Они из сказок: принцессы, рыцари, разбойники.

Нанаба шагала по коридору, заложив руки за спину. Уже забывшийся, размеренный шаг с прямой спиной и высокомерно вскинутой головой. Рядом, куда более гармонично изображал такой шаг майор Доук. Встретились они случайно, но сам факт его присутствия здесь вызывал напряжение и страх. Бывший командир продолжал тихо делиться новостями: - А я, как бывший разведчик, просто таки обязан появиться на поле боя. Ну или бегать между штабами разведки и полиции, как «знающий ту и другую сторону». А если точнее, как тот, кто может огребать и с той и с другой стороны. И назвали так красиво: «координатор». Майор выдавил из себя кривую ухмылку, которую Нанаба уже успела подзабыть. В свое время, когда она только-только появилась в его отряде, прямо с улиц, умея только собирать рапорта о происшествиях на участке, она была даже немного влюблена в эту усмешку. Была в этой его улыбочке какая-то необъяснимая доля злого обаяния. Будто он видит насквозь всю-всю твою грязь, и… не осуждает тебя. Девушка улыбнулась в ответ, но вопросов не задавала. Знала, что он сам расскажет все, что посчитает нужным рассказать. Нил продолжил: - Четвертый месяц офицеры полиции удерживают сроки выдвижения. Зима прошла. Вот-вот станет ясно, хватит еды, или нет. Первым делом заинтересованы, конечно, наши. Никто из них не желает умирать. - Командир, вы же… Нил негромко хохотнул, с неожиданно мягкой насмешкой поглядев на нее сверху вниз: - Я тебе не командир. Но да, я, разумеется, в числе первых начал сопротивляться и юлить. Черта с два я полезу в эту мясорубку. Я на титанов поглядел, с меня довольно. Он остановился и повернулся, разглядывая поля за окном: - Всегда есть варианты… Ты голодна, Нанаба? - Четвертый месяц подряд. И с каждым днем все голоднее. - Это не продлится долго. Решение принято уже давно. Все, что мы можем – тянуть сроки. И немного сократить число выступающих. Это трудно. Командор едва не с ног валится. Зато остальные бодры, как всегда. Рассказать, что учудили? Нанаба заинтересованно повернула к нему ухо, но продолжала смотреть в поля. Нил, издав странный смешок, рассказал: - Доску завели. Перепись повесели. Напротив имен тех, кого удалось убрать из списка, ставят крестик. Тех, кого наверняка определили – зачеркивают. Как мертвых. В нашем отряде пять крестиков. И мы ими гордимся. Пять человек! Всего пятеро из тысяч. Нанаба повернулась к нему лицом, открыла рот, чтобы высказать и… отвлеклась, увидев на плече его куртки влажное, немного маслянистое пятно. На бедре, почти у колена, тоже было красноватое пятно. Нанаба привыкла к тому, что он выглядел потрепанным, злым и усталым. Но он всегда был очень чистым. Не аккуратным, мятым, расхристанным, но всегда чистым. Даже из подземелий умудрялся в сверкающих сапогах выходить. Она удивилась. - Что… что это такое? Он скосил глаза к пятну на плече и снова скривил губы, глядя исподлобья мимо нее: - А это в меня швырялись тухлыми овощами. Только продукты переводят, кретины. Знаешь, Мари умудряется сделать из пропавших продуктов нечто съедобное. Но это не странно – она же работала в таверне. А эти… кричали, что я должен вернуть их дом. Что я полицейский трусливый пес. И просили отдать те яства, которыми обжираюсь каждый день. Нанаба растерянно поглядела в поле. На эти ряды работников, которые всего пару месяцев назад были обычными жителями. Поглядела в серое от усталости, осунувшееся и пожелтевшее от голода лицо Нила. Командира, который ночей не спал и голову ломал вместе с остальными, но таки добился этих пяти крестиков. Как странно. Как мало надо, чтобы вдруг выдернуть разом из нее все те силы, что она так отчаянно копила и берегла все эти долгие, ужасные дни. Надо чуть-чуть. Случайная встреча. Уважение. Пять крестиков карандашом на бумажке. И пятно от тухлого овоща на офицерских брюках. Нанаба зажала рот ладонями и сползла по стенке на корточки. Сжалась вся, как маленький ребенок. Зажмурилась даже, но это не помогло. Слезы прямо потекли по щекам, что смутило ее до невозможного. А Нил, известный своей злобной угрюмостью, насмешливо смеялся: - Кому из старых расскажи – не поверят, что сучка Нанаба прямо как юная принцесса может рыдать. Девушка проглотила сопливый комок, усмехнулась и пробурчала себе в ладони: - А вы не рассказывайте. - Да уж не дурак. Все знают, что я говорю только правду, а не рассказываю небылицы. Это было произнесено чуть более мягким, немного шутливым тоном. И от этого его привычного, неловкого и немного черного юмора стало так тепло. Это был юмор из ее ранней юности, мирных и сытых дней. Как Нанабу полицейские называли за глаза злобной сучкой, так и про него говорили, что у него змеиный, лживый язык. Теперь смеялась уже Нанаба. Нил встряхнулся, передернул плечами и сухо спросил: - Так где, говоришь, Эрвин? Майк чуть пошатнулся, и решил присесть. Ладно, с упрямством пора завязывать. Нил сказал, что тянуть дольше уже не могут. Скоро выступление, надо набраться сил. Майк понимал, что умрет. И все же - умирать не собирался. Какой бы безумный план ни был – у него были границы. Задача: дойти до стен Шиганшины, заделать дыру, держать оборону, постепенно уничтожая титанов. В случае выявления невозможности ремонта, нехватки строительных материалов или людского ресурса – повернуть назад. Так или иначе, у этого плана был конец. Тот, о котором рассказал командор. Ему не было резона таить что-то от своих офицеров, благо от всей разведки за время того дикого прорыва четыре месяца назад осталось всего сто двадцать семь человек. Приказ простой – повернуть назад сразу, как только станет ясно, что две третьих войска уничтожена. Не раньше. Только третьей части разрешено жить. Если повезет. А значит рано или поздно вернуться можно было, и Майк расценивал это, как возможность выжить. И вытащить за собой столько, сколько сумеет. А для этого надо быть сильным. Как и сказал Нил, оттягивать сроки они смогут еще недолго. Надо есть. Не отдавать больше паек всем этим крохам… И ведь Майк не был из таких добряков, которые в ущерб себе готовы накормить целый мир. Он получал свою еду, и собирался ее жрать. А получилось, что он вроде бы как раз из таких… идиотов. И надо было в этот раз базировать штаб рядом с полями и бараками беженцев?! Там, где Майку приходилось проходить мимо стайки грязных оборванцев, многие из которых даже ему до бедра не доросли. Не верещащие, не играющие, не бегающие. С лихорадочно блестящими глазами и болезненным румянцем на щеках. Вот и отдавал. Завел себе даже поклонников тут. Тьфу ты. И не то, чтобы много отдавал! Просто паек и так был не большим, это Майк был большим. Того, что оставалось, хватило бы вот этой хрупкой Нанабе, но недостаточно для такого, как он. Майк прислонил чуть кружащуюся голову к стене и расслабился. Ждал, когда они уйдут. Он не хотел подслушивать, просто так получилось. Он искал уединения, хотел завернуть в такой темный и пустой коридор, где обычно никто не появлялся. А тут вот они… Нил… к старому другу у Майка было странное отношение. Он его, конечно, не осуждал. Но и заставить себя одобрить его решения ну никак не мог. Хоть и понимал разумом, что Нил из них самый нормальный и делает все правильно. Удивляло то, как этот мрачный ублюдок без стеснения рассказывал бывшей подчиненной о том, что пытается отмазаться от боя. Как так можно, смотреть в глаза женщине (тут ее звание отходит на второй план), и говорить ей – женщине! – что мол: «вот ты за меня повоюй и умри, а я воевать не буду»? Майк понимал почему, и понимал, какие мотивы Нилом движут, но вот этой его жестокой, грубой, без капли стыда прямолинейности он никогда не понимал. Впрочем, Нил всегда таким был. А Нанаба тоже хороша! Жрет это так, будто так и надо! Будто бы даже одобряет Доука, и жалеет его. Все-таки они странные, эти полицейские. Что бывшие, что действующие. Но именно на Нила Майк рассчитывал. Попросил один раз, и замолчал. Ни за что не подошел бы, не написал бы и не напомнил. Но Нил не забыл. Где-то в промежутках между своей беготней и семьей, где пузатой жене надо достать еды, где-то между всем этим он потратил время, разнюхал, нашел… И привез сюда информацию. Майк не захотел видеться с ним лицом к лицу. Потом поблагодарит. А сейчас он просто искал самый глухой и пустой коридор, где никого не было. Сжимая в кулаке смятую записку о том, что ни в одной переписи, ни в одном из городов ни одного из пятерых Захарусов не объявилось. Мать, отец, брат и невестка с племянницей – пропавшие без вести. И теперь их только двое осталось – Майк и бабушка, что жила на севере Розы. Бабушка уже детей иметь не сможет, а Майк разведчик и умрет через несколько дней. Вот и закончился один род. А Нанаба все равно славно пахнет. Даже не смотря на голод. Еще одна мелкая Майкова проблема. Люди от голода болеют. Все до одного. Кто-то серьезно, а кто-то просто слегка: покрывается прыщами, у баб женские болячки всплывают, у людей кишки воротит и пучит, ногти слоятся, ранки медленнее заживают, зубы портятся, изо рта несет... Люди воняли. Все, до одного. Голод вонял. Запах Нанабы тоже сменился, стал немного неприятным, каким-то маслянистым. И все равно казался ему хорошим. Иногда баб в разведке хотелось переловить и прямо дружно отправить к Ханджи. К единственной, кто не воняла чисто по-женски. Точнее… Ханджи всегда попахивала крепко, терпко. Но мылась раньше, чем этот запах перерастал в вонь. А теперь, когда беда пришла, она одна знала что делать, чтобы поддерживать себя, свое здоровье, получать где-то витамины. Ее Моблит тоже не вонял. Зато у них двоих, да и остальных из лаборатории, появилась до отвращения раздражающая привычка – они все жевали какую-то дрянь. И сплевывали. Как коровы, право слово. Но в чем бы ни был смысл, они оставались изнутри целыми, их поры не сочились этим нездоровым запахом. А значит, смысл был. Майк свернул записку Нила, и спрятал в карман. Ладони были влажными, ноздри раздраженно шевелились, голова гудела от голода и дурной вести. Больно было. А с другой стороны – может поймать эту Нанабу и заставить быть рядом? Один запах отвлекает от ненависти и жути. Вот же – стоило почуять ее за углом, как мысли потекли к Ханджи и ее цветочкам, к Нанабе, к болячкам остальных, стерев из головы снова и снова возникающую картину того, как Райли Захарус, здоровенькая девочка, в которой он души не чаял, бежит по улице, визжит и хрустит с хлюпким чавканьем в пасти титана. Он отлично мог представить себе этот звук – он столько раз его слышал! Майк непроизвольно зарычал, согнувшись, и вцепившись в волосы пальцами. Не надо думать об этом. Не стоит. И конечно девица услышала его, и выглянула из-за угла, глядя с испуганным удивлением. Майк знал, что он пугал людей, если злился. А уж сейчас он и вовсе как безумец выглядит со стороны. Наверное. Девушка осторожно подошла ближе, неся свой успокаивающий запах перед собой, как щит. Помогало. Майк глубоко вздохнул и выпрямился. Молча смотрел на нее, а она на него. Только она молчать не собиралась. Прямолинейная и хамоватая девица, она частенько говорила, что думает: - У вас глаза красные, капитан. Что-то случилось? - Семья погибла. Весточку получил. Майк мысленно похвалил себя – голос у него был ровный и обычный. Без всякой там сопливой дрожи. Девушка, вдруг, в одно мгновение превратившись из хамки в принцессу с золотыми волосами и добрым сердцем, всплеснула руками, изогнула брови и скривила губы так, словно сама сейчас заплачет вместо него. Не раздумывая шагнула вперед и обняла его. Глупо это. Сейчас первый порыв пройдет, она смутится, отскочит и будет сторониться его ближайшие недели, если не до самой недалекой смерти. Он ее знал, изучил. Но также знал, что этот порыв ее искренний, чистый, добрый. Она по звериной своей стороне – защитница. Ублюдка, который насилует детей-беспризорников, прирежет. Здорового и сильного мужика, который потерял семью, пусть он сотню раз командир, просто по-человечески обнимет. Конечно, не каждого она так будет к груди прижимать, но Майк первее нее знал, что она к нему по-особенному относится. С ним она этого порыва сдержать не могла, даже если бы попыталась. И не чужие они друг другу. Их всего сотня осталась. Все друг другу семья. Майк стиснул тонкое тело руками, уткнувшись носом в золотую макушку. Славно-славно пахнет. Нанабой и голодом. А голод – воняет. Майк проговорил ей в волосы: - Почему ты тоже не жуешь? - Гхм… что? - Ханджи. Ходит и жует какие-то листики. Ты – нет. Почему? - Потому что мерзость редкая. И есть от нее хочется еще больше. - Жуй. Ханджи плохого не посоветует. Так что жуй. Нанаба чуть отклонилась в его руках, заглянув с интересом в лицо: - А вы? Не хотите это дерьмо попробовать, прежде чем советовать? Майк фыркнул, признавая правоту. Не ответил, глядя в яркие, большие глаза. Приятно ее в руках держать. И пахнет она приятно. Она, ее запах, и разговор о Ханджи. Или молчание. Никаких воплей родной кровинки, умирающей в пасти титана. Никаких больше забот о том, какой Райли девчачий подарок купить, да в деревню выслать… И, как он и говорил – Нанаба осознала, с кем обжимается, вспыхнула, смутилась и отскочила. Пролепетала свое: - Мне очень жаль вашей потери, капитан. Отдала честь и убежала, кусая губу и почесывая наливающееся малиновым цветом ухо. Майк откинул голову к стене, и поглядел в окно на беженцев. Он не хотел подслушивать этот разговор двух полицейских. Они странные. Добрые по-своему. Прямые… «Нанаба, ты должна понимать, что значит этот приказ. И должна понимать, что будут делать те полицейские, которые туда все же попадут. Но у всего этого будет конец. Мой тебе совет – когда люди побегут, а они побегут, режь их. Забудь о титанах, и начинай крошить народ. Так быстрее будет. Может быть вернешься». «Я поняла». Не хотел подслушивать. Не хотел относиться к услышанному вот так – не осуждая. Не хотел размышлять о том, будет он сам резать многих, чтобы вывести нескольких, или нет. Майка донимала вонь, слабость, боль и размышления. Мари подвинула Тому тарелку. Сын, бурчание чьего живота она слышала даже через стол, поглядел на нее точь-в-точь как отец, со знакомой мрачной угрюмостью: - Ты ела? Женщина усмехнулась: - Конечно, ела. Вперед тебя полкастрюли слопала. - Не видел. И скрестил руки на груди, мрачно изучая ее блестящими зелеными глазами. Маленький засранец. Мари вздохнула, сморщилась, проглотила ком тошноты, и сунула в рот ложку с собственным варевом. Быстрее бы прошло два дня! Тогда Нила пустят на склад, и он принесет свежей еды. Женщина погладила свой пятимесячный живот, с не менее мрачным выражением уставившись на сына. Понахватался от отца. Эта их забота, хоть и приносила ей теплое ощущение в груди, порой раздражала. Но они оба, в один голос заставляли ее есть вперед них. Ее персональные защитники. Честно говоря, когда она только начинала жить с Нилом, она никогда не думала, что в ее жизни будет это тепло и нежность. Она думала, что это молчаливый союз двух циников, которым друг с другом удобнее, чем с кем-то другим, или поодиночке. Им было выгодно быть вместе. И приятно, что уж тут говорить – ее муж был горячим парнем, на которого трудно спокойно смотреть, не желая стянуть с него все эти ремни и грубую солдатскую ткань. А теперь он – ее опора. И сын, это сокровище, которое они вдвоем умудрились смастерить, настоящее чудо. Как вырастет, станет таким мужчиной, которого и на свете-то не было. С красотой отца, с характером их обоих, с надменностью матери… Второго она тоже хотела сына. Немного боялась, что родится девочка. Вот что им – троим холодным злодеям, делать с нежной принцессой? Как они смогут вырастить достойную девушку? Добрую, нежную, ласковую? Нет, лучше сын. Она да ее мужчины – непобедимая сила. Мари Доук таращилась в стену, жуя и вспоминая вчерашние слова мужа: - Если я не смогу отвертеться, Эрвин и Кристоф за вами присмотрят. Ты поняла? Ты всегда должна будешь оставаться на связи с ними. Он впервые поднял эту тему. Раньше то, что он никуда не уйдет, даже не обсуждалось. Мари долго лежала, застыв, прижимаясь животом к его теплому боку, и обдумывая свой ответ. Мари была холодным человеком, расчетливым, даже немного грубым. Поэтому ей хватило силы воли обдумать свои слова, не смотря на то, что хотелось орать и драться. И в конце концов прошипела в ночи: - Если ты погибнешь, и кто-то из этих двоих посмеет явиться на порог моего дома, я их лично убью. Ты понял? Нил вздохнул. Мари не знала, что под его раздражением от ее упрямства и страхом за семью, тоже кроется теплое, тихое удовольствие от ее слов. Теплота от того, что жена даже мысли не допускает о том, чтобы принять помощь какого угодно другого мужчины. Это, конечно, дополнительное ярмо ему на шею – в лепешку расшибись, но выживи. Но так же – это лишнее подтверждение того, что он совершил самый важный и правильный поступок в жизни, когда создал семью. Он чувствовал в полной мере, что очень сильно нужен кому-то и любим. С тех пор, как Ханджи Зое служит в разведке прошло семь лет. За это время за ней закрепилась слава железной женщины, восторженной ученой, вечно смешливой девушки с острым языком и не менее острым умом. Безумной, безумной девицы. Про нее говорили, что она всегда орет, всегда смеется, и никогда не плачет. Глупости. Разве она не человек? Правда, она гордый человек, и перед кем попало слюни разводить не станет. Даже не перед кем попало не станет. Ни перед Эрвином, ни перед Майком, а ведь они ей друзья. А вот сама с собой – это можно. Но только ночью, в постели, если не вырубится от усталости. А сейчас – совсем не нужно. Работы воз и тележка впереди, и конца и края этому не видно. Руку свело, и она отложила перо, разминая суставы пальцами. Впечатляющая стопка писем высилась перед ней, а сколько еще надо написать! И как славно, что у нее есть умница Моблит! Единственный, кто не отказывал ей в чем-то действительно важном! И сколько же он личного времени потратил, вырисовывая чертежи и схемы ее проектов! А ведь мог бы и отказать… Но нет – он с упрямством продолжал работать вместе с ней, не смотря на четыре месяца каждодневных поражений. Они разработали и расписали планы навесных теплиц. Они придумали схему по использованию поверхностей стен для посадки дополнительных растений так, чтобы эти посадки не мешали и военным целям. Сотня и сотня разных проектов по разумному использованию территорий, количества людей, ресурсов земли. Она писала убедительно. Чертежи Моблита были великолепны – четкие и понятные. Гениальные! Но этого не хватало. Им отказывали. Некоторые доклады возвращались даже не распечатанными. Хорошо хоть командор не запрещал ей писать в столицу. Как-то пару месяцев назад предложил ей плюнуть, когда принес очередной вернувшийся доклад, но посмотрел ей в лицо и разрешил готовить следующий. У них прекрасный командор! И пусть каждый раз все повторяется, но рано или поздно один из этих проектов попадет к нужному, умному человеку, и он успеет убедить короля и дворян раньше, чем откроются ворота, и погибнет столько людей. Ханджи успеет! Она сможет! Этим людям не нужно умирать. Нет нужды! И она обязательно это объяснит. За спиной скрипнула дверь, и вошел Бернер. Парень держал в руках стопку писем. Протянул ей с виноватым видом, словно заранее зная, что там будет. Ханджи пробегала глазами строчки, и отбрасывала письма одно за другим: - Отклонено, отклонено, отклонено… Миф о том, что Ханджи Зое никогда не плачет – глупость. И о том, что она всегда смеется – тоже. Но вот в то, что она безумна, вполне можно поверить. Ее руки безвольно падают на колени, все еще сжимая стопку с уведомлениями о том, что ее проекты отклонены. Но это недолго, это всего пара секунд. А потом она с воплем одним движением смахивает со стола и проекты, и написанные прошения, и чернильницу, и перо и карандаши и… Моблит мгновенно бросается к беспорядку, и промокает чернила чистыми листами и тряпкой с края стола. Спасает проекты и письма… замирает, стоя на коленях и морщась от боли в пустом желудке. С недавних пор у него постоянно болит живот, но он не идет к медикам. Зачем? Он и сам биолог. Ханджи издает странный, пугающий его звук. Будто плачет. Он хочет повернуться, но она не позволяет. Вдруг садится рядом, и прислоняется своей спиной к его спине, от чего Моблит замирает, как истукан. Он чувствует, как ее плечи слегка дрожат, но ничего не делает с этим. А потом девушка трется затылком о его лопатку, и тихо говорит: - Прости. Ты столько сделал, а все без толку. Мне даже стыдно… Моблит, он пусть флегматик, истукан и молчун, но у него есть свои чувства, и привязанности, и страхи, и горести. И есть те, кого он считает близкими, кого уважает и о ком очень переживает. Пусть он сам не знает, по-братски, или по-мужски. Поэтому он поворачивается, и обнимает ее, забавляясь про себя над тем, как нелепо они смотрятся – два солдата на полу посреди бардака. И немного наслаждаясь тем, какой маленькой и совсем не стальной и не страшной она кажется, когда так доверчиво прячется в его руках. И тихо радуется тому, что знает, как ее поддержать: - А я хотел вас попросить попробовать еще раз. Я понимаю, что вам уже надоело возиться с этими упрямцами, но я сам хочу попробовать еще раз. Я наивный, да? Ханджи хихикает тепло в шею и глухо отвечает: - Наивный… ха! Ну вот зачем на себя берешь и принижаешься, а? Я наивный, я дурак, я тихоня… прям стукнуть хочется. А вот это его напугало, заставило напрячься, сжаться: - Ханджи… - Ты лучший. Самый лучший из моих знакомых. Вставай! У нас много работы! Ханджи смеется. Ханджи упрямо идет к цели. Она стальная, она решительная. И она никогда не плачет. И это правда. Пусть она пытается спасти тысячи жизней, а ей не позволяют этого, она… она просто не одна. И это много значит, пусть она и не до конца понимает, что же именно он… Это. Что именно это значит.