Они из сказок: принцессы, рыцари, разбойники.

Мари остановилась, округлив глаза и прислушиваясь. Из кабинета мужа повторился привлекший ее внимание звук – грубоватый, сухой смех. Женщина приоткрыла дверь, заглянув внутрь с удивлением. Нил хихикал, сидя за столом и прикрыв глаза ладонью. На секунду задержав внимание на любимой улыбке, которую даже она не так уж часто видела, Мари проскользнула в кабинет. Почувствовав ее присутствие, он убрал руку от лица, с широкой ухмылкой сообщив: - Кто бы ни решал это все там, у трона, чувство юмора у него охеренное. - Ну? Мари присела на диванчик, где меньше года назад восседал капитан Захарус, и налила себе воды из графина на столике. Хотела хорошенько приложиться, но Нил быстро обошел стол и отнял у нее стакан. Мари надулась, но ничего не сказала. Они с сыном контролировали количество выпиваемой ею воды, чтобы у нее не отекали ее бедные ноги. Проводила взглядом стакан, из которого он отпил вместо нее, и повторила вопрос: - Ну? - Раз я не пошел в бой, так мне придумали другое занятие. Чтобы я непременно поучаствовал. Меня посылают арестовать Шадиса. Мари скрестила руки на груди, напряженно выпрямившись: - Как продвигаются поиски засранца, который так тебя не любит там? - Вяло. Тьфу ты! Мари знала, что он улыбается только для того, чтобы не заорать. И все равно вздрогнула, когда муж швырнул пустую кружку через комнату. Проследила за ним взглядом. Как педантично и деловито он уселся обратно за столом. Будто и не его тело только что вспыхнуло от сдерживаемой агрессии. Ему было тяжело. Арестовать человека, который и ему самому когда-то был хорошим командиром. И то это отходит на второй план. Арестовать человека, который только что вернулся из ада. Смотреть в глаза ему, его семье, оставшимся разведчикам. Но самое важное, может и не для него, но для нее точно – ему придется стоять с прямой спиной перед ними, игнорируя осуждение за то, что женился на ней, и бросил их. Женщина прошла к нему, встав рядом и пробежавшись пальцами по волосам. Нил повел головой следом за ее рукой. Жестом привычки – он привык отвечать на ее ласку. Раздраженным жестом – не время для нежностей. Мари немного подумала, а потом ответила: - Мы ничего не можем с этим поделать. Я знаю, что ты – это лучший вариант для него. Ты позаботишься о том, чтобы все было… правильно. Каждый должен делать свою работу. И пусть они все скажут спасибо, что это ты. Такая твоя доля – облегчать там, где можно. Поэтому иди, и делай дело. Я тебя за это и уважаю. Нил фыркнул. Тот самый, короткий звук, в котором отображается и раздражение, и усталость, и «не подлизывайся», и готовность согласиться, и жалоба, и благодарность за поддержку. Мари улыбнулась краешком рта, и, решившись, проговорила: - Я бы… в другое время я бы уселась на этот стол, и просто развела бы ноги, но не уверена, что это будет очень соблазнительно с моим пузом. Нил чуть дернул головой, приподнял ладонь, быстрым, но мягким жестом погладив ее живот: - Не сейчас, Мари. Она тихо и немного разочарованно уточнила: - А когда? Через пару недель, когда разберешься с Шадисом? Нил предупреждающе протянул ее имя: - Мари… погоди. Тебе, правда, очень надо? - Я беременна и меня в данный момент не тошнит. Да, мне надо. Нил покосился на нее, с едва заметной лукавой усмешкой, а потом… а потом рассмеялся, уткнувшись мордой в стол и попытавшись зажать смех ладонями. - Что? - Прости… нет, ничего… ха-ха! - Нил! - Я представил… - Нил указал пальцем на стол, снова приглушенно заржал и замотал головой, - я… прости… - Как я вскарабкиваюсь на стол и пытаюсь быть соблазнительной? - А-ха-ха! Я не хотел! Извини… х-ха! Мари звонко и весело рассмеялась в ответ, наклонившись к самому его уху, и вкрадчиво сказав: - Очень смешно. Ты посмейся. А я пойду в комнату, улягусь поудобнее, и буду совсем не соблазнительной… зато с сиськами. И, прижавшись для эффекта большой грудью к плечу встрепенувшегося мужа, была такова. Моблит сам себе не мог поверить, но он был обижен. Вообще-то это не в его характере. А поди ж ты… И все равно обидно! Он, конечно, в герои не лез, не хотел себе такой славы и так далее. Но он действительно много сделал в этот раз. И гордился он вовсе не тем, за что его хвалили другие! Не той жестокостью, на которую он пошел, едва не прокусив себе губы. Кто может знать, чего ему стоило тогда слышать эти вопли раненных, и не убить их? Чего стоило тащить их, глядя в живые глаза, в понимающие глаза. Подтверждать: да, именно так я с вами поступлю. Это было временем откровения для него. Он не считал себя плохим человеком до этого. А оказалось, что он может быть каким угодно человеком ради одного единственного другого. Вернее… он хотел верить, что если поставят тысячи с одной стороны и капитана Ханджи с другой, и скажут ему выбрать сторону, которая погибнет… Он хотел верить, что даст Ханджи умереть ценой жизни тысяч людей. В конце концов – именно для этого каждый из них и пошел в разведку. Это и ее решение тоже – умереть за них. Те же, кого он так жестоко положил на линию атаки, были обречены. Он все сделал правильно. Его к медали приставляют, настолько правильно он поступил. Но кто бы знал, что это все ради призрачной надежды, такой глупой и даже детской: на меня – идите на меня, и оставьте ее в покое. Нет, он не пытался спасти ее. Это было невозможно там, он это понимал. Он пытался дать ей пожить еще немного. Это было жестоко и по отношению к ней тоже с его стороны. Что это за лишняя жизнь, лишние секунды? Они были бы хороши, если бы были наполнены радостью. Но там были только крики, страх, кровь и смерть. И все равно он не мог смириться. Он отчаянно желал выцарапать ей все возможные лишние секунды жизни. И отдал за это все, что у него было. Собрал все свои силы, напряг мозг так, как никогда в жизни, душу продал, став извергом, и в конце концов только чудом выжил сам. А она не ценит… Нет-нет, это тоже ужасно звучит! Он ни в коем случае не хотел, чтобы она ценила это по-человечески и была благодарна. Он прекрасно знал свое место и разницу между ними. Одним словом… он знал ту единственную грань ее одобрения, на которую мог рассчитывать. И делал все, чтобы именно в этой, доступной для него грани, он был самым лучшим, самым идеальным. Он так тяжело работал для этого! Он хотел, чтобы она оценила его, как командир. Как солдат он поступил правильно. Как солдат он был превосходен. Она должна быть довольна его навыками, соображалкой, маневренностью, рвением, умением расставить приоритеты, боевыми навыками. Он был хорошим солдатом. Солдатом, проходящим службу под командованием капитана Ханджи Зое. Ей есть, чем гордиться. А она только хмуро смотрит, не разговаривает с ним, и старается не оставаться с ним наедине. Хорошо хоть один раз сказала почему: «ты охуел думать, что я приму твое блядское, смертельное самопожертвование, как какой-то шикарный дар на алтарь науке, где символом выступит моя ебанная жизнь». И он был обижен. Потому что не ей решать, за что ему хотеть умереть. Она может приказать ему умереть, и он сделает это – он солдат. Но она не может влезть ему в голову, и указывать, за что ему хотеть жить и умирать. Это его личное! Он никогда не ставил личное впереди присяги, когда он был при исполнении, но там… Там была другая ситуация. Каждый остался наедине с собой. Так что - да! Теперь он был обижен! - Командир! Ну, встаньте уже, а? Вас там в каждой забегаловке ждут, я все рассказал, как и обещал! Я вот только понять не могу, почему вы титана, как бабу любимую зажать в объятьях можете, а с постели встать не можете? Гергер даже как-то детски-обиженно поглядел. Для того, кто мужественно пил третий день подряд, едва-едва прерываясь на сон, он был на удивление адекватен. Да, говорил немного плаксиво – так то с любимым командиром. Да, слегка пошатывался, так он солдат – ему уроки маневрирования на пользу. Ни один разведчик не упадет спьяну, пока не потеряет сознания! И пованивал, небритый, растрепанный и с красными глазами. Ну так это совсем мелочи. Майк перевернулся на спину, лениво уставившись в потолок и со спокойной улыбкой ответив на вопрос: - А это потому, Гергер, что у нас с тобой посттравматический синдром. Ты пьешь. Я лежу. Как-то так. - Ага. Все верно командир. Гергер, светлый, добрый парень, как всегда встречал все неприятности со смехом. Улыбался и теперь, когда наклонился над командиром, опираясь рукой на изголовье кровати и обдавая перегаром его лицо: - А еще у нас от разведки одна тетушка Элза осталась, да нас одиннадцать рыл. И военных психологов, которые придут и объяснят, в чем наша проблема, у нас нет. А Рэйна я во второй раз из петли вытащить не успею. И Нанаба слишком верткая, чтобы я ее успевал ловить и в койку укладывать. Майк широкой ладонью убрал от себя потасканную рожу, но с любопытством один глаз приоткрыл: - А эта-то куда скачет? Тоже в петлю? - А хер ее знает. Бухать не идет, а остальное мне не интересно. Майк помолчал, а Гергеру стало слишком скучно. Его ждали кабаки. Он еще не каждый в Тросте посетил. Парень ушел молча, не прощаясь. Нанаба осторожненько выглянула из-за угла, проверяя, нет ли поблизости Гергера, Бернера или Ханджи. Никого. Хорошо. Девушка метнулась к колодцу, набирая два ведра воды – довольная собой донельзя, и даже немного улыбавшаяся. Правда ее немного разбирала досада, что тащить она может только по одному ведру. Она еще не привыкла пользоваться левой рукой так, чтобы рефлекторно не задействовать мизинец. Если сжимала кулак, то палец напрягался и дарил ей острую, вышибающую дух боль, вместо уже привычной ноющей. Когда она притащила первое ведро к топкам и повернула назад, столкнулась нос к носу с тетушкой Элзой, которая тащила второе ведро. Сухонькая старушка была ворчливой, склочной, суровой. Честно говоря, раньше Нанаба вообще не понимала постоянного присутствия этой женщины в разведке. По ее мнению гражданский обслуживающий персонал нужен был здесь лишь время от времени. А теперь эта жутковатая, сварливая женщина оказалась такой… такой… как мама. Собственную маму Нанаба помнила плохо, и представление о мамах в целом имела слабое. И все равно. Только она одна, слабенькая и маленькая, выхаживает одиннадцать сильных человек. Двенадцатый, Шадис, на попечении семьи до ареста. А остальные… потерянные люди, которым не за кого ухватиться, кроме нее. Хвататься друг за друга они тоже не могут, потому что… Ну, Элза не видела того, что видели они. А им друг другу даже в глаза смотреть больно. Поэтому Нанаба и хотела ей помочь. Больше всего на свете она не любила чувствовать себя беспомощной и бесполезной. И пошли все увещевания докторов куда подальше – мизинец, это вам не откусанная рука. Это мелочи. Сама-то она на ногах стоит, руки есть. Ну и что, что живот по-прежнему, как и все последние месяцы, сводит от голода. Это у всех. Ну и что, что ей через пару недель во дворец к награждению ехать. Наградят любую – и усталую, и с мозолями на руках. Она не дворяночка, чтобы белоручкой быть. И уж конечно она не может оставить старушку таскать тяжелые ведра одной. Да и приткнуть себя некуда. Ханджи остановила работу лабораторий. Из ее подразделения осталось трое – Нанаба да Моблит с Рэйном. Сама она пропадала с Эрвином, что-то там делая с документами. Моблита посадили в кабинет самой Ханджи, и он буквально ночевал там, зарывшись с носом в какие-то бумаги. После того как проспал целые сутки, конечно же. Остальные вернувшиеся разведчики были распущены в увольнительные на неделю. Нанабе некуда было идти. Как и Рэйну, но тот не горел желанием помогать. Молча выполнял свою часть работы – кашеварил себе в опустевших столовых. Там же и повеситься попытался. Нанаба же свой ужас направила в другое русло. Чтобы не спать, чтобы не замирать, когда вдруг накатывает, ей нужно было работать. Если бы ее не пытались с таким упорством остановить! Вот и теперь тетушка осторожно поставила ведро и уперла руки в бока, жестко обращаясь к девушке: - Ты мне скажи, ты когда себя угробишь наконец, мне с твоим телом что делать? Нанаба хмуро уставилась в ответ. Но молчала. Она наконец-то поняла, почему ходит такая молва, что родителям трудно перечить. Казалось бы – вот они слова, она может постоять за себя! – а какая-то внутренняя робость нашептывает, что ее оправдания слабые и детские, и тетушка все равно знает лучше. А Элза продолжала с издевательским: - Я же тебя не унесу. Мне же придется их позвать. И пусть на твое тело смотрят. А если Рэйн успеет, то вас рядышком на столе положат. И будут смотреть. Они же как раз мертвецов не видали. Им же мало всем. Им же надо показать, что раз вы вернулись, это не значит, что все равно не подохнете. Нанаба спрятала лицо в ладонях, с отвращением чувствуя, какая крупная дрожь бьет ее тело. И слова Элзы продолжали бить больно: - А и правильно. Угробься. Я вас потом одного за другим либо похороню, либо в «добрый дом» отправлю. Ты этого хочешь? Ну? Чего ревешь? Ты ж сильная, ты ж все можешь. Чего ревешь-то? Моблита своего жалко? Что мальчик труп твой таскать будет? Или что увидит живот вспухший от голода? Или ребра, когда переодевать будут? Или врача жалко, которого уволят за то, что в общем-то здоровую девицу не выходил? Или даже казнят, ведь он ни много ни мало ветерана войны угробит. Так? Поэтому ревешь? Или себя жалко? Нанаба не выдержала, заорав без контроля, без задней мысли, без сожалейний: - А что мне делать?! Что?! Элза открыла рот, чтобы ответить, но тут с порога раздалось сиплым с непривычки голосом: - Лейтенант. За мной, шагом марш. Капитан Захарус перегораживал вход, практически закрывая солнечный свет. Девушка неуверенно, семенящей из-за слабости походкой приблизилась, сжалась под его пустым темным взглядом. И буркнула недовольно, робко, словно оправдываясь: - Я просто хотела помочь… Элза фыркнула, но Нанабу проигнорировала, поглядев в лицо капитана: - Встал, наконец? Еще один. Здоровенный мужик, а ведра для меня больная девочка таскает. А этот, как дитя, будто в первый раз мертвеца увидал. Страдает он. Не хочет он ничего. Тьфу на тебя, рыло ты бородатое! Майк осторожно отодвинул Нанабу с дороги, молча приближаясь к старушке. Навис над ней, хмуро изучая. Та в ответ свирепо смотрела. Нанаба медленно обмирала, не зная, чем это кончится. А Майк тихо проговорил: - Ты прости. Я себе плечи чутка своротил там, но теперь поправился. Я сейчас девчонку спать уложу. А потом весь твой. Идет? А дальше Нанаба наблюдала удивительную картину того, как морщинистое лицо старушки сморщилось, будто она собиралась заплакать, но и от улыбки тоже. Бабушка обняла Майка, прижавшись щекой к его груди, и тихо пробурчала: - Вот и славно. Вот и молодец, маленький. А эту к кровати привяжи, так надежнее будет. Нанаба семенила за ним, как больной кутенок. Вся она была потухшая. Видно же, что болеет и ослабла. И мало было этой тощей, длинной фигуры, так еще и волосы ее короткие, которые оголяли беззащитно шею. Все это делало ее похожей на подростка немного. Тонкого, ломкого, робкого. Майк хотел ее защищать. Понимал почему – он большой, она мелкая – инстинкты зверя нельзя отодвигать на задний план. И под впечатлением он ее вида так просто забыть, что она одна из самых сильных людей, что вообще на свете существуют. В ней такая сила, которая позволила ей пройти все это, выжить, выбить себе жизнь. А защищать все равно хотелось, да. Глупо. Неподалеку от корпуса он остановился, достав самокрутку из кармана: - Покурим. Сядь. Погрейся на солнышке, тебе полезно. Вот-вот истаешь, такая белая. Он закурил, с довольством наблюдая, как она послушно села. И куда хамство подевалось? Туда же, куда Гергерова трезвость? Странно это – понимать, какой кошмар у нее внутри творится, и сколько она пережила, когда выглядит она при этом как ребенок. Вот совсем ничего женского не осталось, даже запах от слабости притупился. Не женщина она. Дите. Дите это на него смотрело огромными глазами, в которых до боли открыто было видно, скольких она убила в этот раз. И Майк пожалел, что он тогда, в коридоре, когда подслушал их с Нилом диалог, не сказал ей, что не нужно майора слушать и убивать людей. Ведь хотел тогда сказать! Не бери на душу, и так помрут… Простые же слова – и почему не сказал? Да, судя по убитому Моблиту, не ей одной надо было те слова говорить. И чего теперь делать с ними? Как в следующий бой вести, если разведку не распустят? Он не заметил за размышлениями, как Нанаба поднялась. Повернула его к себе за плечо. Оказалось, что она близко стоит совсем, почти лицом к лицу – поцеловаться можно, так близко. Он рефлекторно выдохнул дым, а она, вместо того чтобы отстраниться, как положено некурящему, втянула его в себя глубоко. Почти весь вдохнула. Майк выгнул бровь в удивлении, а девица дальше развлекалась. Провела хрупким пальцем по его щеке, уголок губ задела. Смотрела так серьезно, внимательно, без улыбки. Изучала. А потом поцеловала все же. Ну а чего иначе так близко стоять? И прижалась-то так доверчиво, по-детски. Не соблазняла, а просила защитить. «Будь рядом со мной, большой и сильный. Пожалуйста. Поцелуй меня, чтобы я почувствовала себя соблазнительной и интересной, чтобы было чем отвлечься. И чтобы я не боялась засыпать». Выбрала его, потому что это же нелепо – такой как он, и такая как она. Они друг друга раздражали. Они были разные. Такая парочка… удивила бы достаточно, чтобы можно было забыться, размышляя о них перед сном, а не о кровавом поле с мертвецами, которому конца и края не видно. И целует-то как сладко. Медленно, так настойчиво и грубо. Не первый поцелуй влюбленных. Специальный для запала поцелуй. С широким мазком языка, с покусыванием его губы, с нетерпеливым, слабым подергиванием прядок его волос пальцами. Майк отдергивает голову – с его ростом этого достаточно, чтобы пресечь любое поползновение. Ладонь кладет ей на затылок, прижимает ее голову к плечу, теперь пребывая в смущающей растерянности. Глазами видит подростка, а к себе прижимает женщину. И нюхом тоже женщину чует. Вот что ей сказать? Майк прочищает горло и негромко говорит: - Так. Значит, чтоб не страшно было, меня можно и словами попросить. Вечером приду, буду рядом, пока не уснешь. Спать со мной не обязательно для этого. И учти. Я не сплю с бабами, которым силенок не хватает мне по роже залепить в случае чего. Нанаба застыла в его руках, как каменная стала. Потом ответила: - Самая длинная речь от вас на моей памяти, капитан. - Коли целуешь, можно Майком звать. И на ты. - Странный ты, Майк. - Как поправишься, вернемся к этой теме. Девушка чуть лукаво покосилась, со слабой искрой интереса: - А если я не захочу? - А я уверен, что не захочешь. И отодвинул от себя, не глядя ей в лицо. Неправильно это. Все неправильно, а это так тем более. Хоть и естественнее некуда. Но вот обещание придется исполнить. Майк исполнил обещание. Нанаба и не ждала этого, но он действительно пришел вечером. С чуть влажными волосами, свежевыбритым лицом. Глаза у него по-прежнему были уставшими и какими-то отстраненными, спокойными и не живыми. Она его, в общем-то, потому и поцеловала. Он одним видом дразнил. Его и раньше-то хотелось расшевелить, растормошить. А теперь тем более. Либо трепать за плечи и орать: оживи, оживи, оживи! Либо еще что-то из рядя вон выходящее сделать. Она и сделала. Только не сработало. Непохоже, чтобы он хоть на секунду взволновался, удивился или проникся. Но тогда выдал длинную речь. А сейчас – пришел. И так это было по-домашнему. Уютно. Нанаба редко чувствовала, что ей уютно. А теперь вот – неплохо. Молчали они славно, и тепло от него шло такое хорошее. Он уселся в ногах на постели, мягко поглаживая ее голень поверх одеяла. И ее маленьким ступням, которые вечно мерзли, наконец-то стало тепло от его бедра. А потом она задремала, крепко обнимая подушку. Расплакалась снова. Только теперь не было страшно. Потому что она была в комнате не одна и темная пустота не обступала со всех сторон. Теперь он ее отводил широкой спиной. И укрывал ее голову широкой ладонью, пересев чуть повыше. Можно было поспать, ведь она в безопасности.