? - Умрешь. Сердце екнуло. Он немного помолчал, косясь на нее с неуверенным видом, а потом грустно сказал: - Я не смогу быть рядом. Ты мало с кем подружилась, но не думай, что косые взгляды и шушуканье за спиной остальных помешают им спасти тебе жизнь. Верь команде. Я… должен ехать. Будь осторожна. Он успел отъехать на полкорпуса, прежде чем Нанаба сорвано, испугано прошептала: - Моблит! Мне страшно… Он послал ей радостную улыбку через плечо. Это показалось диким – чему радоваться-то?! - Это хорошо. Просто слушай командира, он не желает твоей смерти. Увидимся! И пришпорил коня. В этот раз отряды были вытянуты в горизонтальную линию. Нанаба скакала на правом фланге, рядом с непосредственным командиром по имени Кейджи. Она была самой неопытной из его солдат. Ханджи по этой же линии ехала в центре, ведя за собой еще один отряд рядовых. И Моблит командовал их линией не левом фланге. Прямо перед Нанабой была вытянута линия капитана Захаруса. По ее правому флангу отрядом командовал сержант Гергер. Еще дальше впереди – линия майора Ганза и ведуший правого фланга капитан Хейнел. Еще дальше – линия майора Смита и ведущий отряда Фарен. Первая линия – командор Шадис и сопровождающие солдаты. Она помнила все четко, она знала, что делать. Нечего бояться. Надо верить командиру. Нанабу снова вырвало. Девушка удивилась, потому что была точно уверена, что нечем. За спиной раздался знакомый голос: - На-ка, дорогуша, съешь это. Резко повернувшись, она наткнулась взглядом на протянутый сухарь. Он был пропитан чесноком и вонял. Нанаба даже не успела поглядеть в глаза Захарусу – пришлось резко отвернуться и выплюнуть еще одну слабую струю желчи. Капитан вздохнул и повторил: - Ешь. Или ослабнешь. Тогда точно сдохнешь. Желчь надо разбавить. Нанаба даже не стала спрашивать, как он ее нашел в этой уединенной рощице, и зачем искал, и не все ли ему равно, сдохнет она или нет. Она была в шоке. Впервые в жизни в моральном шоке, а не том, в который впадаешь, будучи раненной. Девушка только просипела: - Не могу. Не хочу. Буэ! На этот раз позывы были сухими, блевать было просто нечем. Нанаба глотнула воды из поясной фляги, с отвращением глядя на трясущиеся от слабости руки. Ее желудок не обрадовался пополнению, но удержал эту пару глотков теплой жидкости. Капитан снова сунул вонючую дрянь ей под нос: - Приказываю жрать. Нанаба разозлилась, но не исполнить не могла. И продемонстрировала ему наверное самое потрясающее в его жизни зрелище: кусала, жевала, глотала, рычала, сблевывала и снова жрала. Сухарь-то был на пару укусов, но она успела почувствовать за это короткое время, как из нее вынули что-то человеческое, аккуратное, благовоспитанное и чистое. И она осталась замызганным, униженным, ослабевшим животным. Впрочем, эта новая сторона натуры помогла. Не появилось ни единой задней мысли, когда она присела у чахлого деревца, совсем рядом с содержимым собственного желудка. И ведь удержала последний кусок! Капитан присел на корточки напротив. Он морщился, словно она была ему до глубины души отвратительна. Что, собственно говоря, не странно. Нанаба вытерла рот ладонью, поглядев на свою руку. Почти черная. Липкая от крови. А раз липкая, то к ней и пристала всякая гадость – комья земли, крошки от сухаря. Вот тут развод от слюны. На ее лицо, наверное, тоже страшно глядеть. Да на всю нее. Она же просто выполняла приказ: вцепиться в титана и отвлекать. Она и отвлекала, пока остальные пытались его прирезать. А пока пролетала мимо пасти, одного из разведчиков перекусили пополам. А Нанаба была прямо под ним, буквально в сантиметре под огромным подбородком. Удивительно, сколько всякого может вывалиться из человека, всего за какие-то пару секунд. Девушку окатило с ног до головы. Она плохо помнит дальше, потому что страх буквально начерно стер все из головы. Она помнит только сузившийся кругозор. Черным черно – ни неба, ни земли. И в этой черноте как мишени появляются титаны. И она все перла на них. Врезалась в них, кромсала их так глупо: по рукам, ногам, туловищу. Куда доставала, туда и била. А потом Кейджи схватил ее за шкирку и сбросил рывком с затылка шестиметрового. Вышвырнул. И она падала, и падала… В последний момент выстрелила трос, но даже во имя матери не смогла бы объяснить, как она додумалась до этого. И вот она стояла там, посреди поля боя, не в состоянии вернуть себе дыхание, чувствуя противно липкую, застывшую на ней кровь. Вся ее одежда, волосы, лицо – все было в этом. Она глубоко втянула носом воздух, и к своему великому изумлению почувствовала сильный запах дерьма. Острый, резкий. Будто прямо под носом насрали. Она ожидала запах крови, или еще чего-то такого, но не этот привычный запах. Хотя было бы логично – мертвые тела часто непроизвольно испражняются. Сколько раз она приходила на место преступления, где стоял едва-едва выветрившийся запах говна или мочи. Но никогда так остро. Словно ее головой в нужник сунули. А потом она сообразила, что она сама в дерьме, что по ее щеке размазан кусок того самого, что… Что когда того разведчика перекусили, на Нанабу, находившуюся у самой пасти титана, вывалилось содержимое брюха. И надо было ему не посрать! Ну и побежала блевать. Просто никак не могла остановить себя. А теперь вот ее «спаситель» от виселицы сидел перед ней, и разглядывал чумазую замарашку. Только как нашел? Неужто правду говорят, что у него нюх особый, и он кого угодно учуять может? Она думала, что он прикажет ей возвращаться немедленно. Точнее – сначала подобрать слюни, а потом сразу возвращаться. Но он не торопил. Только сказал негромко и даже сочувственно: - Не похоже на работу на дорогих простынях под старшими офицерами, да? Жалеешь? Нанаба замерла, удивленно хлопнула глазами. Потом хмыкнула, устало прокаркала в ответ: - Наверное, не похоже. Только откуда мне знать, я до своего звания сама дослужилась. Теперь уже он удивленно округлил глаза, что выглядело даже забавно, если учитывать его длинную челку, щетину и огромный рост – будто медведь превратился в совенка: - Правда? Не подумал бы. Ты такая… ну… мелкая. В патрулях в драки здоровые идут. - Зато юркая и быстрая. - Это я видел! – Он добродушно рассмеялся. Смех у него был сухой, обрывистый, лающий. Потом отстегнул свою флягу от пояса и встал на ноги, - Давай полью. Умоешься, а то совсем неловко. Все-таки чуял. Хотя тут особый нюх и не нужен. Нанаба благодарно кивнула. Открытий за этот день было так много, что на новые события она реагировала отупело и заторможено, словно ее мозг просто откладывал новую информацию на отдельную полочку, чтобы обдумать позже. Поэтому она и не удивлялась неожиданно мягкому поведению грозного и высокомерного капитана. И помощь его приняла с улыбкой и нервными шуточками между делом. Будто они сто лет знакомы. А потом он повел ее обратно к солдатам, буркнув: - Далеко убежала. Нанаба кивнула. Капитан Захариус как-то странно передернул плечами и глухо, неспешно, словно не привык много говорить, уточнил: - Так значит… блядью не была. Может и не убивала никого? - Ну как никого… кое-кого убила. В полиции такое случается, некоторые совсем бешенные, не даются живыми. Еще троих на виселицу отправила. А тут я из-за… доброты майора Доука, майора Смита, и вашей. Он быстро глянул из-под челки, рассеянно почесав щеку. Спрашивал ненастойчиво, как бы между прочим: - Так убила или нет? - Убила. - За что? Нанаба сглотнула и подумала, что он все же умный мужик. Два месяца ему было не интересно совершенно, а тут раз и спросил в лоб. И чуть раньше блядью назвал. Никто за все это время не осмелился, хоть она и знала, что именно так о ней и думают. Словно ей на лбу выжгли клеймо единорога, и она живое воплощение того, на кого надо обрушить весь народный гнев, глупость, недальновидность и веру сплетням. Все, что о полиции говорилось – все на нее. А раз такое время выбрал, значит отвлекал. Выбрал что-то, что ее возмутит, встряхнет. Не то чтобы эти намерения шиты белыми нитками, но она все же детектив, и эта вероятность выше и логичнее остальных. И уж вряд ли ему действительно есть какое-то дело до ее постели и смертей в столице. Поэтому она ответила правду. Он заслужил. - Вот вы мужчина крупный и, несомненно, сильный. Вот стали бы вы свой хуй пихать во что-то, что вам даже до пояса не доросло и визжит, и умоляет остановиться, и орет?.. Даже если оно безродное, нищее и никому не нужное? Вот вы, я думаю, не стали бы. Капитан помолчал какое-то время. Нанаба искоса изучала его лицо. Оно не дрогнуло, только ноздри чуть расширились, словно он втянул больше воздуха. А потом он ровно и добро произнес: - А, так ты в этом говне руки повозила? Сочувствую. Но хвалю. - Спасибо. Три куска мыла извела потом, еле отмылась. Они обменялись кривыми ухмылками. Что еще остается, когда речь о таком? Не плакать же. Саркастично острить и резать. В этом они, видимо, были похожи. А еще ее сознание зацепила речь капитана. Он говорил немного странно – отрывисто. В основном короткими предложениями, глухо, мало, скупо. Такая… любопытная, звериная немного, цепляющая внимание манера говорить. А потом ей объяснили, что ничего плохого в ее поведении во время боя не было. И даже смотрели с некоторым уважением. Оказывается, она очень быстрая, что понравилось командирам. Оказывается, она кого-то там спасла, отпихнув с дороги, что понравилось солдатам. С ней начали разговаривать не только по делу. Потом интересоваться байками о былой службе. Потом удивляться тому, что полиция, оказывается, не только пьет и играет в карты. Потом смеяться с ней, и даже появились те, кто искал ее компании и звал выпить. Глядишь, рано или поздно удастся донести мысль о том, что коррупция, это, несомненно, плохо, но это такая же двоякая вещь, как и любая другая монета. Что полиция все же ловит преступников. Что они там первым делом такие же люди. С семьями, страхами, глупостью и мудростью, любовью и ненавистью, добротой и злобой. Нанабе стало легче. На вторую вылазку она уже ехала в окружении друзей. И не только удержала еду в желудке, но перестала видеть сплошную черноту и цель. Замечала товарищей, улавливала происходящее. Училась. Моблит ее хвалил, а Ханджи просто отмахнулась: «Так видно же было, что справится. Тоже мне большое дело! Да не стой ты! Рисуй, пока не растаял! Нанаба и ты рисуй! И я порисую! Быстрее же!» А к третьей Нанабиной вылазке в разведке появились люди из подземелий. Преступники.